Пациент особой клиники
- -
- 100%
- +
В этом месте, где общая сонная артерия разветвляется на сосуды, идущие к лицу и мозгу, в кровотоке часто возникают завихрения, приводящие к отложениям извести и жира. Такая картина чаще всего наблюдается у людей пожилого возраста. А вот у Трамница, обращавшего большое внимание на правильное питание, несмотря на мускулистое и хорошо тренированное тело, в его двадцать восемь лет через нежно-розовые стенки артерии уже начали поблескивать светло-оранжевые отложения, которые Фридеру и предстояло осторожно удалить.
– Почему бы этой свинье прямо здесь и сейчас не понести заслуженное наказание? Так вы думаете, не так ли? – между тем продолжал изгаляться Трамниц.
«Нет, я думаю о Тилле Беркхоффе и о его отчаянной просьбе спасти тебя, сукина сына», – мысленно ответил ему Фридер.
Маньяк улыбнулся, ведь он находился в полном сознании. Дело заключалось в том, что во время столь сложной операции общий наркоз применять было нельзя и ее позволялось осуществлять только под местной анестезией, чтобы держать неврологические функции пациента под постоянным контролем. А в таких условиях, к сожалению, заткнуть рот этому ублюдку не представлялось возможным.
– Пожмите мне руку! – велела врач-анестезиолог Андреа Шильф, чтобы наряду с мимикой проверить также моторику пациента.
Между ней и Фридером была натянута зеленая операционная ткань, позволявшая им держать зрительный контакт друг с другом: Шильф наблюдала за Трамницем с левой стороны, а сам Фридер занимался правой сонной артерией. Он установил похожий на канцелярскую скрепку золотой зажим на главном ответвлении, и в этот момент у него мелькнула мысль и прямо-таки зачесались пальцы от желания совершить непоправимую ошибку.
Фридер, конечно, понимал, что такие мысли неэтичны, но он тоже был человеком. Буквально перед самым звонком Беркхоффа его посетила мысль, что ничего плохого не будет в том, если у него во время хирургического вмешательства «случайно» соскользнет рука. Никто не стал бы лить слезы по этому негодяю. Наоборот! А вот если операция прошла бы успешно, то в этом случае «зверь-инкубаторщик», как окрестила пресса этого мучителя детей, еще много лет находился бы на попечении государства, являясь своеобразной миной с взведенным часовым механизмом для сокамерников и представляя собой угрозу для многих семей в случае побега.
Между тем Трамниц продолжал его провоцировать.
– Забудьте о вашей клятве Гиппократа! – говорил маньяк. – Думайте лучше о том, что я сделал с детьми, Фридер!
– Успокойтесь! – сказала врач-анестезиолог.
Однако ее призыв на Трамница никак не подействовал.
– Знаете, – заявил он. – У меня всегда с собой были вещи для переодевания. Как для мальчиков, так и для девочек. Причем разных размеров. Эту одежду я хранил в специальной сумке в багажнике. Мне хотелось быть готовым ко всему. Как только дети оказывались в моей машине, я их переодевал, чтобы в случае объявления немедленного розыска невозможно было бы быстро опознать ребенка. Часто эти сосунки, думая, что с ними играют, меняли одежду сами.
В груди Трамница послышался булькающий звук, напоминающий смех.
– Когда они оказывались в инкубаторе, то так уже не думали.
«О боже! – подумал Фридер. – Из его слов следует, что жертв было гораздо больше двух!»
Между тем маньяк продолжал откровенничать:
– Я сам построил инкубаторы. Гораздо лучшие, чем те маленькие ящики, которые были в нашем распоряжении в Вирхове.
Здесь Трамниц вздохнул так, как будто предавался воспоминаниям о днях прекрасно проведенного пляжного отдыха.
– Да, мои инкубаторы были гораздо лучше. В них я мог делать с детьми все, что угодно, – гладить, кормить, менять подгузники. Настоящее воплощение мечты.
– Сейчас я разделю кровоснабжение, – громко сказал Фридер, начиная, таким образом, отсчет самых критических в операции двадцати минут.
С момента расшивания правой ветви от Y-образного разветвления никаких неточностей допускать было нельзя – от этого зависело снабжение кровью мозга.
«Больного мозга психопата», – подумал Фридер.
– Так могло продолжаться вечно, – продолжал разглагольствовать Трамниц. – Если бы я только не тронул эту шлюху. Однако мамаша начала собственное расследование и была близка к разгадке моего трюка с посылками. И тогда голоса приказали мне ее убить.
«Голоса, так я тебе и поверил», – мысленно отреагировал Фридер.
Он никак не мог взять в толк, почему психиатры и судьи так легко купились на эту явную ложь. Трамниц, без всякого сомнения, был одержим, но никак не мифическими невидимыми силами, которые якобы управляли его мыслями. Он был одержим жаждой убийства. И его место было не в психиатрической больнице, а в тюрьме. Или, еще лучше, в сибирском трудовом лагере.
Фридер прикрыл глаза, затем снова открыл их и взял поудобнее скальпель.
– Если бы я более аккуратно избавился от ее тела, то меня никогда бы не поймали. Такие вот дела. Ерунда какая-то, не правда ли?
Тут Фридер посмотрел на старшего врача Хопфа, который предостерегающе покачал головой, как бы говоря: «Не торопись и успокойся. Не допускай ошибки. Негодяй этого не стоит».
Едва сдерживаясь, чтобы не допустить непоправимой ошибки в проведении операции, Фридер все же сказал:
– Послушайте, я пытаюсь спасти вам жизнь. Почему бы вам взамен не проявить немного порядочности и не признаться во всех своих делах родителям, которым вы причинили так много боли и страданий?
– Если я не ошибаюсь, то вы намекаете на мою фигурку Люка Скайуокера, верно? – спросил Трамниц.
– Если уж вы выставляете свои трофеи открыто, то могли бы и признаться.
– О каком трофее речь? – хихикнул Трамниц. – Полиция постоянно спрашивала меня об этой фигурке, вот я и раздобыл себе одну, чтобы хотя бы знать, как она выглядит.
Фридер вновь посмотрел на своего ассистента, и тот, снова покачав головой, сказал:
– Перестань. Сейчас не самое подходящее время для уговоров.
Тогда Фридер тяжело вздохнул и, обращаясь к маньяку, произнес:
– Хорошо. Это действительно не имеет смысла. Просто закройте свою грязную пасть, пока мы работаем.
Однако в ответ Трамниц громко рассмеялся. Его шея пришла в движение, не позволяя сделать аккуратный надрез.
– А то что? Вы повредите мне гортанный нерв, как Флориану Бродеру?
Услышав такое, Фридер застыл как вкопанный.
«Как, черт возьми, Трамниц мог узнать об этом? – подумал он. – Это имя в прессе никогда не упоминалось. Ах да, он же, как и я, когда-то работал в Вирхове».
Слухи в этой клинике расползались быстрее, чем в Фейсбуке.
– Безобидное вмешательство в щитовидную железу, – продолжал между тем Трамниц. – Но в результате Бродер заработал двойной паралич голосовых связок и вынужден остаток жизни провести под аппаратом искусственной вентиляции легких. Я правильно говорю? А все потому, что накануне ночью вы, как всегда, заглянули на донышко бутылки.
– Не обращай на него внимания, Хартмут. К сожалению, мы не можем заставить его замолчать, – прошептал Хопф, но Трамниц его услышал.
– Хартмут? – рассмеялся он. – Я думал, что коллеги зовут вас «Фридер-вермут». Это прозвище вы вполне заслужили. А вермут вам нужен, чтобы придать себе храбрости, которой у вас не хватает. Кстати, а как сегодня? Тоже махнули стаканчик?
– Сейчас вы это узнаете, – яростно прошипел Фридер и рассек ему сонную артерию.
Глава 11
Патрик ВинтерВонь, исходившая от Патрика, участникам родительского собрания, сидевшим на детских стульчиках, явно не понравилась. При его появлении одни из них, задыхаясь, широко открывали рот, другие отворачивались, а одна мамаша в вышитом цветочками кардигане, чей сын Эмиль ходил в так называемую «Солнечную группу», зажала нос.
Сам он запаха бензина уже не чувствовал, хотя и вонял, как бензоколонка, а может быть, еще хуже. И этот запах не смогли заглушить даже ароматические свечи, горевшие на полочках перед пестро размалеванными окнами.
– Добрый вечер! Не желаете присесть? – спросила старшая воспитательница Виктория.
Она была единственным обратившимся к нему человеком из числа присутствовавших. С момента, когда на входной двери он ввел код, который знали все родители, говорить приходилось только ему.
– Прошу прощения, прошу прощения, – как заведенный, повторял он, войдя в актовый зал, который обычно использовался для проведения различного рода мероприятий.
Сегодня же он сам стал предметом обсуждения среди круга лиц, насчитывавшего около пятнадцати человек, вздрогнувших при его появлении.
– Вы, конечно, не ожидали настоящего привидения? Верно? Я имею в виду, что на празднике Хеллоуина вряд ли кто-нибудь из вас сможет быть похожим на меня, – делано рассмеялся Винтер и провел рукой по пропитанным дождем и бензином волосам.
Он оглядел присутствовавших и заявил:
– Ну, ну, бросьте! Что случилось? Почему такие озадаченные лица? Ваши дети все еще живы!
С этими словами Патрик вынул из кармана брюк зажигалку и с вытянутой рукой застыл, как статуя Свободы. Никто не встал. Все буквально оцепенели. Только Виктория потянулась к телефону, видимо, чтобы вызвать полицию, но это его вполне устраивало.
– Каждый из вас наверняка думает, что сегодня было бы гораздо лучше остаться дома, не правда ли? – обратился Винтер к родителям. – Лучше бы послушали своих хныкающих детей, которым гораздо больше понравилось бы переодеться и вместе с вами принять участие в празднике. Но нет! Маме и папе требовалось идти на родительское собрание! И кто только составил такой дурацкий план? – Тут он подмигнул одной из воспитательниц по имени Соня и продолжил: – Я имею в виду, что глупо было назначать собрание именно на тридцать первое октября. Это каким же идиотом надо быть?
Патрик коснулся влажного лба, на мгновение умолк, а затем заявил:
– Сегодня не следовало бы обсуждать вопрос, могут ли дети взять с собой свои игрушки или сколько сладостей разрешено хранить в хлебном ящике. Сегодня надо изгонять неприкаянные души умерших. Блуждающую душу моего Йонаса. Да и мою собственную.
Он судорожно сглотнул, закашлялся и продолжил:
– Что ж, дорогие родители! Вы поступили глупо и не переоделись. Пришлось мне сделать это за вас, и вот я здесь. Как живое доказательство того, что зло действительно существует и что дети могут умереть. И не только в сообщениях по телевизору и в газетах, а здесь, в Берлине, прямо у нас на глазах.
В этот момент большинство родителей отвели взгляд от Патрика. Они были озадачены, шокированы и напуганы. Причем не только женщины, но и мужчины.
Не обращая внимания на их реакцию, Винтер произнес:
– Мне очень жаль, что пришлось нарушить вашу идиллию и внести сумбур в ваши представления об идеальном мире. Посмотрите на меня!
Патрик перешел на крик, обращаясь главным образом к парочке геев, воспитывавших приемного ребенка, бабушке одного из воспитанников, пришедшей на собрание вместо работавших родителей, и, конечно же, к образцовой супружеской паре вертолетчиков. Последние пришли вместе, чтобы всем показать, насколько важен был для них вопрос воспитания потомства, и сидели, словно в школе, разложив блокноты на коленях, как будто бы на этом собрании могли сказать о чем-то очень важном, что обязательно требовалось записать.
Глядя на эту образцовую супружескую пару, он воскликнул:
– Пометьте же себе заглавными буквами: «ВАМ ПРОСТО ПОВЕЗЛО!»
Патрик прокричал это, брызгая слюной, и потряс правой рукой с зажатой в ней зажигалкой.
– То, что случилось со мной, могло случиться и с вами! – не сбавляя тона, продолжил он. – Думаете, что вы непогрешимы? Тут вы ошибаетесь! Поэтому я не вижу другого способа…
– Господин Винтер! – перебила его Виктория.
Кроткий голос этой шестидесятидвухлетней воспитательницы сбил с толку Патрика, и он внимательно посмотрел на нее. Она, как всегда, была одета в оранжевое платье, однако из-за погоды в этот вечер сменила свои балетки на прорезиненные туфли.
– Не хотите присесть? – как ни в чем не бывало продолжила Виктория, указывая рукой на свободный стульчик.
– Нет, нет. Я просто хочу…
Увидев протянутый ему мобильный телефон, он запнулся, подумав: «Она хочет, чтобы я поговорил с полицией?»
Однако Патрик ошибся.
– У телефона ваша жена, – проговорила Виктория.
Тут ему пришлось признать, что со стороны воспитательницы это был умный ход. Он всегда с большим уважением относился к этой женщине, которой скоро предстояло выйти на пенсию и которая обладала огромным опытом в воспитании подрастающего поколения. За долгие годы своей работы она наставила на правильный жизненный путь не один десяток своих воспитанников. И то, что Виктория позвонила именно Линде, явилось таким неожиданным ходом, который он не предвидел.
Это действительно было умно.
И очень чутко с ее стороны.
Он взял мобильный телефон и, проглотив подступивший к горлу комок, сказал:
– Линда, это ты?
– Да. В чем дело, дорогой?
«Дорогой!» – эхом отозвалось это слово в его голове.
Как долго она так его не называла! Раньше как минимум три раза на дню – утром, в обед и вечером. Но с исчезновением сына их совместная жизнь разрушилась, и ласковые слова, свидетельствовавшие о взаимной любви, куда-то испарились.
– Дорогая, – ответил Патрик. – Прости, но сейчас я не могу говорить. Я все написал тебе в письме, которое ты скоро получишь по почте.
– Ничего не понимаю. Что ты делаешь?
– Я на родительском собрании.
– Это мне известно. Но что ты задумал? Они говорят… По крайней мере, так сказала Виктория… Ты же не наделаешь глупостей?
Он покачал головой, не выпуская из виду сидевших кружком родителей. Из всех собравшихся здесь глупцов роль героя больше всего подходила мускулистому торговцу автомобилями с нелепыми серьгами-гвоздиками в ушах, который явно собирался протянуть ему стульчик через головы присутствовавших.
– Я уже совершил самую большую глупость в своей жизни, когда…
– В этом нет никакого смысла! – расплакавшись, перебила его Линда. – Дорогой! Твое самобичевание не вернет нам нашего ребенка.
– Это правда. Но, что бы я ни делал, ты ведь тоже не вернешься, верно? Я потерял всю свою семью.
– Дорогой…
– Я заслужил ад.
– Нет! Подожди! Прошу тебя! Что бы ты ни задумал, не делай этого!
– Я должен сгореть! Линда, пойми! И не только я. Пусть все родители увидят, как горят в аду! Вот почему я здесь!
Сказав это, он отключил телефон, зажег зажигалку и поднес ее к своим волосам.
Из груди родителей вырвался сдавленный крик ужаса, когда в следующее мгновение всю его голову охватило пламя.
Глава 12
ТилльБыло ровно двадцать часов сорок пять минут, когда карета скорой помощи с сиреной и включенными синими мигалками, шурша шинами по мокрому асфальту, мчалась по выделенной полосе для автотранспорта специального назначения на скоростной городской автодороге.
Водителю «скорой» постоянно приходилось резко нажимать на тормоз и подавать звуковые сигналы. На одном из поворотов машину занесло, но шофер справился с управлением, снова утопил педаль газа в пол, и автомобиль понесся дальше по лужам сквозь дорожные пробки.
Между тем дождь усилился, а вместе с ним стал нарастать и страх у единственного пассажира, закрытого в отсеке для перевозки пациентов.
Через десять минут бешеной гонки скорость движения автомобиля замедлилась, и кузов стал плавно покачиваться, как при езде по грунтовой дороге, а затем под колесами захрустел грубый гравий. Наконец машина остановилась, и сирены смолкли. Но ненадолго, всего на каких-то тридцать секунд. Именно столько понадобилось времени, чтобы чересчур грузный мужчина, стоявший возле паркового домика, смог в нее забраться. Затем «скорая» помчалась дальше.
– Ты действительно хочешь пройти через это? – не столько спрашивая, сколько утверждая, сказал Скания, глядя на Тилля одновременно и с восхищением, и с отвращением.
Чтобы не удариться, Оливер втянул массивную голову в плечи и держался своей волосатой «лапой» за носилки, к которым был привязан Тилль. Для «порядка», конечно, ведь когда они прибудут на место, все должно было выглядеть натурально.
– Дело на этого человека у тебя с собой? – спросил Беркхофф.
В ответ Скания утвердительно кивнул. Его костюм весь вымок. Видимо, в ожидании машины скорой помощи полицейскому пришлось довольно долго стоять под дождем.
– Твое новое имя – Патрик Винтер, – сказал Скания, вытаскивая из-под пиджака коричневый бумажный скоросшиватель.
Он открыл его и начал инструктировать своего свояка:
– Тебе сорок один год, и ты работаешь в фирме «Ксантия», крупнейшей частной компании Германии, занимающейся вопросами медицинского страхования.
– Медицинского страхования? – переспросил Тилль.
– Правильно. Твой кабинет располагался в главном офисе компании на Потсдамской площади, и ты трудился в качестве актуария.
– Это что еще за зверь?
– Актуарий – это специалист по страховой математике, занимающийся разработкой методологии и исчислением страховых тарифов, расчетами, связанными с образованием резерва страховых взносов по долгосрочным видам страхования, а также вопросами рисков. Этого достаточно.
– Ты это серьезно?
– Чего ты смотришь на меня так потрясенно?
– Я должен изобразить из себя математического гения? Оливер, разве ты забыл, что в пожарной бригаде мне приходилось заниматься довольно грубыми вопросами? Это единственная работа, в которой я разбираюсь. Дружище, мне с грехом пополам удалось окончить среднюю школу, а по математике у меня всегда была двойка с минусом. Заметь, в школе, а не в вузе.
– А кто сказал, что Винтер был гением в области математики?
– Для меня любой, кто умеет считать, уже гений, – заявил Тилль.
Скания еще раз критически посмотрел на Беркхоффа и заметил:
– Наверное, надо тебе напомнить, что все это безумие, в которое мы ввязываемся, является твоей затеей. Я не в состоянии подобрать для тебя идеальную кандидатуру, в параметры которой ты легко впишешься. Но можно все закончить прямо здесь и сейчас, даже не начиная. Нет проблем!
– Ладно, ладно, все хорошо! – поспешил Тилль успокоить своего шурина, стараясь не раздражать его.
Они и так в последние дни часто спорили по поводу целесообразности осуществления задуманного Беркхоффом плана.
– Надеюсь, там не заставят меня считать в уме, а даже если и попытаются, то я уже научился отбрехиваться практически от всего. Кстати, за что Патрика Винтера захотели доставить в «Каменную клинику»? Что он совершил такого?
– В детском саду во время родительского собрания Винтер вылил себе на голову бензин и поджег его, – ответил Скания.
– Зачем он это сделал?
Оливер посмотрел на Тилля так, как будто более идиотского вопроса он никогда в жизни не слышал.
– Ты еще спроси, почему у меня высокое давление, а у моей сестры гипофункция щитовидной железы. Что я знаю? Патрик Винтер был болен, устал от жизни и, наверное, еще со студенческих времен принимал антидепрессанты.
С этими словами Скания постучал толстыми пальцами по скоросшивателю, как бы говоря: «Там все написано», а потом заявил:
– В любом случае для нас это настоящая удача после того, что ты сотворил со своими волосами.
Тут Скания указал рукой на забинтованную голову Тилля.
После нанесенного себе увечья Беркхофф наголо обрил оставшиеся на голове волосы и намазал раны вязкой йодной пастой. Вот уж правду говорят: «Не было бы счастья, да несчастье помогло». Если бы кто-нибудь снял с него повязку, а это скоро обязательно должно было произойти, то все выглядело и пахло довольно натурально.
– Женат? Дети есть? – поинтересовался Тилль историей Патрика Винтера.
– Женат два раза. Его жену зовут Линда, и у них есть дочь Фрида пяти лет.
«На год моложе Макса», – пронеслось в голове у Беркхоффа.
– А где Винтер сейчас? – поинтересовался Тилль.
– В холодильнике.
Беркхофф поднял голову и вытаращил глаза.
– Он умер спустя два часа после причиненных самому себе ожогов. Практически сразу после того, как один судья вынес постановление о заключении его в «Каменную клинику», поскольку несчастный представлял опасность не только для себя самого, но и для окружающих, – добавил Скания.
Тилль опустил голову – теперь все встало на свои места. Это объяснило, почему события начали разворачиваться столь стремительно. Не успел он положить телефон на стол после разговора со своим шурином, как перед домом остановилась машина скорой помощи, о которой говорил Скания.
– Такого шанса больше не будет, верно? – спросил Беркхофф.
– Возможно, это не шанс, а просто безумие, – пробормотал Скания и махнул рукой, как будто говоря: «Делай что хочешь».
Тилль помолчал немного, а потом задал запрещенный вопрос:
– Как тебе удалось сделать из меня Винтера?
Скания скривился так, как будто откусил от лимона.
– Ты и вправду думаешь, что я расскажу тебе, как мы проводим наши тайные расследования? – грустно улыбнулся он. – Я нарушил около двадцати законов и раза в два больше разных служебных предписаний, когда задействовал свои связи, чтобы добиться того, чтобы свидетельство о смерти Патрика Винтера порвали, а его фотографию в деле заменили на твою. Мне пришлось также уговорить двух санитаров, сидящих в кабине водителя, разыграть для тебя роль экипажа «скорой».
Оливер тяжело вздохнул и продолжил:
– Официально Винтер отделался всего лишь легким покраснением кожи головы, поскольку сохранившей присутствие духа воспитательнице детского сада якобы удалось при помощи огнетушителя предотвратить худшее. На самом же деле его голова напоминала чернослив. А моя будет выглядеть еще хуже, если то, что мы с тобой проворачиваем, каким-то образом станет достоянием широкой публики. У меня нет никакого желания, чтобы пострадали и мои помогавшие в этом деле коллеги, если ты проболтаешься.
Тилль ограничился скудным «гм», а затем, немного помолчав, спросил:
– Ты все организовал в клинике? Все, как я просил?
Между тем машина где-то остановилась с работающим двигателем. Скорее всего, на светофоре. Со своих носилок через узкий просвет занавешенного и мокрого от дождя окошка на противоположной стенке кузова Тилль смог разглядеть только верхушку уличного фонаря и раскачивавшуюся от ветра крону дерева на какой-то аллее.
– Я сделал все, что было возможно за столь короткое время, – ответил Скания и, тоже взглянув в просвет окошка, добавил: – Мы скоро приедем.
Он вновь посмотрел на Тилля.
– Спрашиваю тебя в последний раз. Ты уверен, что так надо?
Поскольку Беркхофф при их последнем разговоре уже разъяснял свою позицию, то сейчас ограничился лишь кивком.
«Да. Мне нужно туда попасть. К Трамницу. Я хочу получить достоверные сведения о Максе», – подумал он.
По выражению лица Оливера было понятно, что он и не рассчитывал на изменение намерения своего родственника, но все же Скания не выдержал и покачиванием головы выразил все, что думал по поводу этой авантюры.
– Ну хорошо, тогда запоминай, – окончательно сдался Оливер.
Он помолчал немного и приступил к инструктажу:
– Многого мы, естественно, приготовить не смогли, но все же это лучше, чем ничего. При поступлении в клинику с режимом наивысшей безопасности у тебя отберут все личные вещи. На время обыска твоей одежды тебе выдадут спортивный костюм. Как понимаешь, у тебя изымут мобильник, все острые предметы, ремень и многое другое. Не сможешь ты взять с собой и дело Винтера. Но если все пойдет хорошо, то у тебя будет помощник.
– Кто?
Скания, не любивший, когда его прерывали, надул губы.
– Ее зовут Седа. Достаточно того, что тебе известно ее имя. А теперь очень важно, запоминай. Она не наш человек и тем более не доверенное лицо. Мы не знаем степень ее надежности. Нам известно только то, что за деньги она готова практически на все.
– А кем эта женщина работает в клинике?
– Она управляет автобусом, – нетерпеливо ответил Скания.
– Что еще за автобус?
– Сам скоро это узнаешь, – буркнул Оливер, поглядел на часы и проговорил: – Не будем терять время на второстепенные вещи. Гораздо важнее обговорить то, как ты сможешь связаться с нами в случае чрезвычайной ситуации.
– И как мне это сделать?
– По специальному мобильнику. Он лежит в библиотеке. Полка номер три, второй ряд. Прямо за Библиями спрятана толстая книга Джеймса Джойса под названием «Улисс». Этот толстенный фолиант настолько велик, что его не брал читать ни один заключенный. Если даже кто-то случайно на него наткнется, то увидит обычную, не пользующуюся спросом в этом заведении книгу. На самом деле начиная со страницы номер восемьдесят четыре в ней имеется выемка, в которой лежит маленький мобильный телефон фирмы «Nokia». По нему ты сможешь отправить эсэмэску и позвонить, но выхода в Интернет у него нет.