- -
- 100%
- +
На другом конце провода повисло молчание, а потом человек сказал:
– Миссис Пул, у нас заказное письмо, которое мы нынче вечером вышлем, и я лишь хочу удостовериться, что завтра кто-нибудь, уполномоченный за него расписаться, будет дома.
У Сьюки замерло сердце. Заказное письмо! Только не это. «Заказное» – значит, что-то юридическое. Сьюки поморщилась и спросила о самом ужасном:
– Сэр, вы сказали «у нас», это, часом, не означает, что вы – юридическая фирма?
– Простите, миссис Пул, я не могу обсуждать это по телефону.
О боже, точно что-то серьезное, если человек даже обсуждать это по телефону не хочет.
– Слушайте… Простите ради бога, как вас зовут?
– Хэролд, мэм.
– Послушайте, Хэролд, это не про ее ли газетные статьи? Она смотрит новости, накручивает себя, и ее потом не остановишь. Но, честное слово, если моя мать угрожала правительству или сказала какую-нибудь глупость, уверяю вас, она совершенно безобидная старушка. В том смысле, что не вооружена или как-то. Она просто не очень в себе, если вы меня понимаете. Это у нас семейное. Знали бы вы Симмонзов. Они все чуть-чуть того. У нее есть брат и сестра, вот те совсем того. Вы и представить себе не можете, какие с этой женщиной неприятности. Ей почти восемьдесят девять, а она отказывается переезжать в дом престарелых и не дает нам оборудовать для нее ванну с калиткой, и я с ума схожу от беспокойства, что она упадет и сломает бедро. – Сьюки вздохнула. – Простите, что я так расстроилась. Просто мы с моим мужем беднягой пережили четыре свадьбы, а тут еще и мои птички не летят к крыльцу питаться. Тут у меня засилье синих соек, и мне для полного счастья не хватает только очередного судебного разбирательства. У меня нервы в струну и без того натянуты. Ну скажите, что там такое?
– Простите, мэм. Я не имею права предоставлять такую информацию по телефону.
– Ой, ну пожалуйста, Хэролд, не тяните кота за хвост. Вы меня не знаете, но я и впрямь могу поехать крышей не на шутку – в любую минуту. Это семейное проклятье Симмонзов. У дяди Бейби случилось прямо у нас на глазах. Вчера еще был президентом банка, а на следующий день уже плел корзины в «Милом холме». А тетя Лили была совершенно в своем уме и вдруг, без всякой причины, пальнула в разносчика газет. Слава богу, не попала, иначе сидела бы в тюрьме, а не там, где она сейчас.
– Как я уже сказал, миссис Пул, вы завтра утром получите письмо.
– Хэролд, да распечатайте его прямо сейчас и прочтите мне, а? Всех подробностей мне знать не обязательно, просто за что на нее подали в суд. Мы только что вложили все свои пенсионные сбережения в платеж за дом для нашей дочки Ли Ли и ее мужа. Он совершенная душка, но на жизнь зарабатывает игрой на цитре.
– О…
– Да… мы то же самое сказали. Но она его любит, что тут поделаешь? Ну и вот, мы теперь по уши в закладной. Можете хотя бы сообщить мне, какую сумму шьют моей матери, чтобы я как-то приготовилась? Я никому не скажу. Честно.
– Простите меня, пожалуйста, мэм, но я не уполномочен. Мне велено было установить текущий адрес и переслать письмо, вот и все. Это даже не мой отдел. Я просто замещаю.
– А, ясно. Ну хотя бы одним глазком гляньте и скажите мне, оно там в пределах ста тысяч долларов?
Тут он заговорил приглушенно, явно прикрыв трубку ладонью:
– Миссис Пул, мы с женой только что выдали замуж дочку, и я понимаю, что вам пришлось пережить. Не волнуйтесь, это не судебное.
– Нет? Ой, ну слава богу! Дай вам бог здоровья, Хэролд. Не знаю почему, но в отношении мамы я всегда предполагаю худшее, хотя, с другой стороны, может же быть и что-нибудь хорошее, верно? – Хэролд ничего не ответил, и настроение у Сьюки внезапно улучшилось. – Погодите-погодите. Может, она конкурс какой выиграла? Вы случайно не от Издательской расчетной палаты?[9] Мне ее притащить сюда утром, наряженную, в макияже или как-то? Мне нужно знать, потому что она точно захочет прическу. Фотографы будут? А журналисты?
– Нет, мэм.
– О… ну… ну хоть намекните, чего мне ожидать?
В телефоне надолго замолчали, а потом Хэролд сказал:
– Миссис Пул, я могу сказать лишь одно… Вы – не та, кем себя считаете. – И с этими словами повесил трубку.
Сьюки так и села. Сказанное звенело у нее в ушах, но тут в заднюю дверь кто-то забарабанил. Она поднялась, и щиколотку заломило хуже прежнего, однако Сьюки доковыляла до двери и открыла; на пороге стояла Нетта в халате и глядела на Сьюки странно.
– Милая, все в порядке? Я видела, как ты носишься по двору, чем-то будто расстроенная. Пыталась тебе дозвониться, но было занято. Ты забыла на улице вот это.
Сьюки забрала у нее свою туфлю.
– Спасибо, Нетта.
– Все хорошо?
– Да, Нетта. Я просто хотела выдумать кое-что новенькое с кормлением птиц, а тут позвонил этот человек, сказал про какое-то заказное письмо для Ленор, да и к тому же я, кажется, потянула щиколотку. Заходи же.
– Нет, не могу, я еще в халате. Пойду-ка я домой, но ты звони, если что.
Проводив Нетту, Сьюки выглянула во двор перед крыльцом – проверить, как там птицы, – и в смятении обнаружила, что весь двор превратился прямо-таки в синее море. Будто у нее тут заповедник синих соек. Ее так отвлек звонок, что она и не знала теперь, досталось ли мелким пташкам хоть что-то. Тьфу ты. Завтра нужно будет еще разок попробовать.
Она доскакала до кухни, сложила в полотенце лед и обернула лодыжку. Сидя с Ку-ку на коленях, раздумывала о звонке и о том, что сказал тот человек. «Вы – не та, кем себя считаете». И тут до нее дошло. Он, должно быть, из «Свидетелей Иеговы» или еще какой-нибудь религиозной группы. Вечно они оставляют у их порога буклеты и спрашивают: «Вы знаете, кто вы?» или «Вы знаете, кто ваш отец?» Господи. Она вдруг почувствовала себя дурой. Ну что она за идиотка – взяла и вывалила ему столько всего личного про семью.
Но с другой стороны, она знала свою мать. Человек мог звонить с сайта ancestors.com или еще какой-нибудь компании, занятой выращиванием генеалогических древ. Сьюки видела их рекламу, та тоже вопрошала: «Кто вы?» да «Как считаете, вы кто?»
Чем больше она обо всем этом думала, тем больше ей казалось, что это Ленор опять пытается раскопать корни семьи Симмонз. «Я просто уверена, что мы как-то относимся к королевской фамилии. Вот прямо костями чувствую», – говорила она. Сколько Сьюки себя помнила, мама изучала этот вопрос и так и эдак, но до сих пор ничего не обнаружила. Даже Ди Ди стала одержима тем же и повесила фамильный герб Симмонзов у себя дома над камином.
Утро шло себе дальше, и Сьюки попыталась расслабиться и выбросить из головы этот звонок, но ее по-прежнему что-то тяготило. Ее беспокоило слово «заказное». Она не любила звонить Эрлу на работу, но все же набрала номер; ответила секретарша:
– Приемная доктора Пула, чем могу?
– Привет, Шерри, это я. Можешь попросить его снять трубку? У меня к нему короткий вопрос.
– Конечно, побудьте на линии. Звякну ему. Как мама?
– Хорошо, спасибо.
– Вот и славно. Подождите.
Через несколько секунд Эрл ответил:
– Привет, все в порядке?
– Да. Мне надо у тебя кое-что спросить.
– Милая, я тут зуб пломбирую.
– Хорошо, я быстро. Только что звонил кто-то из Техаса и сказал, что назавтра прибудет какое-то заказное письмо для Ленор. Мне волноваться? Сказал, что он не юрист.
– Ну, тогда нет.
– Как думаешь, о чем письмо?
– Понятия не имею. Видимо, какое-нибудь жулье пытается что-то продать или хочет, чтобы она куда-нибудь вступила.
– То есть мне не волноваться?
– Нет, выбрось из головы.
– Но оно заказное.
– Ну, милая. Не расписывайся в получении.
– А это разве не противозаконно?
– Нет. Просто скажи Питу, что не будешь расписываться. Вот и все. Миленькая, мне правда пора. Вечером увидимся, ладно?
– Эрл, может… Просто не открыть дверь?
– Хорошо.
– Но он же записку оставит и попытается еще раз вручить, разве нет?
– Милая, делай как хочешь. Не открывай ему или просто подпишись и выкинь. Может, обычная реклама. Ладно?
– В общем, не волноваться?
– Нет.
– И не обязательно его принимать?
– Нет. Плюнь. Мне пора. Люблю тебя.
Сьюки положила трубку и улыбнулась. Эрл всегда знал, как ее утешить. Даже щиколотка болеть перестала.
Среда
8 июня 2005 года
Сьюки проснулась, спланировала себе день. Решила, что на этот раз попробует разнообразить свой замысел с птицами и насыплет подсолнечник не во все кормушки, а через одну. Есть надежда, что мелкие птицы сообразят поесть, пока синие сойки будут заняты подсолнечником. Она покормит птиц, потом отправится в город в турагентство и узнает, какие есть поездки и круизы. Второй медовый месяц – красота! Ее брат Бак с женой все время ездят в круизы, и накануне Сьюки позвонила Банни в Северную Каролину и попросила совета. Банни сказала, что Прага – «новый Париж», но Сьюки не видала и старого. Она вообще мало где бывала, если не считать колледжа и поездок по магазинам, так что куда бы Эрл ни решил махнуть, ей все сгодится.
В 8:1 °Cьюки наполнила кормушки и, в тех же розовых туфлях, устроилась на заднем дворе за деревом и с биноклем, – но тут вдруг кто-то подошел сзади и похлопал по плечу. Она чуть ли не на пять футов подпрыгнула. То был почтальон Пит.
– О господи, Пит! Ты меня напугал едва ли не до смерти!
Пит, высокий тощий дядька в серых шортах, смутился:
– Извини. Я стучал в дверь, но ты не открыла. – Он залез в сумку и добавил: – У меня тут заказное письмо, но сначала полагается у тебя спросить: «Вы миссис Эрл Пул-младший?»
Сьюки вздохнула. Пит носил им письма всего-то последние тридцать лет.
– Нет, Пит, я королева Румынии. Конечно, это я. Ты знаешь, кто я.
Пит очень серьезно относился к своим обязанностям.
– Да знаю, но это официальное письмо, стало быть, надо спрашивать. Есть ли у тебя полномочия расписываться за миссис Крэкенберри?
– Да. Мне вот что интересно, – ответила Сьюки, – почему ты явился в такую рань? Ты разве не с той стороны пирса начинаешь доставку?
– Правильно, но я подумал, что, может, письмо важное, и потому к тебе пришел в первую очередь. Вот тут распишись.
– Прости, Пит, что тебе пришлось тащиться в такую даль, но я не хочу за него расписываться.
Пит совершенно обалдел:
– Но… оно же заказное.
– Я понимаю, но Эрл сказал, что мы не обязаны, если я не хочу.
– О… что ж… хм… Никогда такого не бывало… видимо, напишу уведомление о первой попытке доставки и завтра еще раз попробую.
– Но я и завтра его принять не захочу.
– Официально мне положено попытаться его доставить трижды.
– Пит, оно мне не нужно. Я даже не знаю, от кого оно.
– Хе… ну, как хочешь. Но, знаешь, не очень красиво – кто-то уж очень расстарался, потратился, чтобы ты его получила. Может, там что-то важное… Похоже на какие-то медицинские выписки.
– Пит! Я правда не желаю знать. Я сейчас занята, я планирую отпуск. Ты в курсе, что мы с Эрлом нигде не были вдвоем аж с 1970 года? И с чего ты взял, что это медицинские выписки?
– Потому что это от Техасского отдела здравоохранения. Вот я и подумал, что это какие-то данные про здоровье.
– Техасский отдел здравоохранения? Ну и дела. Чего им надо?
– Не знаю, – ответил он, разглядывая увесистый конверт. – Никто никогда не болел, не попадал в больницу в Техасе?
– Нет. Я родилась в Техасе… но…
– Ну вот пожалуйста. Может, какой-нибудь просроченный счет или типа того.
– Ой, не представляю, чтобы счет так задержался. Ты же знал папу. Он всегда платил по счетам.
– Тоже верно. Может, возврат переплаты?
– Пятьдесят девять лет спустя? Вряд ли.
– Ну, если оно тебе точно не нужно, я тебе оставлю квитанцию о попытке доставки и пойду.
– Хорошо, спасибо, Пит. Извини.
Пит ушел, и Сьюки осмотрела двор. Опять он кишел сойками. Ни единой маленькой птицы. План явно провалился или даже хуже того – все испортил. Пташки, может, собрали вещички и больше никогда не вернутся, да и за что их тут винить? Очень грустно это – они были ее любимцами, сами про то не ведая.
Чуть погодя, устроившись в ванне, Сьюки изо всех сил попыталась забыть о письме, но оно по-прежнему занимало ее мысли. Было бы проще, если б Пит не помахал конвертом у нее перед носом и не ляпнул, от кого оно. Вот напасть-то! Сегодня ей хотелось только расслабляться и ни о чем не думать. Ясное дело, письмо касается ее матери, но о чем оно? Сьюки и вообразить не могла. Ленор болела или попала в больницу, пока жила в Техасе? Она никогда об этом не упоминала. Может, это такое, чего Ленор не желала ей рассказывать? Все кругом говорили, какой молодой и красивой она выглядит для своих лет. Может, она в Техасе сделала себе мощную подтяжку? Или сбила кого-нибудь и там положила в больницу? Ленор водила машину из рук вон плохо и хотя бы по разу наехала на каждого жителя Пойнт-Клиэр. А может, у нее с головой что-то стряслось, как у тети Лили, и ее сдали «куда надо»? Могла Ленор угодить в психушку? О боже мой.
Когда Сьюки оделась и накрасилась, воображение выкрало ее окончательно. Она и опомниться не успела, а уже приехала в город на почту с розовой квитанцией о доставке, забрала письмо и возвращалась с ним к себе. Ни в книжный магазин, ни в турагентство так и не заглянула. Послание лежало рядом на сиденье, и Сьюки посматривала на него всю дорогу домой. Да, так и есть – поперек всего конверта значилось: «Техасский отдел здравоохранения» и, толстыми черными буквами: «СОДЕРЖИТ ЛИЧНЫЕ КОНФИДЕНЦИАЛЬНЫЕ МАТЕРИАЛЫ».
В 5:15 вечера в дом вошел Эрл.
– Привет, любимая. Я дома.
– Привет, милый, – ответила она, не давая ему присесть. – Эрл, знаю, ты сочтешь меня дурой, но я прождала твоего возвращения весь день. Посиди со мной, пожалуйста, пока я буду вскрывать письмо.
– Какое письмо?
– Заказное.
– А. Я решил, что ты не собираешься за него расписываться.
– Ну… Я попыталась… но, в общем… хотела, чтобы ты был дома.
Эрл улыбнулся:
– Ладно, милая. Сейчас вот налью себе выпить и сразу вернусь.
Сьюки устроилась на веранде, присев на диван, и дождалась, пока он вернулся и сел напротив.
– Ну хорошо, открывай, посмотрим, что там у нас.
Глубоко вдохнув, Сьюки открыла конверт и прочла сопроводительное письмо.
Миссис Ленор Симмонз Крэкенберри
Для вручения через миссис Эрл Пул-мл.
526, Бей-стрит
Пойнт-Клиэр, АЛ 36564
Наша контора получила прилагаемое письмо, и в соответствии с запросом пересылаем его Вам.
Х. Уилсон
На вложенном конверте стоял штамп Матамороса, Мексика, и он был подписан от руки неровными, почти детскими каракулями. Внутри Сьюки нашла письмо, написанное тем же почерком.
20 мая 2005 года
Уважаемая миссис Крэкенберри,
Здравствуйте. Я дочь Кончиты Альварес, работавшей у вас в Браунсвилле, Техас, во время войны. С прискорбием сообщаю, что моя мать скончалась прошлой весной в возрасте восьмидесяти пяти лет. Разбирая ее вещи, мы обнаружили эти бумаги, которые она хранила для Вас. Похоже, что-то важное. Кажется, они Вам могут пригодиться. Я не знаю, где Вы живете. Отправляю их туда, откуда они пришли, чтобы оттуда их могли переслать Вам. Мама Вас очень любила. Рассказывала, какая Вы была красивая.
Искренне Ваша,
миссис Вероника Гонсалес
– Ох, да боже ты мой, – сказала Сьюки.
– Что?
– Дама из Техаса, что работала у матери, померла, а ее дочь нашла какие-то старые бумаги Ленор и переправила их нам. Невероятно мило с ее стороны.
– А что за бумаги?
– Пока не знаю. Ну-ка. – Сьюки взялась за следующий листок. И тут осознала, что лежит на полу, а Эрл стоит над ней и обмахивает газетой.
– Все в порядке, милая, ты упала в обморок. Расслабься и дыши глубже. Не разговаривай.
Рядом с ней на полу лежала страница, которую она только что прочла.
8 октября 1952 года
Уважаемая миссис Крэкенберри,
В связи с недавним смягчением военными властями некоторых ограничений в части Акта о неразглашении медицинских данных детей, а также в ответ на Ваш запрос от 6 января 1949 года мы теперь уполномочены выслать вам фотокопии исходного свидетельства о рождении Вашей дочери, включая все медицинские записи о состоянии здоровья матери, какие есть в нашем распоряжении, вплоть до даты ее удочерения из Техасского детского дома. Надеемся, эта информация поможет медикам, занимающимся Вашим здоровьем и здоровьем Вашей дочери, в определении рисков любых наследственных заболеваний. Пожалуйста, обращайтесь, если у Вас возникнут дальнейшие вопросы.
Искренне Ваша,
Кэти Кихано,
директор службы здравоохранения
К сему приложены:
– свидетельство о рождении
– медицинская карта
– документы по удочерению
Несколько минут спустя Эрл помог Сьюки устроиться на диване, и она, с влажным полотенцем на лбу, попыталась вникнуть в то, что прочитала только что. В голове застряло только «ее удочерение».
Эрл вернулся с бумажным пакетом, чтобы она в него подышала, и со стаканом бренди.
– Давай, милая, выпей немножко. – Он глядел на нее обеспокоенно и поглаживал по руке.
– Ты прочел? – спросила она.
Он кивнул:
– Да, дорогая, прочел. Вот так новости они вываливают.
– Но что это значит?
Он подобрал письмо и прочитал еще раз.
– Ну что, милая… Боюсь, это значит именно то, что написано. Очевидно, тебя взяли… тут все бумаги… из Техасского детского дома… 31 июля 1945 года.
– Но, Эрл, этого быть не может. Должно быть, какая-то ошибка.
Эрл проглядел бумаги и покачал головой:
– Нет, милая… Не думаю. Все вполне официально, и вся информация сходится.
– Но тут все равно ошибка. Не могли меня удочерить. У меня симмонзовские ступни и папин нос.
– Ну… может, и нет.
– Но с чего? Что там еще сказано? Ничего не понимаю.
– Милая… ты дыши, а я пока посмотрю еще раз. – Он углубился в документы, а Сьюки все дышала в бумажный пакет, но выражение его лица ей не нравилось.
– Ну? – спросила она между вдохами.
Он взглянул на нее:
– Ты уверена, что готова ко всему этому? Для одного дня тут слишком много информации.
– Да… конечно. Уверена.
– Дай слово, что не разволнуешься и не упадешь в обморок, иначе я не буду ничего дальше читать.
– Даю.
– Что ж… медицинская карта у тебя хорошая. Ты была очень здоровым младенцем.
– А еще?
Эрл взял в руки свидетельство о рождении:
– Ну вот здесь говорится, что твою маму звали Фрици Уиллинка… а фамилия, кажется, вроде… Юрааблалински. Или что-то в этом роде.
– Что?
Он проговорил фамилию по слогам.
– Господи боже! Что это вообще за фамилия?
– Хм… ну-ка, ну-ка. А, национальность матери… полячка.
– Что?
– Польская.
– Польская? Да я даже не знаю, как звучит польский язык.
– Погоди… тут написано… место рождения матери – Пуласки, Висконсин… 9 ноября 1918 года. Вероисповедание матери: католическое.
– Католическое? О боже. А про отца что говорится?
Эрл вчитался и тихо проговорил:
– Хм… тут написано, что он неизвестен.
– Неизвестен? Как же это? Что это значит?
– Не могу сказать. Может значить много чего. Вероятно, она не хотела о нем сообщать… Не знаю.
Сьюки вымолвила:
– О боже мой, Эрл… Я внебрачная. Я незаконнорожденная польско-католическая личность!
– Ой, будет тебе, милая… успокойся. Мы про это ничего не знаем. Не будем делать поспешных выводов.
– Ну же, Эрл, когда люди женятся, отец не может быть неизвестен, верно? Она хоть имя-то мне дала?
– Минутку. Да, вот. Твое имя при рождении… Джинджер Ябервиснски или как оно произносится вообще… и родилась ты в 12:08 пополудни четырнадцатого октября 1944 года, вес… восемь фунтов и семь унций.
Сьюки медленно села и вымолвила:
– Эрл, это ошибка.
– Что?
– 1944-й.
– Ну, милая, тут так написано. Четырнадцатого октября 1944 года. Смотри, черным по белому.
Сьюки, похоже, все это потрясло до глубины души.
– Эрл, ты понимаешь, что это значит? Господи боже, да мне шестьдесят лет! Господи боже, я ведь старше тебя! Господи боже!
– Ладно-ладно, милая, ты успокойся… подумаешь, ничего такого.
– Ничего такого? Ничего такого? Ложишься спать и думаешь, что тебе пятьдесят девять, а на следующий день оказывается, что тебе шестьдесят! – Сьюки почувствовала, как от лица медленно отливает вся кровь. Эрл вовремя успел ее поймать, иначе она бы свалилась с дивана еще раз.
Через несколько минут, придя в себя и выпив еще немного бренди, Сьюки, за всю жизнь не позволившая себе почти ни единого грубого слова, глянула на Эрла и выпалила:
– Кто они вообще, эти Мудобралинские?
И впрямь – кто?
Пуласки, Висконсин
Станислав Людвик Юрдабралински прибыл в Чикаго 5 января 1909 года. Первые несколько лет в Америке он таскал бочки с пивом в местной пивоварне, а по ночам учил английский. Позднее Станислав нашел работу получше – на стройке Чикагской и Северо-Западной железной дороги, проходившей от Грин-Бей, Висконсин, через маленький городок под названием Пуласки.
В те времена Пуласки, Висконсин, был крошечной деревней польских иммигрантов, которых заманил сюда ушлый немецкий землевладелец. Купив землю, он взялся распространять буклеты по всем польским кварталам шахтерских поселений вокруг Чикаго, Милуоки и Пенсильвании в надежде продать земельные участки множеству польских иммигрантов – желал устроить эдакую «маленькую Польшу» в Америке, с костелами и школами. Он даже назвал городок в честь князя Казимира Пулавского, польского аристократа, сражавшегося бок о бок с американскими патриотами в Войне за независимость, – для пущей привлекательности. Первая группа новых землевладельцев прибыла в Пуласки и обнаружила, что костелы и школы, отрекламированные в буклетах, еще предстоит построить, и потому они взялись за дело – и построили их.
В 1916 году Станислав Юрдабралински прибыл в Пуласки, строя железную дорогу: он укладывал рельсы. Пока был в городе, жил в милой польской семье, где была симпатичная восемнадцатилетняя рыжеволосая дочка. Через несколько недель укладка дороги двинулась дальше, а Станислав – нет. Он остался и осел в Пуласки с молодой женой, Ленкой Мари.
Станислав тяжелой работы никогда не гнушался и очень стремился зарабатывать деньги, а потому днем вкалывал на лесопилке, а ночью – на консервной фабрике. Вдобавок по воскресеньям, после церкви, стал готовиться к получению гражданства Соединенных Штатов. Сидя в маленькой съемной комнате над булочной Глински и штудируя Конституцию и Декларацию независимости, он так воодушевлялся, что читал жене вслух:
– Ленка, ты только послушай. Тут написано: «право на жизнь, свободу и стремление к счастью». Только представь, Ленка. Наша страна хочет, чтобы мы были счастливы… и ты будешь счастлива. Как только разбогатею, сразу куплю тебе шубу.
Ленка смеялась:
– Нам дом надо сначала купить.
– А после того, как я стану гражданином, получу право говорить что захочу, и меня никто не арестует, и я смогу купить дом, и его у меня никогда посмеют не отобрать.
Ленка его поправила:
– Никогда не посмеют отобрать.
– Точно. И у меня будет свое дело, как у мистера Спирпински. Подумать только, Ленка, отныне все наши дети будут американцы, и наши внуки, и их дети.
Ленка, к тому времени уже два месяца как беременная их первенцем, урезонивала его:
– Станислав, уймись и учись.
День главной гордости всей жизни Станислава – когда он отправился в Грин-Бей получать гражданство Соединенных Штатов. Не успел он принести клятву, как тут же схватил жену за руку и помчался к громадному дому суда по соседству – подать заявление на американский паспорт. Ленка, едва за ним поспевая, спросила:
– Зачем тебе паспорт так скоро, Станислав? Мы еще невесть когда поедем куда-нибудь.
– Знаю, – сказал он. – Но когда окажусь в Польше, я хочу, чтобы они видели, как давно я уже гражданин.
Через несколько недель, когда паспорт наконец прибыл по почте – с радостной фотокарточкой внутри, Станислав обошел весь город и показал паспорт всем, кого встретил. Он тыкал в графу с ростом и спрашивал:
– Вы знаете, у кого рост шесть футов четыре дюйма? У мистера Абрахама Линкольна, вот у кого!
Через несколько недель Ленка родила их первенца – темноглазую малютку с черными кудрями, которую они назвали Фрици Уиллинкой Юрдабралински, и она стала отцовой гордостью и радостью. К досаде Ленки, тот по временам приходил с работы, сгребал дочурку из кроватки и тащил в город, в таверну «Тик-так» – хвастаться.