Крылья над Кальдорой

Глава 2: На грани

Гудок разрывает тишину едва зарождающегося утра. Он не позволяет спать дольше, чем разрешает Империя. Гудок всегда громче и резче, чем мне бы хотелось, и каждый раз я ненавижу его ещё чуть больше.

Сажусь на кровати, пытаясь сосредоточиться. Воздух в комнате холодный, окна покрыты тонким слоем инея, несмотря на то, что отопление должно было работать. Мои ноги касаются холодного пола, и я вздрагиваю.

Ощущение тяжёлого, неприятного сна всё ещё висит в голове, но времени нет. Гетто просыпается рано – иначе рискуешь быть поздно на смене.

На столе лежит кусок лепёшки, которую я оставила со вчерашнего вечера. Она чёрствая, но другого выбора нет. Сгрызаю её, запивая несколькими глотками холодной воды из жестяной кружки.

Мои движения механические. Натянуть куртку, приколоть серую нашивку пустышки на рукав, зашнуровать грубые ботинки. Всё это давно стало частью ритуала, который я выполняю, не задумываясь.

Когда выхожу из комнаты, на лестнице уже слышен топот десятков ног. Кайра открывает дверь своей комнаты почти одновременно со мной. Она выглядит более собранной: волосы завязаны в тугой пучок, на куртке нашивка виталиса.

– Доброе утро, – говорит она.

Киваю в ответ. Мы обе знаем, что утро не доброе.

– Сегодня у меня первая смена, – продолжает Кайра. – Интересно, как это – работать с солдатами, которые тебя ненавидят.

Слова звучат почти насмешливо, но я вижу в её глазах беспокойство.

– Будь осторожна, – тихо говорю я.

Она кивает и слегка улыбается.

Мы спускаемся вместе, выходя на серые улицы. Гетто оживает: из дверей выходят мужчины и женщины с нашивками на одежде, лица их угрюмы и измождены. Мы все двигаемся в одном направлении, словно стадо, которое знают по именам только надсмотрщики.

На углу у стены кто-то кричит. Поворачиваю голову и вижу молодого парня, которого один из Инквизитов тянет за шиворот. Парень слишком юн, чтобы выглядеть угрожающим, но этого недостаточно, чтобы спасти его.

– Забыл приколоть свою нашивку, – зло шипит Инквизит, поднимая его так, будто тот ничего не весит.

Я отворачиваюсь, сжимая кулаки. Ты не можешь остановиться. Ты не можешь помочь.

– Пошли, – говорит Кайра, хватая меня за локоть.

Киваю, и мы продолжаем идти, стараясь не привлекать внимания.

Когда подхожу к заводским воротам, всё кажется точной копией вчерашнего дня. Очередь, ленивый взгляд охранника, короткий кивок, позволяющий пройти.

Моя смена начинается с того же конвейера. Магические ядра, корпуса двигателей, запах гари и масла. Вчерашняя боль в руках возвращается с первой минуты.

Но сегодня я замечаю кое-что новое. Надсмотрщик на платформе смотрит на меня дольше, чем обычно. Его глаза узкие, пристальные. Делаю вид, что не замечаю, но внутри всё холодеет.

Почему он смотрит на меня?

Через пару часов, когда моя усталость достигает пика, слышится громкий стук металла. Это происходит где-то в другом конце цеха.

Надсмотрщики вскрикивают, и я замечаю, как они спешат туда. Один из них кричит:

– Кто это сделал?

Словно по сигналу, головы дартлогийцев опускаются ниже. Никто не двигается. Никто не отвечает.

– Говорите, или я остановлю весь конвейер! – кричит другой.

Я чувствую, как вокруг воздух становится напряжённым. Мы все знаем, что это значит: если никто не признается, они накажут всех.

– Вы все – животные! – орёт один из надсмотрщиков, шагнув в толпу. – И мы будем вас дрессировать!

Гул машин стихает, словно весь цех затаил дыхание. Шаги надсмотрщиков эхом отдаются в металлическом пространстве, приближаясь к источнику шума.

– Кто это сделал? – голос звучит холодно, будто наледь, покрывающая зимой улицы гетто.

Смотрю на конвейер перед собой, стараясь сосредоточиться на своих движениях. Поворачиваю корпус двигателя, вставляю магическое ядро, защёлкиваю. Руки слегка дрожат, но я продолжаю, делая вид, что ничего не происходит.

Надсмотрщики перемещаются дальше, выкрикивая угрозы.

– Кто это сделал? – повторяет один из них, его голос режет воздух, как лезвие.

Сжимаю губы, стараясь не поднимать глаз. Внутри всё холодеет, но руки продолжают работать. Поворачиваю корпус двигателя, вставляю магическое ядро, защёлкиваю. Повторяю снова и снова, будто это поможет спрятаться.

Надсмотрщики медленно обходят ряды рабочих. Их взгляды ищут жертву, и каждый из нас знает, что будет, если никто не признается.

– Вы думаете, мы будем ждать? – говорит другой, молодой, с резким акцентом Империи. Его сапоги громко стучат по металлическому полу. – Мы можем остановить весь конвейер и наказать каждого из вас.

Тишина становится почти осязаемой.

И вдруг кто-то делает шаг вперёд. Это молодой парень, худой, с глубокими синяками под глазами. Я не знаю его имени, но вижу, как его плечи слегка дрожат.

– Это я, – тихо говорит он.

Его голос звучит настолько глухо, что на секунду я думаю, услышали ли его надсмотрщики. Но они услышали.

– Что ты сказал? – надсмотрщик резко оборачивается.

Парень смотрит прямо на него, и в его глазах нет ничего, кроме обречённости.

– Это я, – повторяет он громче. – Я случайно задел корпус, и он упал.

На лице надсмотрщика появляется жестокая улыбка.

– Случайно? – его голос полон яда. Он поворачивается к остальным. – Вы слышали? Случайно.

Никто не отвечает. Мы все замираем, словно каменные статуи.

– Ты думаешь, мы поверим? – надсмотрщик шагает ближе к парню, его дубинка блестит в свете ламп. – Думаешь, мы настолько глупы?

Он бьёт парня дубинкой в живот, и тот падает на колени, хватая воздух.

– Случайно! – кричит надсмотрщик, ударяя его снова, на этот раз по спине.

Парень падает лицом вниз, но его руки цепляются за пол, пытаясь подняться.

– Встань! – орёт другой надсмотрщик. – Ты думал, что это закончится словами?

Они начинают бить его на глазах у всех. Каждый удар эхом отдаётся в моих ушах. Дубинки опускаются на его тело снова и снова. Кровь появляется на полу, пропитывая грязь.

Сжимаю зубы, руки сжаты в кулаки, но я ничего не могу сделать.

Когда надсмотрщики, наконец, останавливаются, парень лежит без движения. Его тело дёргается, как сломанная кукла.

– Отправьте его в изолятор, – приказывает старший надсмотрщик. – Пусть гниёт там, пока не научится работать.

Двое рабочих подходят, чтобы поднять его. Я вижу, как их руки дрожат, пока они тянут его прочь, оставляя кровавый след на полу.

Надсмотрщик поворачивается к нам.

– Это будет с каждым из вас, если вы решите играть с нами. Вы не забыли, кто здесь хозяева?

Его взгляд скользит по нашим лицам, задерживается на мне на долю секунды, и я быстро опускаю глаза.

Машины снова запускаются, шум конвейеров заполняет цех, но в этот раз он кажется ещё громче.

Смена закончилась.

Гудок вновь прокричал, и машины остановились. Но в этот раз облегчения не было.

Каждый шаг даётся с трудом. Ноги будто налиты свинцом, руки дрожат, а воздуха не хватает, словно его стало меньше. Я выхожу за ворота завода вместе с другими, но даже идти прямо кажется невозможным.

Мир вокруг расплывается. Серые улицы гетто дрожат перед глазами, и я чувствую, как тяжесть смены опускается на мои плечи.

Я не помню, как оказываюсь на углу, опираясь на стену. Касаюсь её рукой, пытаясь удержать равновесие. Холод кирпичей ощущается сквозь кожу.

Кто-то рядом шепчет:

– Ты в порядке?

Не отвечаю. Наклоняюсь, упираясь руками в колени, пытаюсь выровнять дыхание. Живот сводит от голода, ноги подкашиваются.

Голос становится ближе:

– Эй, держись. Тут нельзя падать.

Медленно поднимаю голову и вижу женщину. Лицо мне знакомо – она работала на другом конце этажа. Её тёмные волосы убраны в хвост, под глазами тени, но она выглядит чуть более живой, чем я сейчас.

– Имя? – спрашивает она.

– Элин.

Она помогает мне выпрямиться. Мы начинаем идти вместе, медленно, будто две тени. Вокруг другие дартлогийцы молча идут домой, их шаги сливаются в общий шорох.

Женщина идёт рядом, её шаги размеренные, но напряжённые. Замечаю, как она быстро оглядывается, будто проверяет, не слушает ли нас кто-то.

Она вдруг тихо произносит:

– Слышала про сбой на третьем генераторе?

Я качаю головой, не сразу понимая, о чём она.

– Что с ним?

– Вроде как перегрелся. Или не совсем так.

Мои брови поднимаются. В голове пульсирует от усталости, но слова заставляют встрепенуться.

– Что? – осторожно говорю я.

Она бросает взгляд на прохожих, потом добавляет:

– Есть те, кто знает, что это не случайность.

Смотрю на неё внимательнее. Её лицо остаётся спокойным, но уголки губ дрожат. Она понижает голос:

– Не все тут сломлены, Элин.

– Почему ты говоришь мне это?

Она смотрит на меня. Её взгляд глубокий, усталый, но в нём есть искра.

– Потому что могу.

Мы прощаемся у следующего поворота. Её фигура быстро растворяется в серой, безликой толпе Кальдоры, а я остаюсь стоять, бессильно опираясь на холодную кирпичную стену. В голове всё ещё гудит от усталости, но эхо её слов звучит громче, чем назойливый звон в ушах.

Подполье? Сердце пропускает удар. Само это слово отзывается во мне острой, фантомной болью и безумной, запретной надеждой. Десять лет я жила в твердой уверенности, что Империя уничтожила, выжгла их сопротивление до основания вместе с ними на той площади. Но если это правда...

Неужели огонь, который зажгли мои мама и папа, не поглотила тень индустриального левиафана? Неужели дело моих родителей кто-то... продолжает? Кто-то ещё не сдался.

Впервые за долгое время чувствую нечто, напоминающее надежду.

Но вместе с этим приходит и страх.

Улицы гетто встречают меня своим привычным запахом. Смесь гари, магического топлива, сырости и пота висит в воздухе, словно это часть этого места. Узкие дороги покрыты слоем грязи, который никогда не исчезает, даже после дождя.

Иду медленно, ноги подкашиваются от усталости. Мимо проходят другие дартлогийцы, молчаливые, с угрюмыми лицами, как тени.

Как их найти? Как выйти на тех, кто сражается?

Когда я наконец подхожу к дому, его вид кажется ещё более жалким, чем утром. Тёмные окна напоминают пустые глазницы, облупившаяся краска на стенах свернулась, словно обугленная кожа.

Вхожу в здание и начинаю подниматься по лестнице. Деревянные ступени скрипят под моим весом, а воздух в коридоре тяжёлый, пропитанный запахом плесени и сырости.

Комната номер 12 встречает меня холодом. Захлопываю за собой дверь и почти падаю на кровать. Лежу, глядя в потолок.

В гетто каждый день идёт борьба за выживание, но никто не говорит о сопротивлении вслух. Слишком опасно. Одного взгляда может быть достаточно, чтобы исчезнуть.

Я чувствую, как в груди разгорается огонь. Желание быть частью этой борьбы перекрывает усталость, заменяя её тревожным возбуждением.

Но как?

Тяжёлые шаги в коридоре вырывают из мыслей. Они звучат иначе, чем обычно: резкие, неуверенные, будто человек волочит ноги.

Подхожу к двери и открываю её.

Кайра стоит в коридоре, опираясь на стену. Её лицо скрыто тенью, но я вижу, как она дышит прерывисто, словно только что поднялась на сотый этаж.

– Кайра? – зову я.

Она поворачивается, и тусклый свет лампы в коридоре освещает её лицо.

Замираю.

Под левым глазом расползается огромный кровоподтёк, губа разбита, из уголка рта медленно стекает капля крови. Её волосы растрёпаны, а на щеке видны следы грязи, будто кто-то ударил её, заставив упасть.

– Что с тобой случилось? – спрашиваю, подбегая к ней.

Она не отвечает, только мотает головой. Обхватываю её плечо и помогаю дойти до комнаты. Усаживаю подругу на кровать, потом достаю со стола бинты и мокрую тряпку.

– Кто это сделал? – спрашиваю, осторожно протирая её лицо.

Кайра морщится, но терпит. Глаза пустые, уставшие.

– Солдаты, – шепчет она наконец.

Мои пальцы замирают.

– Им не понравилось, что я дартлогийка, – продолжает она, с трудом подбирая слова. – Один из них сказал, что предпочёл бы умереть, чем позволить «грязной дикарке» его лечить.

Гнев вспыхивает внутри меня.

– Они… просто избили тебя?

Кайра горько усмехается.

– Сначала просто кричали. Потом один из них ударил. Другие решили, что это хорошая идея.

Смотрю на её лицо, и сердце сжимается.

– Ты должна была сказать кому-то… пожаловаться…

Она качает головой.

– Элин, кому? – её голос звучит горько. – Империи наплевать. Им всё равно, умрём ли мы на их работе или от их рук.

Она замолкает на миг, потом, не открывая глаз, добавляет:

– Нас, дартлогийцев, держат в госпитале для вида. Формально – виталисы, но на деле… нас не подпускают ни к операциям, ни к серьёзным исцелениям. Всё делают имперцы. Мы – просто марионетки. Нас посылают мыть полы в палатах, выносить мёртвых, обрабатывать гнойные раны. Самая грязная работа. И даже за неё – плевок в лицо.

Опускаю тряпку и кладу на стол. Мои пальцы липкие от крови, а на бинтах уже проступили первые пятна.

– Империи наплевать, – повторяет Кайра. Её голос дрожит, но не от страха, а от усталости. Она смотрит куда-то сквозь меня, словно пытается отгородиться от всего, что произошло.

Её одежда мокрая и грязная. На рукаве куртки нашивка виталиса, потемневшая от грязи и крови. Швы на куртке разошлись, а на локтях виднеются дыры, которые Кайра пыталась зашить нитками.

– Сними это, – говорю я, кивая на её куртку. – Посмотрю, что с плечом.

Кайра медленно расстёгивает пуговицы. Руки девушки дрожат, и я помогаю ей снять куртку. Под ней простая серая рубашка с выцветшими пятнами пота на воротнике. На плече вижу кровоподтёк, который уже начал расползаться, переходя в багрово-синий оттенок.

– Больно? – спрашиваю, касаясь его пальцами.

Кайра морщится, но кивает.

– Ничего, привыкну.

Молча перевязываю её плечо. Воздух вокруг кажется густым, тяжёлым от запаха крови, сырости и слабого аромата зелёной жидкости, которой она лечит других.

Когда я заканчиваю, Кайра прислоняется к стене. Её лицо всё ещё напряжено, но она выглядит немного спокойнее.

– Это не просто ненависть, Элин, – тихо говорит она, глядя на свечу. – Они боятся нас.

Смотрю на неё, не понимая.

– Боятся? Ты серьёзно? Они сильнее нас. У них всё: оружие, магия, власть.

Кайра качает головой.

– Боятся, потому что знают, что мы ненавидим их. Каждый из нас. Мы живём, как тени, но они знают: если дать нам шанс, мы сделаем всё, чтобы его использовать.

Её слова звучат как истина, но вместо надежды я чувствую только ярость. Смотрю на лицо Кайры, на синяк, который она получила за то, что просто выполняла свою работу.

– Это несправедливо, – говорю я, чувствуя, как горло сжимается.

Кайра усмехается, но в её улыбке нет радости.

– Конечно, нет. Но это наш мир.

Когда Кайра засыпает, я убираю бинты обратно на её стол. Комната тихая, если не считать прерывистого дыхания девушки.

Возвращаюсь к себе, закрываю дверь и прислоняюсь к ней спиной.

Моя комната пахнет не лучше: смесь плесени и старого пота. Свеча на столе уже почти догорела, бросая короткие вспышки света на стены.

Я снова думаю о словах женщины с завода. Подполье.

Если оно существует, то зачем мы всё ещё терпим это?

Мой взгляд падает на серую нашивку на куртке. Они думают, что я пустышка. Они думают, что я не представляю угрозы.

Но это ложь.

Поднимаю куртку и прижимаю к лицу, вдыхая затхлый запах. Внутри всё кипит, и я знаю, что не могу просто лечь спать, забыв обо всём.

Я найду их. Даже если это убьёт меня.

Глава 3: Огонь внутри

В утреннем воздухе висит запах дыма и масла, когда я снова поднимаюсь по металлическим ступеням завода. Пальцы сжаты в кулак, а в голове всё ещё звучат слова Кайры: «Если дать нам шанс, мы сделаем всё, чтобы его использовать».

На заводе всё идёт своим чередом: гул машин, крики надсмотрщиков, грохот инструментов. Но я вижу больше, чем раньше. Каждый взгляд дартлогийцев кажется мне скрытым обвинением. Кто-то прячет глаза, кто-то упрямо смотрит вперёд, а кто-то, как я, держит в себе огонь, который рано или поздно вырвется наружу.

На третьем этаже, где мы собираем магические двигатели, уже пахнет перегревшимся металлом. Смена только началась, а надсмотрщики уже кричат.

– Быстрее! – рычит один из них, проходя вдоль конвейера. Его взгляд падает на молодую девушку в конце линии. – Ты, дартлогийка! Почему так медленно?

Она съёживается, но не отвечает. Её пальцы дрожат, пока она вставляет магическое ядро в корпус двигателя. Отворачиваюсь, прежде чем надсмотрщик посмотрит в мою сторону.

После смены, когда мы выходим из завода, я слышу тихие разговоры.

– Снова рейд на окраинах…

– Говорят, кто-то взорвал склад…

– Инквизиты ищут зачинщиков!

Смотрю на женщину впереди. Она шепчется с соседом, бросая взгляды вокруг, чтобы убедиться, что никто не слышит.

«Подполье», – думаю я.

Когда возвращаюсь, гетто выглядит ещё грязнее, чем утром. На перекрёстке стоит патруль Инквизитов. Их синяя форма блестит под тусклым светом, а лица неподвижны. Один из них останавливает пожилого мужчину с тележкой.

– Ты откуда? – спрашивает он, глядя на нашивку старика.

– С завода, господин, – отвечает тот, опуская глаза.

Инквизит кивает, но тележку переворачивает ногой, разбросав содержимое. Мужчина поспешно опускается на колени, собирая вещи обратно, но никто не помогает.

Прохожу мимо, стараясь не привлекать внимания, но внутри всё кипит. Когда захожу в свою комнату, дверь захлопывается с глухим стуком.

Первая мысль – лечь и закрыть глаза.

Короткий, глухой стук в дверь заставляет меня подскочить. Три удара, пауза, один. Так не стучит имперская магполиция — те сразу выносят петли сапогами.

Подхожу к двери, незаметно опуская правую руку в карман куртки, где пальцы привычно ложатся на грубую рукоять лагерной заточки. Приоткрываю засов, оставляя цепочку натянутой.

На пороге стоит мужчина. Высокий, поджарый, в промокшем от косого дождя рабочем плаще, пахнущем мазутом и дешевым табаком. Тёмные волосы липнут ко лбу, а жесткие зеленые глаза сканируют коридор за его спиной с быстротой профессионального беглеца. Он не ждет приглашения — просто надавливает плечом на полотно, заставляя хлипкую цепочку вылететь с мясом, шагает внутрь и запирает дверь на засов.

Отступаю на шаг, перенося вес на носки, готовая бить на поражение.

— Нордергард? — его голос звучит низко, сухо и абсолютно безэмоционально. Он даже не смотрит на меня — его взгляд методично осматривает мою конуру: окно, хлипкий замок, отсутствие второго выхода.

— Кто ты такой и что тебе нужно? — я не убираю руку из кармана.

Мужчина наконец поворачивается ко мне. В его глазах нет ни сочувствия, ни интереса. Только холодная, въевшаяся под кожу настороженность.

— Меня зовут Локан, — отвечает он, швыряя мокрый плащ на колченогий стул.

— Убирайся, пока я не подняла шум. Завтра в шесть утра у меня смена на заводе.

Локан хмыкает, но это не добрый смешок, а короткий, злой оскал:

— Не поднимешь, да? Тебя десять лет учили молчать, когда старшие говорят. Десять лет в лагере перевоспитания. Из распределителей Эры выходят либо мёртвыми, либо сломанными куклами, либо суки, готовые сдать министерству любого за лишнюю пайку. Ты здесь первый день, а к тебе уже приходят гости. На моем месте мог быть провокатор из Тайной канцелярии. И ты впускаешь меня.

— Ты сам выломал дверь, — моя ладонь сжимает заточку до побелевших костяшек. — И если ты думаешь, что лагерь сделал из меня стукача, то глубоко ошибаешься. Говори, зачем пришел, или проваливай.

Локан делает шаг вперед. От него веет угрозой — опасной, собранной силой человека, который привык убивать и прятать концы в воду. Дартлогиец останавливается в полуметре, и я кожей чувствую, как он мне не доверяет. Он буквально сканирует каждое мое движение, оценивая риски.— Турин помнит твоего отца, — тихо говорит Локан, и от этих слов у меня перехватывает дыхание. — Он считает, что кровь не вода, и дочь человека, пустившего под откос имперский эшелон, может быть нам полезна. Он думает, что подполье обязано дать тебе шанс.В груди что-то болезненно обрывается. Дело моих родителей. Кто-то продолжает его? В самом сердце Кальдоры?— Но я, — продолжает Локан, заставляя меня очнуться, — верю не в семейные древа, а в оперативную безопасность. Для меня ты — потенциальная петля на шее всей нашей сети. Нам не нужны лагерные крысы.— Тогда пойди и скажи своему Турину, что я не подхожу, — делаю шаг навстречу, глядя ему прямо в глаза. Страх исчезает, остается только чистая, выкристаллизованная злость. — Я никого не просила приходить. Я собираюсь выжить. Сама.Локан прищуривается, и на секунду в его зеленоватых глазах мелькает что-то похожее на тяжелое, мрачное уважение. Но оно тут же скрывается за привычным фасадом ледяного контроля.

Смотрю на трещину на стене, на потухшую свечу. Воздух кажется ещё тяжелее. Но в этой тяжести я впервые чувствую нечто другое. Не надежду, а что-то близкое к ней.

Он открывает дверь. Сырой воздух коридора врывается в комнату вместе со звуком далекого заводского гудка.

— Увидимся, — бросает Локан через плечо. — Постарайся не разочаровать меня, лагерница.

Дверь тихо захлопывается. Остаюсь стоять посреди пустой комнаты, слушая, как его шаги быстро и бесшумно затихают на скрипучей лестнице барака. Пальцы в кармане медленно выпускают холодное железо заточки.

Подполье существует. И оно выставляет мне первый счет.

Голова кружится от слов, которые оставил дартлогиец. Всё, что Локан сказал, крутится в мыслях, оставляя странное ощущение тревоги и ожидания.

Но долго это чувство не длится. Слышу шаги за дверью — тяжелые, шаркающие, словно человек едва держится на ногах. Следом раздается стук: слабый, царапающий, будто у того, кто стоит снаружи, просто не хватает сил поднять руку.Быстро отмыкаю засов и открываю дверь. На пороге валится вперед Кайра.

Ее лицо — месиво из грязи, свежей крови и желтушных вчерашних синяков, которые солдаты оставили всего сутки назад. Одна щека налилась багровой опухолью, рассеченная губа лопнула заново, и оттуда на подбородок бежит темная струйка. Волосы спутаны клочьями, одежда на плече разорвана. Она пошатывается, слепо хватаясь за косяк онемевшими пальцами.

— Кайра! — я перехватываю ее за предплечья.

Она судорожно, намертво вцепляется в мои рукава, и я чувствую, как ее всю колотит крупная, неостановимая дрожь. Это не просто испуг. Это шок.

— Элин прости я не... — ее голос срывается на сиплый, свистящий шепот.

Карие глаза расширены, зрачки огромные, в них застыл дикий, животный ужас. Она задыхается, воздух выходит из нее с хрипом, словно ей не хватает кислорода.

Я почти силой завожу ее в комнату, запираю дверь спиной и усаживаю Кайру на кровать. Она не сидит ровно — она сжимается в комок, подтягивая колени к груди, и начинает раскачиваться из стороны в сторону. Лихорадочно роюсь в ящике, достаю свои скудные запасы: серые бинты, остатки спирта, чистую ветошь.

— Кто? — коротко спрашиваю я, хотя внутри уже все закипает от тяжелой, глухой ярости.

Кайру начинает трясти еще сильнее. Зубы стучат друг о друга с сухим, жутким звуком. Она пытается вдохнуть, но грудную клетку спазмами зажимает нервный срыв. Из глаз рекой текут слезы, размывая грязь и запекшуюся кровь на щеках.

— Инквизиты, — наконец выталкивает она вместе со всхлипом. Каждое слово дается ей с трудом, она буквально давится воздухом. — На перекрестке у госпиталя. Сказали, я слишком медленно иду. Что я симулирую, чтобы не идти на отработку. А у меня после вчерашнего все ребра ноют. Они швырнули меня на камни, Элин. Ногами они били меня ногами...

Ее голос переходит в нечеловеческий, сорванный плач. Кайра закрывает лицо грязными ладонями, и сквозь пальцы снова проступает кровь из разбитого носа. Это край. Психика, не успев восстановиться после первого избиения, просто ломается под вторым.

— Тише. Смотри на меня. Дыши, Кайра, дыши, — опускаюсь перед ней на корточки, смачивая тряпку спиртом. — Задержи воздух. Давай.

Я аккуратно прижимаю ткань к ее разорванной губе. Кайра резко дергается, испуганно вскрикивает от жгучей боли и едва не падает назад, на матрас. Воспоминание о побоях еще слишком свежо — любое прикосновение ее тело воспринимает как новую атаку.

— Все закончилось, ты в безопасности, — я перехватываю ее ледяную, влажную от пота ладонь. Она сжимает мои пальцы с такой силой, что хрустят суставы.