- -
- 100%
- +
Она, как могла, отмыла его от грязи и прочих неприятных вещей, а потом переключилась на пол. Ползая на коленках и смывая с деревянного покрова скользкую жижу, Нора попутно прислушивалась к его дыханию. Остаться наедине с новеньким трупом ей вовсе не улыбалось.
Знал ли он о том, что утром должен был приехать Парис? Если знал, то почему так безобразно напился? Нора задавала себе эти вопросы, пока носилась вокруг него с ведрами, тряпками и мыльницами. Она не нашла дезинфицирующее средство для пола, и ей пришлось воспользоваться обычным стиральным порошком.
Ей страшно хотелось пнуть его или хотя бы сделать ему что-нибудь плохое, и если бы она оставила его голым и беззащитным прямо на полу, то этого было бы вполне достаточно, но вместо этого она отыскала тонкое одеяло и, перекатывая его с боку на бок, завернула в теплую ткань. Все-таки на дворе был конец ноября, и лежать вот так, в чем мать родила, да еще и на холодном полу было вредно даже очень пьяным людям. Она еще сомневалась, стоило ли положить ему под голову подушку, когда от парадных ворот раздался протяжный и очень громкий звонок. Не зная, как ответить из дома, она оставила этот бессознательный кокон лежать и выбежала во двор, на ходу оглядывая себя и выискивая следы чужих преступлений на своей одежде.
Ее встретила холеная женщина с обесцвеченной шевелюрой и укутанная в три средние зарплаты обычного человека. Она представилась Розой и забросила (почти буквально) щуплого парнишку лет двенадцати во двор. Все это время она презрительно морщила нос и разглядывала Нору через стекла своих пучеглазых солнечных очков, но так и не сподобилась спросить, кем является женщина, которой она всучила своего сына. Очевидно, сочла ее за новую прислугу – вид у Норы был примерно такой.
Ворота закрылись, и они с Парисом остались одни. Совсем одни, потому что спавший в коридоре своего особняка Эрик был точно не в счет.
Мальчик уставился на нее нечитаемым взглядом и засунул руки в карманы.
Нора понятия не имела, можно ли говорить с ним об Эрике и вообще, что сказать, если он спросит, куда делся его папочка. К ее облегчению мальчик не задавал никаких вопросов. Он послушно прошел за ней в ее пристройку и уселся на диване.
Его первые обращенные к ней слова сразу же вогнали ее в ступор.
– У тебя есть видеоигры? – глядя на нее отцовскими зелеными глазами, спросил он.
– Нет. У меня нет телевизора.
Он покосился на ноутбук и кивнул.
– А что вообще у тебя есть?
– У меня…
Говорить ребенку, что у нее почти ничего нет, было как-то неудобно. Все-таки она чувствовала перед этим пареньком вину – хотя бы за Эрика, который сейчас не чувствовал вообще ничего. Его мать испытывала слишком уж явную радость от мысли, что у нее высвободился целый день, а отец лежал почти без сознания. Нужно было сделать для него хоть что-то.
Долгая пауза сказала все вместо нее, и Парис только покачал головой, а потом вытащил из кармана мобильник и уткнулся в него.
Что с ним было делать? Она не могла оставить работу на целый день, поскольку от этого зависел ее скромный доход. Убедившись, что Парис не строит планов на побег, поиски отца или революционную кампанию, Нора поспешила к своему ноутбуку и надолго засела перед клавиатурой.
Она занималась любой работой. Верстала страницы, писала несложные программы, создавала анимации и строила трехмерные модели. Работа в интернете приносила необходимые деньги, но забирала почти все время.
Только часа через три Парис отложил телефон и стал оглядываться в поисках розетки – игрушка стремительно теряла заряд. Нора без слов указала ему на дальний угол комнаты. Он оказался неприхотливым и немногословным – просто прошел куда надо, воткнул зарядное устройство и оставил погасший телефон прямо на полу. К этому времени она успела справиться с дневной нормой заданий, и потому смогла отодвинуть свой инструмент для зарабатывания денег хотя бы на ближайший час.
– Когда мама заберет тебя? – спросила она, повернувшись к нему.
Парис посмотрел на свое запястье, поджал губы, подсчитывая оставшееся время, а потом поднял лицо:
– Еще три часа.
Его не интересовало, почему Эрик не показывается на глаза и вообще, что с ним происходит. Исходя из этого, Нора сделала вывод, что такие уикенды у мальчика случались не раз. Но кто же занимался им в прошлые времена, когда ее здесь еще не было? Ей хотелось поговорить с ним, но она не решилась даже близко подойти к этой теме. Слишком уж нагло бы это выглядело.
– Я пойду, пожарю сырные шарики, – сообщила она, заглушая желание пуститься в расспросы.
– Это что – обед такой будет? – вяло поинтересовался он, даже не повернув к ней головы.
– Нет, это просто, чтобы перекусить перед обедом. На тебя тоже рассчитывать?
Он ухмыльнулся, на мгновение превращаясь в миниатюрную копию Эрика, несмотря на свои светлые волосы – будущий муж Норы отличался своими роскошными каштановыми кудрями. Позже выяснилось, что блондинистая шевелюра Париса была результатом трудов стилиста – совсем как у его мамы.
– Парочку, – неопределенно дернув плечом, согласился он.
– Хорошо.
Кухня действовала успокаивающе. Правда, тот факт, что Парис остался совсем один, немного ее тревожил, но, несмотря на это, ей было все-таки приятно побыть вдали от него хотя бы немного. У Норы не было специального оборудования – даже обыкновенного миксера или дешевого блендера – поэтому она натирала сыр по старинке, и на готовку уходило много времени. И все же, когда по дому разнесся аромат поджаренных сырных шариков, Парис не удержался и заглянул к ней.
Он по-хозяйски прошел внутрь кухни и сел за стол.
– Ты часто готовишь еду? – неожиданно спросил он.
На этот вопрос отвечать было не стыдно.
– Всегда.
– Ты кухарка?
– Нет.
– И кто ты тогда?
Вот и добрались до самого главного.
– Я, наверное, скоро выйду замуж за твоего отца, – честно, но осторожно ответила она.
– Ты его любишь?
– Разве для этого обязательно любить?
Нельзя было говорить такое ребенку, но он, очевидно, уже и так был отравлен взрослой жизнью и этой проклятой откровенностью отношений. Один развод его родителей уже чего-то стоил.
– А и правда, – философски заметил он, поднимая одну ногу на стул и упираясь в нее подбородком. – Ты с ним спишь?
– Сколько тебе лет? – Она повернулась к нему.
– Двенадцать.
– Нет, я с ним не сплю.
– А если бы мне было восемнадцать, то ответила бы, что спишь?
Разговор становился все интереснее, и Нора радовалась тому, что с плитой было покончено. Она выложила все шарики на тарелку и подсела к Парису за стол.
– Нет, все равно сказала бы, что не сплю. Я живу здесь, а он у себя.
– Как-то плохо верится. Но то, что ты живешь здесь, я уже понял, – сказал он и взял первый шарик.
В результате он съел чуть больше половины, хотя так и не признался, что еда ему понравилась. За это время он успел выяснить почти все, что ему было интересно. Сколько ей лет, чем она занимается, какие книги предпочитает читать и умеет ли играть в видеоигры, а также любит ли кататься на велосипеде и плавает ли где-нибудь помимо пропитанных хлоркой бассейнов. Наверное, ему понравились ответы. Во всяком случае, он разговорился и даже вынул очки из кармана, признавшись, что должен носить их постоянно. Тогда Нора удивилась, что его мама не заметила отсутствия очков, когда оставляла его, на что он ответил легко и просто:
– Мама и сама не всегда помнит об очках. Она же была против. Она не из тех, кто настаивает на брекетах или линзах – предпочитает, чтобы я сам все выбирал. На очках настоял окулист, и она даже разругалась с ним. Но мне все равно. Я же не надеваю их практически – только когда по дому хожу или играю без друзей.
Большеголовый, сутулый, худой и по-мальчишески угловатый, Парис преображался, стоило ему заговорить. За проведенное рядом время они не стали друзьями, но Нора поняла, что если ей скажут провести с ним еще один день, она уже не будет так отчаянно бояться.
Он ушел так же тихо, как и появился. За ним приехала машина, и Парис скрылся за воротами, даже не попрощавшись. Нора не удивилась и этому – он не поздоровался, когда увидел ее. Правила приличия были ему не нужны.
Когда все посторонние скрылись из виду, она немного постояла во дворе, а потом все-таки решила пройти в главный дом. Страх все-таки заполз к ней под кожу, поскольку оставалась небольшая вероятность, что она найдет окоченевший труп непутевого папаши. К счастью, завернутая в белое одеяло мумия уже исчезла с того места, где она ее оставила, и это могло означать только одно: Эрик очнулся и утопал оттуда на своих двоих. Этого было вполне достаточно, и она решила покинуть все еще дурно пахнувшие покои, но хриплый голос остановил ее.
– Как он?
Эрик сидел в кресле возле окна, все в том же одеяле, и смотрел во двор. Нора ответила, не сходя с места:
– Нормально.
– Я дерьмовый отец, знаю, можешь не говорить.
– И не собиралась, – приврав только самую малость, возразила она.
Хотя, лжи здесь было немало. На самом деле ей хотелось исколотить его тем, что попадет под руку, наорать на него, обозвать всеми самыми худшими словами и оставить переваривать все это в одиночестве.
– Рассказывай, – правильно угадав ее намерения, хохотнул он.
Смех был каркающим и неприятным. Он и сам себе опротивел – Нора поняла это по скорбному выражению лица и какой-то отрешенной злости, затаившейся в глазах. Почему-то именно это и смягчило ее.
– Да ладно, – разворачиваясь к двери, примирительно сказала она. – С кем не бывает.
С кем? Да почти ни с кем из тех, кого она знала в прошлой жизни, такого не бывало. И с ней тоже такое не могло произойти в принципе.
– Из тебя такой же утешитель, как из меня отец, – заметил он.
– Я переживу это, – съязвила она.
– Не сомневаюсь. Ты вообще, мне кажется, очень живучая. В смысле, ну кто же еще сможет меня выдержать? Мне бы благодарить тебя за то, что ты отмыла мою задницу и не оставила помирать, а мне отчего-то хочется нагадить как-нибудь еще. Выживешь с таким человеком?
Понятное дело, все это желание «нагадить» пробуждалось от досады на себя и беспомощности перед лицом прошлого – он не мог изменить того, что она увидела и того, что подумала. В ответ на это ему хотелось сделать что-то еще более ужасное и мерзкое. И то, что он честно признался ей в своих желаниях, почему-то подействовало даже успокаивающе.
– Всего пару лет я как-нибудь перетерплю, – пообещала она.
Эрик повернулся к ней и посмотрел на нее усталыми глазами.
– Я должен сказать спасибо, и я говорю тебе спасибо. А теперь уходи, пока я не сделал чего-нибудь такого, о чем потом нам обоим будет стыдно вспоминать.
Дважды говорить не пришлось – она вылетела за дверь, не заботясь о том, что выглядит как испуганная маленькая девочка.
Берт и Эрик ворковали друг с другом, позабыв обо всем на свете. Нора сидела сбоку, и ей казалось, что она скрылась из объектива камеры, хотя Эрик мог видеть ее плечо и выставленный в сторону локоть. Этого было достаточно для того, чтобы он не чувствовал себя беззащитным перед лицом этого маленького тайфуна. Пусть она ничего не говорит и никак не вмешивается в их небольшой совместный обед (по правде говоря, для Эрика это был уже ужин) – главное, чтобы была рядом. Без нее он чувствовал себя так, словно у него отняли способность думать и связно говорить, особенно когда перед ним сидел счастливый и излучавший любовь Берт. Он знал, что не заслуживал такой любви, но не мог отказаться от нее. Когда-то Нора сказала, что ему не обязательно пытаться заслужить любовь сына – он должен постараться отвечать ему в полной мере. И он старался, цепляясь взглядом за сверкавший на краю экрана локоть своей бывшей жены и делая вид, что откусывает кусочки сырных шариков, которыми его так добросовестно потчевал младший сын.
Ты тоже все еще любишь меня
Погода была чудесной, и они лежали всей семьей прямо на крыльце. Соседи их не интересовали – если им хотелось поваляться на свежем воздухе, то они не утруждали себя поисками шезлонгов, а просто вытаскивали матрасы, раскладывали их возле двери и устраивались поудобнее. Берт от таких идей приходил в полный восторг. Сейчас он лежал на спине, его глаза были закрыты, и он рассеяно гладил свой животик пухлой ладошкой – наверное, усыплял сам себя после обеда. Нора наблюдала за ним, лежа на боку и подпирая голову рукой. Эрик смотрел на нее с другой стороны – Берт любил лежать посерединке.
Тур с премьерными показами вымотал его окончательно, но оставалась еще парочка выступлений на телевидении и еще с десяток разных интервью – «остаточный след», как называл все это дело Марк. Перед этим Эрику была позволена небольшая передышка, и он использовал эти три дня для того чтобы побыть рядом с Норой и Бертом.
Через некоторое время малыш засопел, а Нора успокоилась и легла на спину. Эрик знал, что она привыкла спать без подушки. Конечно, если все осталось так же, как и в те времена, когда он мог спокойно войти в ее спальню.
Иногда, вспоминая о тех днях, он воровал ее вещи. Ничего хорошего, в этом, конечно не было, и она все равно быстро вычисляла все эти кражи, но Эрику почему-то совершенно не было стыдно. Впрочем, сегодня он не хотел думать ни о каких кражах – впереди было еще достаточно времени, и он мог провести его в этом доме, заняв одну из гостевых спален. Это было просто и приятно.
– Ты ведь помнишь о своем обещании? – пользуясь тем, что сын уже спал, спросил Эрик.
– Конечно.
– Этот фильм последний. Больше я не принимаю ничьих предложений и не читаю сценариев. Ухожу.
Она не пошевелилась, но неподвижность сказала даже больше, чем могли сообщить любые движения.
– Ты точно решил?
– Да. Все это выматывает. Я ведь неделю назад был вынужден выпить кое-что. Без этого просто невозможно выдержать тур, понимаешь? Перелеты, вспышки, крики, вопросы – все это отнимает слишком много сил. Одними энергетиками редко можно обойтись. Мне пришлось пить колеса.
Нора оттолкнулась на локтях и уселась. Эрик последовал за ней.
– Отнеси его в кроватку, пожалуйста, – попросила она.
Видимо, предстоял более серьезный разговор из разряда тех, что не должны звучать на открытом воздухе. Эрик сгреб в охапку своего крепко спавшего сына и занес его в дом. Матрасы остались лежать на крыльце.
Устроив Берта в кроватке, он спустился на кухню, где его уже поджидала Нора. По ее виду, как обычно, ничего нельзя было понять или прочесть. Она была до раздражающего спокойной и уравновешенной, хотя он знал, что внутри у нее бушует настоящий ураган или даже торнадо.
– Тебе нужно полежать под капельницей или очистить кишечник? – спросила она, не поворачиваясь к нему и глядя на закипавший электрочайник. – Ты кому-то говорил?
– Нет, даже Марк не знает. То есть он, конечно, знает, поскольку это обычное дело во время промо-кампании, просто я ему не говорил. Тем более, пить пришлось совсем немного. Этого точно не хватит, чтобы подсесть, только чтобы протянуть до выходных.
Она покачала головой. Идеально прямая спина и прижатые локти кричали о том, что ей либо было очень страшно, либо она так же сильно волновалась. Скорее всего, верным было и то и другое.
– У меня здесь есть знакомые, и я могу купить все, что нужно в аптеке, даже рецепт не понадобится, – предложила она. – Если ты плохо себя чувствуешь, я договорюсь с фармацевтом, и он даст необходимые растворы. Нужно сдать анализы, проверить кровь.
На ней был тонкий свитер, который сползал с одного плеча, и мысли Эрика были заняты отнюдь не капельницами и медикаментами.
– Нет, всего две таблетки. Это не страшно.
– Тебе уже не тридцать пять, твой организм изношен алкоголем и прочей дрянью, ты же сам знаешь. Где одному человеку нужно десять таблеток, тебе хватит и парочки.
– Нора, Нора, Нора, – разглядывая ее со спины и мысленно дорисовывая контуры знакомого тела под одеждой, протянул он. – Моя заботливая и пугливая жена. Все со мной в порядке. Я сказал тебе, потому что ты должна знать, вот и все. Ничего страшного со мной не случилось.
Она, наконец, повернулась к нему. У нее и без того почти всегда было бледное лицо, но теперь она даже немного позеленела. И она не стала поправлять его, когда он назвал ее женой. Бывали времена, когда она снимала некоторые запреты и прекращала притворяться, будто ей все равно.
– Сколько еще осталось? – опуская глаза, поинтересовалась она. – Я хочу узнать, сколько тебе еще работать.
– Отдохну у вас, а потом еще неделю. Это завершающий этап.
– Хорошо. А потом на покой?
– Потом к тебе. Я покину то общество, и ты перестанешь бояться, что я затяну тебя неизвестно куда. Как ты тогда сказала? «Клеймо на роже»? Так вот, я попытаюсь избавиться от клейма. Если получится, мы заживем вместе.
Она улыбнулась:
– Обязательно получится. В прошлой жизни, когда я носила такое же клеймо, мне казалось, что от него невозможно избавиться. Однако же, все получилось, правда, не без труда. С тех пор я верю, что нет ничего невозможного.
– Но ты не захотела остаться и переждать это время со мной. Если честно, я до сих пор не понимаю, почему. И если бы ты не рассказала мне тогда о припадках того человека, то я бы, наверное, тоже стал бы тебя удерживать. – Нора бросила на него растерянный взгляд, и он поправился: – Я просто стараюсь быть с тобой честным. Мне хотелось как-нибудь удержать тебя, понимаешь? Хотелось закатить истерику или сымитировать самоубийство, только бы ты осталась. Но я помнил, что ты говорила о своем прошлом и держался.
– Спасибо, – прошептала она.
– Да вообще-то не за что.
– Нет, я знаю, о чем говорю.
Эрик засмеялся.
Она просила его обуздать свои желания. В разное время бурной жизни его просили об этом многие люди, включая родителей и младшую сестру. Однако подействовали только слова жены по контракту.
Он не привык в чем-то себе отказывать. Конечно, он мог работать как вол, рвать мышцы и связки на съемках, не спать по несколько суток подряд и есть всего раз в день. Все это было в его жизни не раз и даже не десять – за спиной Эрик оставил тридцать семь разных съемочных площадок. Это напряжение выдерживалось и переваривалось лишь потому, что в остальное время он позволял себе все, что только можно. Ему хотелось пить, и он познакомился с алкоголем уже в двенадцать. Курить начал и того раньше. На его смазливой мордашке это никак не отразилось, и он продолжал работать в кино, попутно осваивая новые способы развлечений. Сюда же влился кокс, а после него жизнь покатилась на колесах, потому что кокс было сложнее прятать. Другим это удавалось легко, но вот у него почему-то все было не так, как у прочих людей. И так, прожив полжизни в беспробудном угаре исполнения желаний, он уже перестал понимать, что к чему. А когда ему впервые открыли на это глаза, он просто не поверил.
– Ты пропащий человек! – кричала Агата, бросая об стену дешевые тарелки.
Она всегда била только дешевую посуду, что заставляло Эрика сомневаться в подлинности ее гнева.
– Если все пропащие зарабатывают столько же, сколько и я, тогда быть пропащим хорошо, – отшучивался он, сидя у стены и зная точно, что в него не полетит даже маленькое блюдце. Этот факт тоже наводил на подозрения и обесценивал все концерты сестры. – А если все нормальные получают такую же зарплату, как и ты, тогда я даже не хочу думать о том, чтобы когда-нибудь стать нормальным.
– А для чего ты работаешь? – ощетинилась она. – Нет, правда, для чего? Все твои деньги спускаются на твой же кайф. Никакой пользы. Ни-ка-кой. Ты тупеешь, потому что целыми днями повторяешь одни и те же фразы как попугай, а когда у тебя появляется свободное время, тут же ныряешь в это дерьмо!
Она любила слово «дерьмо» до того, как у нее родилась первая дочь.
– И что плохого? – честно не понимал он.
Так было всегда. Еще с тех пор, как Агата стала достаточно взрослой, чтобы понимать все прелести жизни старшего брата, она начала грызть его, стараясь вернуть на правильную дорогу. Эрик убегал от нее окольными путями, потому что не мог послать куда подальше. Все-таки, он помнил те времена, когда ему приходилось таскать ее на руках по всему дому. Это были чудные годы, и он гордился тем, что она любила его больше, чем бабушку или тетушек. С матерью ему соперничать уже не приходилось, но второе место в сердце крошки Агаты было отведено только ему.
Потом были увещевания Марка, которому не нравилось, что Эрик начал губить десятки дублей и тратить пленку без цели. Длинные нотации занудного менеджера приводили его в бешенство, но не более.
Последней в дело почему-то включилась мать Эрика. Она до последнего делала вид, что с ее сыном ничего не происходит, но когда увиливать стало некуда, тоже бросилась на баррикады. По правде говоря, от ее рыданий было мало толку. Конечно, они-то и приводили его в уютненькие кабинетики психотерапевтов или в палаты с белыми стенами, на которых можно было рисовать и писать черными маркерами, только пользы от таких лечений не было никакой. Вот уж точно ни-ка-кой.
И только когда ультиматум поставила Нора, он понял, что уже не хочет бегать и защищаться. Она не угрожала, она просто ушла, но дала крошечную надежду. По каким-то причинам надежда стимулировала куда круче, чем шантаж и угрозы. Нора не лгала и не притворялась – она сразу же сказала, что все равно ушла бы от него, поскольку изначально не планировала задерживаться в роли его жены больше чем на два года. А еще она оставила надежду на то, что могла бы вернуться, стоило ему только захотеть, и чтобы это его последнее хотение задушило все предыдущие.
За время их брака он постепенно учился понимать, что значит стыд. Она не стыдила его, нет, просто в ее присутствии это новое чувство появилось само собой. Разумеется, впервые он испытал угрызения совести в тот день, когда она без слов отмыла и укутала его, а затем целый день развлекала его сына. Сотни других людей делали для него то же самое – домработницы, нянечки, горничные и экономки. Пару раз такие задачи выполнял даже сам Марк. Эрику было наплевать на все – он платил им деньги или просто извинялся, но его совершенно не волновало то, что они о нем думали. Мнение Норы, по каким-то причинам стало его беспокоить.
Наверное, именно по этой причине он не мог оставить ее в покое – ему хотелось как-нибудь ее расшевелить, разговорить и выяснить, что за мысли водятся в ее голове. Стоило отдать ей должное – она очень умело и прочно держала оборону. Ей удавалось избегать лишнего внимания вплоть до самого Нового года, и только в праздничную ночь в стене отчуждения образовалась маленькая брешь.
Эрик ехал с большой вечеринки. До двенадцати оставалось всего полчаса, и он торопился. Наверное, сказалось то, что он здорово напился, ведь не мог же он покинуть рельсы от пары таблеток? Во всяком случае, он намеревался приехать домой и посмотреть, с кем проводит праздничный вечер его будущая жена. Вообще-то, он был почти уверен в том, что она одна, но ему было жутко интересно, что она вообще делает. По дороге он сообразил остановить машину у круглосуточного супермаркета, работавшего даже в такую примечательную ночь. На кассе оказалась только молоденькая девочка, которая, по всей видимости, очень сильно нуждалась в деньгах. Хотя, она тоже была не одна – рядом с ней коротали время еще какие-то люди примерно ее возраста. Так что в супермаркете было довольно людно и даже шумно.
Не вполне осознавая собственные действия, Эрик прошлепал к ближайшим полкам, схватил то, что попало под руку, и отправился с этим добром к кассе. Там ему все уложили, подсчитали и отпустили с полными пакетами к машине. Он и сам точно не знал, что именно везет своей невесте, но был уверен в том, что заявиться в гости с пустыми руками было бы верхом неприличия. Даже если эти самые «гости» находились в его собственной пристройке.
Водитель оставил его у ворот. Эрик завернул на боковую дорожку, даже не глянув на сам дом – у него была цель, и в данный момент он еще помнил, где именно ее следует искать. Ему показалось, что стучал он достаточно тихо, но Нора открыла с первого раза. Она была в светло-зеленом халате на голое тело – явно из душа. Он остановился в дверях и уставился на нее пьяными глазами, которые все еще были способны различать очертания женского тела, скрытого под тонкой хлопковой тканью.
– Что? – недовольно оглядывая его с ног до головы, спросила она, и тон у нее был не самый вежливый.
Эрик улыбнулся – как ему показалось, лучезарно – и наклонился вперед, шурша пакетами.
– С Новым годом, любимая, – выдохнул он и схватился за дверной косяк, отчего один пакет грохнулся на пол, звякнув при этом чем-то стеклянным. Наверное, он купил какое-то вино.
Она отошла в дом, глядя на него так, словно он забыл снять накладные клыки или был массовщиком со съемок очередного зомби-апокалипсиса. Дождавшись, пока он ввалился внутрь, она подобрала пакет и закрыла дверь.