Я – убийца

4

– Подожди. Не торопись так, помедленнее, расскажи все по порядку.

Штерн подошел к подоконнику и коснулся пальцами рисунка, приклеенного к стеклу. Симон нарисовал восковыми мелками удивительно выразительную церковь, перед которой сочно зеленела лужайка. По какой-то причине он подписал картину «Плуто».

Штерн снова повернулся к мальчику.

– У тебя эти… эти плохие воспоминания, – Штерн не сумел подобрать более подходящего слова, – бывали и раньше?

Он спрашивал себя, как объяснить этот разговор кому-то непосвященному. Симон, видимо, верил не только в реинкарнацию, но и в то, что он серийный убийца.

– Нет. Только со дня рождения. – Мальчик схватил с тумбочки упаковку сока и вставил трубочку в отверстие. – У меня еще никогда не было сеанса регрессии.

– Расскажи-ка об этом. Как именно все происходило?

– Было весело. Только пришлось снять мои новые кеды – это глупо.

Штерн улыбнулся Симону в надежде направить его на более интересные аспекты.

– Доктор работает в классном доме. Он сказал мне, что поблизости стоит телебашня, но я ее не видел, когда мы там были.

– Он тебе давал что-нибудь, пока ты находился у него в клинике?

«Какие-то медикаменты? Наркотики? Психотропные средства».

– Да. Горячее молоко с медом. Мне понравилось. Потом я должен был прилечь. На голубой мат на полу. Карина была со мной и укрыла меня двумя пледами. Было очень тепло и уютно. Только голова торчала.

– А что доктор сделал потом? – Штерн колебался, называя ученое звание, так как был уверен, что Тифензее или подделал, или купил его.

– Вообще-то ничего. Я его больше не видел.

– Но он находился в комнате?

– Да, конечно. Он говорил. Очень долго. Мягким и приятным голосом. Как у типа в моих радиопьесах, знаешь?

Штерн отметил про себя, что Симон в первый раз обратился к нему на «ты», и обрадовался этому маленькому знаку доверия.

– И что же рассказывал господин Тифензее?

– Он сказал: «Обычно я такого с детьми в твоем возрасте не провожу».

«Какое утешение, – подумал Штерн с сарказмом. – То есть обычно шарлатан обманывает только совершеннолетних».

– Но из-за моей болезни и Карины он сделал исключение.

Карина. Штерн заштриховал ручкой пустое пространство букв в ее имени в своем блокноте и решил, что сегодня же спросит ее, что связывает их с мошенником. Она определенно выбрала Тифензее не просто так.

– Он задавал много вопросов. О лучших событиях в моей жизни. Где мне понравилось: в отпуске, у друзей или на ярмарке. Потом я должен был подумать о самом лучшем на Земле месте и закрыть глаза.

Погружение пациента в сомнамбулическое состояние… Штерн непроизвольно кивнул, когда описание Симона напомнило ему ключевое слово, на которое он много раз натыкался вчера вечером в Интернете. После необдуманного звонка Софи он уселся перед компьютером. Введя одно-единственное слово в поисковике, сразу же вышел на тысячи парапсихологических веб-страниц разных чокнутых и фанатов эзотерики; однако потом нашел и солидные источники, которые всерьез занимались темой регрессивного гипноза. Большинство предупреждали об опасностях. Многие, что удивительно, не ставили под сомнение возможность реинкарнации как таковой, но предостерегали о последствиях, вреде для психики, например, если подвергающийся регрессивному гипнозу повторно переживет во время сеанса сильную травму из своего прошлого.

– Я думал о красивом пляже, – продолжал Симон. – Где мы с друзьями веселимся на вечеринке и едим мороженое.

– Что случилось потом?

– Я почувствовал усталость. А затем доктор спросил меня, вижу ли я большой выключатель.

Зрачки Симона дрожали и дергались, и Штерн испугался, что мальчик от одних этих рассказов опять потеряет сознание. Но пока он еще не кашлял. От Карины Штерн знал, что после пережитой пневмонии это всегда предвестник эпилептического приступа или обморока. Как позавчера, в подвале.

– Я искал выключатель у себя в голове. Тот, которым можно включить и выключить свет.

– Нашел?

– Да. Не сразу, но нашел. Было как-то не по себе, потому что я держал глаза закрытыми.

Штерн знал, что сейчас последует. Чтобы манипулировать пациентом, терапевт должен отключить его сознание. Пластичное выключение сознания с помощью воображаемого выключателя считалось любимым методом. После этого парапсихолог мог спокойно внушить пациенту что угодно. Штерн только не понимал мотива, который мог толкнуть на это Тифензее. Почему Симон? Почему он выбрал именно смертельно больного мальчика с неоперабельным раком? И почему Карина всего этого не заметила? Она, конечно, фантазерка и верит в сверхъестественные явления, но ни за что бы не позволила использовать ребенка в таких дурных целях. Тем более собственного пациента.

– Сначала у меня не получалось. Я не мог его выключить, – продолжал Симон спокойным голосом. – Выключатель постоянно выскальзывал и возвращался в прежнее положение. Было смешно, но доктор Тифензее дал мне скотч.

– Скотч?

– Да. Понарошку. В моем воображении. Я должен был мысленно заклеить выключатель скотчем. У меня получилось, и я вошел в лифт.

Штерн ничего не сказал, чтобы больше не отвлекать мальчика на этом решающем месте. Потому что сейчас наконец начиналось самое интересное – непосредственно регрессивный гипноз. Путешествие в подсознание.

5

– В лифте была золотая латунная табличка с множеством кнопок. Я мог выбрать любую и нажал на «одиннадцать». Лифт дернулся, и я поехал вниз. Кабина опускалась очень долго. Когда наконец двери открылись, я сделал шаг вперед. Вышел и…

«…увидел мир до моего рождения», – мысленно продолжил за него Штерн и удивился, когда Симон закончил предложение совсем по-другому:

– …не увидел ничего. Совсем ничего. Вокруг меня все было черным.

Взгляд Симона снова прояснился. Он сделал еще один глоток яблочного сока. Когда мальчик снова поставил упаковку на поднос на прикроватной тумбочке, его футболка слегка задралась, и Штерн внутренне содрогнулся. На долю секунды на бедре Симона мелькнуло продолговатое родимое пятно.

«Шрамы из прошлой жизни!» – непроизвольно подумал он. Но изменение на коже нисколько не походило на родимое пятно Феликса. Или мальчика на видео. Однако неизбежно напомнило Штерну о статье Яна Стивенсона, которую он прочел сегодня утром. Умерший профессор и главный психиатр Виргинского университета был одним из немногих исследователей реинкарнации, чьи работы, посвященные изучению отдельных случаев, всерьез обсуждались признанными учеными. Стивенсон придерживался мнения, что рубцы, шрамы и родимые пятна являются своего рода картами души и отображают травмы и ранения человека в прошлой жизни. Канадец собрал сотни историй болезней и протоколов результатов вскрытия и нашел в них удивительные сходства с изменениями кожи у якобы реинкарнированных детей.

– Сейчас я не понимаю. – Штерн попытался снова полностью сконцентрироваться на словах Симона. – Откуда ты тогда знал о трупе, если даже не видел его на приеме у доктора Тифензее?

– Ну, вообще-то я кое-что видел. Но лишь когда проснулся. Карина сказала, я проспал два часа. Я еще помню, как расстроился. Это ведь был мой день рождения, а на улице уже стемнело.

– И когда ты проснулся, появились эти страшные воспоминания?

– Не сразу. А когда сел в машину, и Карина спросила меня, как все прошло. Тут я ей и рассказал. Про картинки.

– Какие картинки?

– Те, что у меня в голове. Все очень размыто, словно в темноте. Как будто я вижу сон и вот-вот проснусь. Понимаешь, о чем я?

– Да, наверное. – Штерн знал, о чем говорил Симон, но его собственные сны наяву были не такими больными. Разве что он думал о Феликсе.

Симон повернул голову к окну и задумчиво посмотрел на улицу. Сначала Штерн решил, что ребенок потерял интерес к разговору и сейчас вытащит из тумбочки компьютерную игру. Но затем он увидел, что губы мальчика беззвучно шевелятся. Вероятно, Симон подбирал подходящие слова, чтобы лучше объяснить свои ощущения.

– Как-то раз в приюте мне велели поменять лампочку в подвале, – начал он тихо. – Никто из нас не хотел этого делать. Все мы боялись туда спускаться. Поэтому тянули спички, и жребий пал на меня. Было и правда жутко. С потолка на проводе свисала голая лампочка. Она напоминала теннисный мяч. С желтым налетом, покрывшаяся паутиной и слоем пыли. И она издавала странные звуки. Как Йонас. Это мой друг. Он умеет очень громко хрустеть пальцами. Так и лампочка – включалась и выключалась, и каждый раз слышался треск, как когда Йонас щелкает суставами, пока кто-нибудь из взрослых не начнет говорить о ревматизме, и тогда он прекращает.

Штерн не задавал никаких дополнительных вопросов и не перебивал Симона. При этом смотрел на собственные руки, которые непроизвольно сложились, как для молитвы.

– Когда я спустился в подвал, где сушилось белье, услышал громкий треск, и лампочка замигала. Включалась и выключалась. То ненадолго становилось светло, то вдруг снова все погружалось во тьму. Но даже когда было светло, я видел не все. Лампочка была слишком грязная. А так как она мигала, казалось, что все вокруг движется. Конечно, я знал: с одной стороны развешано постельное белье и полотенца. А с другой стоят корзины с нашими штанами и футболками. Но свет дрожал сильнее, чем я сам, и я боялся, что за простынями кто-то стоит и сейчас схватит меня. Тогда я был совсем маленький и от страха чуть не наделал в штаны.

Штерн приподнял брови и одновременно кивнул. С одной стороны, потому, что он мог понять страх мальчика. С другой – потому, что ему постепенно становилось понятно, что тот хотел этим сказать.

– Сейчас снова так? С картинками, которые ты видишь?

– Да. Когда я вспоминаю свою прошлую жизнь, это как в тот день в приюте. Я снова в подвале, и грязная лампа мигает.

Щелк. Щелк.

– Поэтому я вижу только очертания, тени. Все размыто… Но мне кажется, от ночи к ночи все становится ярче.

– Имеешь в виду, с каждым разом, когда просыпаешься, ты помнишь все больше?

– Да. Например, вчера я уже не был так уверен, что убил того мужчину. Топором. Но сегодня утром сомнений не осталось. Точно как с этим числом.

Щелк.

– Каким числом?

– Шесть. Оно просто нарисовано.

– Где?

Щелк. Щелк.

– На металлической двери. Она стоит где-то у воды.

Штерну вдруг сильно захотелось пить. Во рту появился неприятный привкус, от которого хотелось избавиться. Как и от ужасного подозрения, которое вызвали у него слова Симона.

– Что там произошло? – спросил он, вовсе не желая этого знать.

Что случилось за дверью. С числом шесть.

Снаружи в коридоре мужчина что-то насвистывал, шаги то приближались к двери, то удалялись, но мозг Штерна отфильтровал все отвлекающие звуки, оставляя лишь слова мальчика. Фразы, которые описывали агонию мужчины, которого Симон убил двенадцать лет назад.

За два года до своего рождения.

Штерн мечтал, чтобы им кто-нибудь помешал, тогда ему не придется узнать всех подробностей. О зубчатом ноже, которым жертва перед смертью могла нанести травму нападавшему. Примерно там, где у Симона находилось родимое пятно кофейного цвета.

Роберт беспомощно смотрел на дверь, но она оставалась закрытой. Ни врач, ни медсестра не прервали ужасные откровения, которыми Симон делился почти безучастным тоном. Свои большие глаза он снова закрыл.

– Ты знаешь адрес? – тяжело дыша, спросил Штерн, когда мальчик наконец закончил. Кровь в ушах шумела так сильно, что он едва слышал сам себя.

– Не думаю. Хотя… Наверное.

Симон произнес еще одно слово, но этого хватило, чтобы у Штерна по всему телу побежали мурашки. Роберт знал это место. Раньше он иногда прогуливался там. С Софи. Когда она была беременна.

6

– У меня нет ордера на обыск. Я ведь не полицейский.

Штерн задавался вопросом, ходил ли этот тип с пирсингом в носу и грязными волосами в школу. Верхняя губа шалопая открывала десны, что вместе с перекрывающим прикусом усиливало впечатление постоянной ухмылки.

– Тогда не получится, – прошепелявил Слай и закинул ноги на стол. Парень представился этим глупым псевдонимом задавалы, когда несколькими минутами раньше Штерн вошел в маленькое бюро логистической компании, расположенное на первом этаже.

– А что вам нужно в шестом? Думаю, мы вообще больше не сдаем гаражи с однозначными номерами.

В больнице Симон смог лишь приблизительно вспомнить адрес. Но и одного указания «Гаражи на Шпрее» было бы достаточно. Штерн знал ветхие складские помещения рядом с каналом на улице Старый Моабит. Головной офис исконно берлинской фирмы располагался в кирпичной постройке песочного цвета прямо у воды. Чуть дальше стояли сараи – клиенты использовали их для временного хранения мебели, электроприборов и прочего хлама. С тех пор как иностранные разнорабочие таскали стиральные машины уже за 2,5 евро в час, дела шли так себе, и поэтому владелец компании вот уже несколько лет ничего не ремонтировал и не обновлял. В затхлом бюро пахло одновременно дымом и туалетом, что, видимо, объяснялось ароматизаторами воздуха, которые Слай подвесил на потолочную лампу, чтобы избавить себя от необходимости регулярно проветривать помещение. Неудивительно, что закрытые жалюзи покрылись плесенью до самого потолка. Штерну казалось непостижимым, почему именно в такой хмурый, дождливый осенний день, как сегодня, кто-то добровольно отказывается впустить немного дневного света в свою комнату.

– Я управляющий наследством и разыскиваю наследников огромного состояния, – монотонно проговорил Штерн свою легенду, которую выдумал по пути из больницы. – Мы подозреваем, что в гараже номер шесть находятся кое-какие свидетельства, которые могут быть нам полезны.

Продолжая говорить, он открыл бумажник и вытащил два банкнота. Слай убрал ноги со стола, а его глуповатая улыбка стала еще шире.

– Я не буду рисковать работой за сотню, – изобразил он негодование.

– Еще как будешь.

Штерн повернулся к пыхтящему мужчине, который в этот момент шумно вошел в бюро, и убрал деньги обратно в бумажник.

– Черт, здесь воняет, как в крысиной сауне, – выругался обливающийся потом лысый, чей вид напоминал статую стоящего Будды. На спине Анди Борхерта можно было бы легко закрепить широкоэкранную телевизионную панель, и она не выступала бы за его плечи.

– Кто вы, черт возьми? – вскочил на ноги Слай. Улыбка тут же исчезла с его лица.

– Не стоит так утруждаться, можешь не вставать.

Борхерт легко усадил молодчика обратно на стул и подошел к доске с ключами, которая висела на стене рядом с картой Берлина.

– О каком гараже идет речь, Роберт?

– Номер шесть. – Штерн спрашивал себя, правильно ли он поступил, заранее позвонив одному из своих клиентов и попросив о помощи.

Он был знаком со специфическими методами Андреаса Борхерта решать проблемы, потому что именно они два года назад практически засадили того за решетку. Тогда Борхерт еще был продюсером дешевых «фильмов для взрослых». Грязных хард-кор-порно, на которых он сделал небольшое состояние, пока однажды на съемочной площадке жестоко не изнасиловали исполнительницу главной роли. Процесс вызвал большой общественный резонанс, и все указывало на Борхерта, но Штерн сумел убедить суд в обратном. Анди отделался условным наказанием, когда после оправдания самостоятельно отыскал насильника и избил так, что тот был не в состоянии дать показания. Благодаря ловкой тактике Штерну удалось добиться значительного смягчения меры наказания, что невольно обеспечило ему закадычную дружбу с Борхертом.

– Если вызовешь фараонов, то мы встретимся с тобой в другом месте, – пропыхтел Анди в сторону Слая, снимая с доски нужный ключ. – А именно у тебя дома. Тебе ясно?

Штерн не смог сдержать улыбку, когда его бывший подзащитный с этими словами покинул бюро, не дожидаясь робкого кивка сотрудника транспортно-экспедиционной компании.

Штерн последовал за Борхертом и тяжело зашагал по гравийной дорожке к гаражам.

– С теми, кто не закончил школу, разговор короткий.

Через шаг Борхерт ступал своими белыми боксерскими ботинками в лужи, но, казалось, не замечал этого. Капли пота катились у него по вискам. Благодаря этой особенности – потеть при малейшей физической нагрузке – он получил множество разных прозвищ. Мистер Рубенс, Сумо, Потовая Железа… Борхерт знал их все, хотя никто никогда не называл его так в глаза.

– Из разговора по телефону я понял, что тебе нужна помощь, потому что один десятилетний мальчик убил мужчину, верно?

– Несколько мужчин, если быть точным. – Пока они шли по территории транспортной компании, Штерн рассказал ему безумную историю. Чем больше он говорил, тем недоверчивее становилось выражение лица бывшего подзащитного.

Наконец они остановились перед ржавым контейнером для строительного мусора, куда как раз забралась черная кошка.

– Убил? Пятнадцать лет назад, в прошлой жизни? Да ты мне мозги дуришь!

– Думаешь, я обратился бы к тебе, будь у меня выбор? – Штерн откинул волосы назад и сделал Борхерту знак следовать за ним к гаражу.

– С тех пор как я вчера обнаружил труп, Мартин Энглер занимается этим делом. Комиссар, который и в тебя тогда вцепился.

– Я помню этого говнюка.

– А он не забыл, как я сорвал ему арест.

Энглер, ведя расследование, допустил оплошность и не заглянул в медицинскую карту Борхерта. Анди с юного возраста страдал частичной эректильной дисфункцией. Выражаясь понятнее: он был практически импотент, эрекция у него наступала только после продолжительной прелюдии и в знакомой обстановке. Анди никак не мог изнасиловать девушку.

Борхерт был навеки благодарен Штерну за то, что тот добился не только оправдания, но и закрытого слушания дела. Порнопродюсер, у которого не встает, – да он стал бы настоящим посмешищем. И хотя благодаря Штерну пикантные подробности не вышли наружу, после судебного разбирательства Борхерт оставил киноиндустрию и открыл несколько успешных дискотек в Берлине и окрестностях.

– Он с превеликим удовольствием пришьет мне какое-нибудь дело.

– Я тебе, конечно, помогу, только ничего не понимаю. Почему ты позволяешь себя в это впутывать? – Борхерт пнул пустую банку из-под пива, подвернувшуюся под ноги.

– Я просто взялся за дело этого мальчика, ясно? – Штерн ушел от прямого ответа.

Он пока не хотел рассказывать Борхерту о DVD: тогда сразу стало бы понятно, почему Штерну необходим защитник. Анди – единственный из его знакомых, кто был достаточно хладнокровен, чтобы без особых разъяснений копаться для него в грязи. Правда, Штерн боялся, что бывший клиент посчитает его сумасшедшим, если узнает, по какой именно причине он решил следовать по дорожкам, которые, по собственным признаниям, проложил в прошлой жизни Симон.

«А может, я действительно рехнулся?» – подумал он. Сошел с ума. С одной стороны, есть то двухминутное видео, а с другой – все законы природы отрицают предположение, что Феликс все еще жив. Но они также исключают вероятность того, что Симон может помнить убийства, которые случились задолго до его рождения.

– Хорошо, больше никаких вопросов, ваша честь. – Борхерт поднял руки, словно Штерн наставил на него пистолет. – Но, пожалуйста, не говори мне сейчас, что мы ищем здесь еще один труп.

– Именно. Я только что был у Симона в больнице, и он назвал мне этот адрес.

Моросящий дождик утих, и Штерн наконец мог смотреть вперед, не моргая беспрестанно из-за мелких капель, попадавших в глаза. До металлических ворот гаража под номером 6 оставалось самое большее метров пятьдесят. Это была часть блока неприглядных сараев на самом берегу Шпрее, на расстоянии броска камня до воды.

– Симон говорит, что двенадцать лет назад отрубил ему ноги, иначе он не помещался в холодильник.

7

Штерн не знал, что именно ожидал увидеть, когда они открыли дверь. Может, стаю крыс, грызущих человеческую руку на каменном полу, или вибрирующий рой плодовых и навозных мух, которые черным облаком трепетали над полуоткрытым холодильником. Его внутренний взор был готов к любому предвестнику смерти, и поэтому реальная картина так сильно удручила его.

При этом он должен был испытать скорее облегчение по поводу пустого гаража. Никакой мебели. Никаких электроприборов. Никаких книг. Свет от пыльной лампочки падал только на две небольшие коробки со старой посудой и потертый офисный стул. Штерн почувствовал, как внутри его открылся какой-то клапан, через который улетучилась надежда. Он мучительно осознал, с какой невероятной силой желал найти в гараже что-то неживое, бездыханное. Чем необъяснимее становились воспоминания Симона в настоящем, тем вероятнее казалась связь между Феликсом и десятилетним мальчиком с родимым пятном на плече.