365 закатов до моей смерти

— Если ты не захлопнешь варежку, то случится всемирный потоп, и ущерб не сильно будет отличаться от того, что принесут нам тающие ледовые материки, — раздался знакомый голос над головой.

Давид попытался разлепить глаза, но поток света помешал ему это сделать успешно с первого раза.

— Эми? Что ты тут делаешь? — только и прохрипел не прорезавшимся после тяжелого сна голосом Давид, сощурил глаза и приподнялся на локтях, утягивая за собой тянущуюся от дивана слюну.

— Ну и несет от тебя. Только я не могу понять, это перегар или запах вонючего и не мытого несколько дней тела? — усмехнулась Эмилия, попутно подбирая фантики и пустые бутылки с пола.

К концу фразы Давид уже принял вертикальное положение и даже приоткрыл один глаз. Первыми, что он увидел, были оторванные с гардиной шторы с окна, позволяющие солнечному свету так нагло и без приглашения проползти по уложенному паркету и вскарабкаться на диван, раздражая своими теплыми лапами еще сонное лицо. Пятно от липкой алкогольной жидкости засохло на журнальном столике, купленном матерью в Грузии и привезенном домой своим ходом, потому что: “Где я еще такой увижу? Ведь у этого ножки из имеретинского дуба, выточенные еще до того, как он оказался на стадии исчезновения”. Из количества пустых бутылок из-под алкоголя можно было собрать вторую Эйфелеву башню, а остатками фаст фуда накормить все нуждающееся население материка Южной Азии.

Попутно раскрывая второй глаз, Давид попытал успех вспомнить, что же произошло минувшей ночью в его квартире. Только интересующий его вопрос зародился в расслаивающейся голове, как Эмилия опередила друга, отвечая:

— Неплохо отвисли сегодня. К счастью, последние люди ушли еще до шести утра, поэтому я без стеснений воспользовалась туалетом, потому что принесенные кем-то профитроли, как видимо, были по акции.

Эмилия пожала плечами и прижала к груди собранный мусор.

— Я не помню ничего, — поделился Давид.

— И не удивительно, ведь ты успел накидаться еще до прихода первых гостей, — не отвлекаясь от своего занятия, констатировала Эмилия.

— Я и без них неплохо повеселился, — ответил Давид, потянулся, смакуя легкое растяжение окаменелых после сна мышц, поднял пустую тару из-под виски с попыткой высосать хоть один глоток и безуспешно передал ее в добрые руки Эмилии. — Хочешь, я даже помогу тебе прибраться?

— Буду не против, если ты поможешь мне убраться в твоем же доме, — съязвила Эмилия, улыбнулась одним уголком тонких губ и отправила собранный мусор в большой черный пакет у входа.

Сочащиеся сквозь толстое стекло лучи солнца ласкали бледную кожу Эмилии и щекотали появляющиеся на носу веснушки. Возмущения Давида по поводу оставленного беспорядка смешили Эмилию, и от растянувшейся по неотдохнувшему, но на вид бодрому лицу в уголках глаз выглянули застенчивые морщинки. Она очень устала за минувшую ночь, но эта усталость приятно сползала вдоль натянутых мышц тела вниз по ногам и скапливалась в конечностях, намекая на скорейший отдых, которого так желала на тот момент Эмилия. Ей очень повезло, что в ночь, когда находиться в собственном доме вновь стало невыносимо, Давид решил позвать друзей и устроить легкую, по его словам, вечеринку.

Из конца гостиной раздался телефонный звонок. Напевая что-то себе под нос и попутно вытирая руки о позаимствованную без спроса футболку Давида с изображением “Звездных Войн”, Эмилия не спеша зашагала за своим телефоном. Пресловутая мелодия из разрывающегося мобильного не собиралась заканчиваться, чем раздражала схватившегося за голову Давида. От высветившегося имени абонента на лице Эмилии непроизвольно образовалась наивная улыбка. Не успела девушка и слова сказать в трубку, как выражение ее лица стало меняться до неузнаваемости. Сжатые в улыбку губы разомкнулись, подбородок едва заметно затрясся, морщинки возле глаз разгладились, а взор округлившихся глаз безынтересно остановился на пришвартованном в углу комоде. Было сложно не заметить, как побелела за мгновение Эмилия, из-за чего Давид вскочил с места, позабыв про потуги и головную боль, и со всей озабоченностью и тревогой подлетел к подруге в попытках прочесть по глазам, насколько серьезные новости ей только что поведали. Вместо ответа в уголках глаз появились мокрые слезы, глазные яблоки налились красным, – раздался первый, скомканный, но рвущий душу вскрик. Он образовался глубоко в душе, но столкнулся по пути в гортани с тяжким комом, перекрывающим дыхание, отчего из горла сумел вырваться лишь еле слышный хрип.

Телефон чуть не выпал из хватки дрожащих тонких пальцев, Давид успел выхватить его, но из трубки на тот момент доносились только рваные гудки. Позвоночник Эмилии обмяк, заставляя все тело неестественно согнуться, будто неведомая сила тянула ее тело к земле. Девушка упала на колени, прикрыла обеими ладонями раскрывшийся в немом крике рот и продолжила ронять на футболку горячие слезы.

— Ты можешь сказать мне, что случилось? — попытал надежду вытянуть хоть слово с содрогающейся на полу подруги Давид, его карие глаза переняли едва уловимое отчаяние, но, в отличии от серых напротив, собирались держаться.

— Отец, — только и вытащила из себя Эмилия спустя пару всхлипов.

Эмилия не смогла выдавить из себя что-то большее, озвучить вслух то, что услышала по телефону минутой ранее. Казалось, даже от попытки сделать это, слова, препирающие горло, прожгут его будто паяльником.

— Куда ехать, скажи мне? — сориентировался Давид, не ожидая продолжения фразы.

Парень вмиг протрезвел, подскочил на ноги, накинул на себя первую попавшуюся рубашку, и пока он искал в ящике комода ключи от родительской машины, Эмилия ответила:

— Домой. Пожалуйста, домой.

И только после этого впервые свободно, безостановочно зарыдала. Давид сильными руками поднял ее на ноги, помог обуться. Сильно не заморачиваясь со шнурками, подтолкнул их внутрь кроссовок, поднял чужой телефон с пола и побежал вызывать лифт. До машины они добирались как в тумане. За все это время Эмилия не произнесла ни слова, роняя небрежно капли слез.

К десяти утра Давид повернул в сторону частных секторов, особо не следя за скоростью авто, которая явно превышала предписанную норму. Они ехали в тишине, салон заполняло лишь шмыганье носа и монотонные щелчки поворотников. Давид провожал взглядом уже знакомые ему на вид дома вдоль холмистой, залитой солнцем улицы, пока не заметил нужные ворота и белую входную дверь дома Глацких. Рядом стояла машина пожарных и скорая помощь. Соседи со всем любопытством облепили территорию, но трусили подходить ближе. Один рывок, и машина Давида неаккуратно припарковалась рядом, придавив пару молодых кустов юкки. Давид молниеносно покинул водительское сидение, чтобы помочь подруге освободиться от плена ремней, словно в поддерживающих объятиях окутывающих ее тело. Эмилия буквально вывалилась из салона. Встав на ватные ноги, спотыкаясь по пути и торопясь к своему родному дому, она проигнорировала соседей и обогнула пожарную машину: ее целью были родные. Неожиданно для нее открылась входная дверь, а на пороге показалась заплаканная мать. Она незамедлительно прижала к себе дочь и пуще прежнего расплакалась в унисон с Эмилией. Одноразовый платочек, что она сжимала в кулаке, мельтешил за спиной Эмилии при каждом содрогании тела от всхлипов. От матери пахло перегаром, но это последнее, о чем хотела думать девушка. Давид, все еще не понимая, что произошло, но явно догадываясь, топтался на месте возле открытых ворот и просто ждал. Он прорывал мыском своих кед намоченный под ногами грунт от волнения. Передний двор был залит водой. Ее дорожки мелкими ручейками выплывали из-за угла здания. По двору ходили люди, но Эмилия не обращала на них никакого внимания. Послышалась сирена полицейской машины.

— Надо позвонить Кирюше, — только и пролепетала Анастасия в шею Эмилии.

Женщина была чуть ниже своей дочери и прижималась макушкой светлых, соломенных волос к покрасневшей и мокрой от слез щеке Эмилии. Девушка лишь активно закивала головой, еще сильнее прижимаясь к матери.

Давид отметил, что прошло около четырех часов ожидания. Все это время он слышал перешептывания соседей, разговоры работников экстренных служб и ритуальных услуг, и на долю секунды увидел прикрытое на носилках белой простыней тело. Оно мелькнуло в расстоянии от ворот до машины скорой помощи буквально на мгновение, но от одной этой картины по рукам пробежались мурашки, а самые страшные предположения в его голове подтвердились. Он отказался давать показания без согласия родителей потревожащему его следователю, также отказался от предложенной помощи сотрудника скорой. Из-под машины по-прежнему торчали длинные, зеленые листья юкки, где-то рядом с забором застрекотали цикады. Но когда на его колени легла тень подошедшего человека, внутри парня снова что-то ожило. Это была Эмилия. На ней не было лица. Опухшие глаза были красными, будто налитыми вином десятилетней выдержки. Нос был затерт от использования многочисленных салфеток, и девушка шмыгала им между слов:

— Мой отец погиб при пожаре.

Давид посмотрел за спину подруги, оглядывая новую на вид кровлю ее дома, но Эмилия перебила строящиеся в темной голове догадки:

— Баня сгорела.

Давид поднялся с места и молча принял подругу в объятия. Он круговыми движениями поглаживал ее спину, периодически нашептывая слова поддержки. Внутри испытывал полный ужас, но держался не показывать этого, чтобы не сделать хуже подруге. Он не требовал от нее слов, позволял в нужном ей темпе рассказать только то, что она сама захочет и сможет.

— Полицейский сказал, что виной всему непотушенная сигарета. Как это называется правильно? Смерть по неосторожности? Я не знаю, я запуталась...

Эмилия вздохнула, она старалась перевести дыхание. Заложенный нос не позволял ей говорить быстро и четко.

— Он снова был пьян. Он просто угорел от дыма. — Эмилия закачала головой из стороны в сторону, вновь ощущая предательское покалывание в носу от подступающей порции слез. — Мама тоже была пьяна. Она спала дома. Пожарных вызвали соседи. Но слишком поздно... Слишком поздно.

Прошло около часа, двор погрузился в тишину, исключая звонкое пение летних птиц и шум проезжающих мимо автомобилей. Двери машины были открыты, Давид облокотился на спинку сидения, свесив одну ногу наружу, а Эмилия расположила светлую макушку на его коленях и изредка всхлипывала. Глаза ее словно остекленели и смотрели в одну точку перед собой.

— Как ты? — все же заговорил Давид, заботливый голос донося до пожавшей плечами подруги. — Я понимаю твое горе. Я очень соболезную.

Не показывая опухшего от слез лица, Эмилия пробормотала другу в колени сиплое “спасибо”.

— Может, ты хочешь побыть с мамой?

Эмилия снова ответила Давиду безмолвно, но на этот раз замотав головой из стороны в сторону в отрицании, но спустя несколько секунд сопроводила свой жест фразой:

— Она поехала в участок. Давать показания.

— А тебе туда не надо?

— Меня опросили дома, — безынтересно ответила ему Эмилия. — Толку то, я видела его в последний раз вчера утром, когда он уходил на работу.

— Может, поедем ко мне? — с осторожностью предложил Давид. — Я не знаю, честно, как себя вести. И что я могу предложить, чтобы тебе стало лучше

— Просто будь рядом, пожалуйста.

После ответа Эмилии Давид молча подтянул в салон авто свисающую ногу, закрыл дверь и, стараясь не тревожить все еще лежащую на его коленях Эмилию, повернул ключ в замке зажигания. Всю дорогу до дома Давида они молчали. Эмилия ни думала совершенно ни о чем, тупым взором пялясь на пейзажи за стеклом. Она испытывала в эту минуту лишь стыд за само отсутствие чувств. Ни боли от утраты, ни стыда за то, что ее не было дома в эту ночь, чтобы суметь что-то изменить. Вероятнее всего Эмилия просто не осознавала, что ее отец погиб этой ночью. Или ей правда было все равно?

Спустя еще какое-то время Давид припарковался на прежнем месте у подъезда. Всю дорогу до квартиры обнимал Эмилию, боясь отпустить ее даже на мгновение. В комнатах было еще светлее, чем в момент пробуждения, а мусор так никуда и не делся. Давид выдвинул нижний ящик темного комода в своей комнате и из-под одежды достал две одинаковые бутылки домашнего вина.

— Ого, — наконец-то вновь заговорила Эмилия, — откуда домашнее вино?

— Моя нычка на крайний случай. Я тебе больше скажу, — начал парень, ставя перед Эмилией на журнальный столик две бутылки, — я его делал сам. На даче прошлым летом в сарае в тайне от предков. Но, я тебе так скажу, кто-то явно подпивал его, пока мы не ездили на дачу.

Эмилия впервые захохотала сквозь гримасу печали, что несомненно порадовало Давида, поэтому он решил не менять настрой:

— Я поставил бродить две пятилитровки в августе, а в ноябре у меня уже было словно отлито кем-то с каждой. Я либо плохо разбираюсь в физике...

— Химии.

— Либо, — словно проигнорировав Эмилию, продолжил парень, — кто-то из местных нашел мой сарайчик. Но не важно! Важно, что мы можем распробовать мои старания сегодня. Сиди тут, а я пойду принесу бокалы.

Давид будто растворился в просторных дверях, оставив Эмилию наедине с двумя неоткупоренными бутылками вина и навязчивыми мыслями. Смерть отца – это первая потеря в жизни Эмилии. Она изредка думала о том, каково это – прощаться с кем-то навсегда; но и представить не могла, что все настолько отличается от ее предположений. Она словно стоит на краю пропасти, но без желания прыгнуть вниз и без возможности сделать шаг назад. Она просто каждой клеткой тела проживает вселяющийся в ее тело страх, не в силах ему противостоять.

С самого детства отношения отца и дочери не походили на пресловутые и традиционные. Сергей был увлечен своей работой, а по выходным рыбалкой, новостями по телевизору и собутыльничеством со всеми, кто был не против составить ему компанию. Он практически не обращал внимания на свою дочурку, на все ее успехи в школе, хорошие оценки, которыми она так желала угодить ему, лишь бы услышать в свой адрес похвалу. Но из раза в раз он лишь хлопал ее по плечу, словно парнишку, и посылал некрасноречивые слова гордости. А затем снова возвращался к телевизору или наполненной стопке. Поначалу Эмилия гордо задирала голову в ответ на слова папы, но когда ситуация стала типичной, девочка уже не тянулась хвастаться отцу, потому что знала, что ее снова похлопают по плечу, снова скажут какие-то сухие слова поддержки. И дальше стало только хуже. В день они могли обменяться парой фраз, что явно не являлось полноценным общением между отцом и дочерью. Поэтому девушка отчаялась в своих попытках стать ближе с Сергеем и также безынтересно и с холодом принимала тот факт, что они родственники, проживающие на одной территории.

Но сейчас, когда образ отца остался лишь на фотографиях и в воспоминаниях Эмилии, она поняла, как сильно дорожила этими ежедневными “доброе утро!” и “приятного аппетита”, этими гордыми похлопываниями, призрак которых навеки останется тяжким грузом на плече Эмилии. Никто больше не выйдет из кладовки со спиннингом в руке и зажатой между зубами сигаретой. Но еще никто не будет устраивать пьяные скандалы с рукоприкладством до приезда участкового.

— А вот и я, — развеял навязчивые мысли веселый голос. — Смотрю, ты смогла себя пересилить и не коснуться бутылки.

Давид достал из-за спины два фужера и пачку чипсов и поставил на стол рядом с вином.

— Прости, из чистой посуды дома только мамины бокалы для шампанского.

Но Эмилии было все равно, даже если бы Давид предложил ей пить из блюдец или сметанных пластиковых стаканчиков. Приметив отсутствие эмоций на лице подруги, Давид слегка потряс ее за плечо, укладывая свою молодую руку поверх призрачного следа ее отца.

— Все будет хорошо. Время лечит. А ускорить процесс поможет мое лечебное вино!

— Лечебное?

— Я его со всей любовью готовил, Эми, пусть оно только попробует не быть лечебным.

Девушка кивнула, сжала губы в тонкую полоску и, приняв уже наполненный красно-фиолетовой жидкостью бокал, опустошила его до последней капли.

Когда свежий воздух стал заполнять комнату через приоткрытое окно, позволяя уже надоевшим комарам пробраться в жилище, а на улице заметно потемнело, двое друзей пьяно развалились на кровати, посмеивались и вспоминали веселые моменты из детства и юности. На столе тем временем осталась одна почти допитая бутылка, в головах сплошная каша из мыслей, а на сердце у обоих прикрытая пластырем рана.

— Помнишь, как лет в восемь мы соорудили водяные бомбочки, пробрались на стройку и кидали их с высоты на строителей? Потом мы убегали от них по всему участку, настолько разволновавшись, что и забыли, где находится проделанная нами дыра в заборе, — заплетаясь языком вспомнила Эмилия, глядя в потолок, на бьющегося о его поверхность комара.

— Да, в итоге в меня прилетело черенком от лопаты. Мы были вынуждены молнией перепрыгнуть через забор, — продолжил Давид, задумавшись.

— А когда решили на пляже поиграть в “Догони меня камень”, помнишь?

— Что это за херня? — нахмурившись, но через улыбку спросил Давид.

— Ты сам ее, между прочим, и придумал. Игра так и закончилась, не успев начаться, когда родители Макса увозили его в больницу зашивать рану на лбу.

Теперь Давид рассмеялся в голос, явно восстановив в своей памяти картину из прошлого.

— О, да, были времена. Интересно, как он поживает? Не виделись около пяти лет, если не больше.

— Я тоже не слышала про него с тех пор, как наша компания распалась.

— Да, повзрослели и разошлись, кто куда... Кстати, мне так нравилось всем вместе собираться, особенно колядовать или праздновать Хеллоуин, а потом всем вместе вываливать сладости в огромную общую кучу и смотреть ужастики, — воодушевленно поделился Давид. — Помнишь ту бабку, твою соседку, к которой мы всегда боялись подходить? Она же ни разу нам и не дала ничего из сладостей.

Эмилия погасила на своем лице улыбку.

— Ты еще ее кошку раздавила на велике. Так ей и надо! Не кошке, конечно... Кошку жалко вообще-то. Бабке так и надо. Ты такие байки травила про нее, просто ух, еще убегала при виде нее и... — заметив, как изменилась в лице Эмилия, Давид остановился. — Ты чего? Это же было давно, да и бабка та уже давно коньки отбросила.

— Ты прав, — подытожила Эмилия и вскочила, чтобы налить еще один бокал.

— Тебе лучше? — глядя, как Эмилия выравнивает остатками вина содержимое двух бокалов, спросил Давид и приподнялся на локтях.

— Немного. — Спустя недолгую паузу она продолжила: — Можно я останусь у тебя сегодня?

— Ты уверена? Но с твоей мамой нужно...

— Там Кирилл, — убедительно подала голос Эмилия. — С ней все будет в порядке. А я хочу остаться у тебя.

— Как знаешь, подруга, — помотав головой, согласился Давид и принялся слепо рыться по столу в поисках своего фужера. — В этом доме тебе всегда рады, ты знаешь.