Я тебя соберу

Аннотация:

Когда жизнь моего сына разбилась вдребезги, моей последней надеждой стал он – Борис Акимов. Лучший детский травматолог. Холодный гений с телом атлета и руками, творящими чудеса.

«Я тебя соберу», – пообещал он моему мальчику.

«И тебя тоже», – добавил мне взглядом, в котором читалось больше, чем мог себе позволить врач.

Он нарушил все правила медицинской этики и моего душевного покоя. И, как выяснилось, у него были на это основания. О которых помнил только он.

Встреча

Выйдя из тренировочного зала отделения реабилитации, я двинулся к душевой. Оттуда, явно опаздывая, выскочила Кислицына. На ходу она застёгивала сумочку, из которой торчал непослушный фен.

– О! Борис Леонидыч, привет! Я, кажется, забыла своё полотенце на крючке. Можешь захватить с собой? А я приду на процедуры и заберу.

– Привет. А сама что не заберёшь?

– Опаздываю! Мне ещё халат гладить. Стояк по ординаторским выключили, пришлось сушить на дверце шкафа.

– Понял, сделаю. Мне ты без страха можешь доверить своё полотенце.

– Мой геро-о-ой!

Кислицына покачала белокурой головой и умчалась по коридору, едва не сбив с ног новую медсестру Леночку. Та удивлённо покосилась на меня и неловко потупила взгляд. Вот только сплетен про нас с Кислицыной мне не хватало!

– Борис Леонидович, доброе утро! Там это, – сбивчиво начала медсестра, – звонили из Харыбинской ЦРБ. Везут ребёнка с сочетанной травмой.

– Доброе. А сами что? У них же Шабалин есть?

– Шабалин в хлам, а там набор лего, как я поняла.

Я поморщился.

– Елена, давайте договоримся, – я постарался донести свою мысль тихо, но убедительно, – вы у нас недавно. Мы можем себе позволить называть сломанные кости набором лего или конструктором только от отчаяния. Вместо мата, понимаете? В моменты, когда не можем справиться с эмоциями, и только между собой. В обычных условиях или при пациентах и их родителях так говорить недопустимо.

– Понимаю, извините.

Щёки Лены покрылись румянцем, и она, прикусив губу, отвела взгляд.

– Вы к нам из наркологии, а здесь детская больница. Здесь другой тон и такта больше. Давайте не будем пугать пациентов.

Девушка недовольно поджала губы. Ничего, это полезно – учиться сразу.

– А вы их не пугаете своими мускулами?

Теперь недовольно поджать губы хотелось мне.

– Я стараюсь не пугать. Мышцы мне не для внешнего антуража. Физкультура в нашей профессии просто необходима. У нас травматология. Здесь часто надо физически помогать. – Лена хотела что-то сказать, но я не дал. – Так что давайте учиться работать в детской больнице. И готовьте перевязочную, я скоро подойду.

Елена кивнула и умчалась в отделение. Теперь уже у меня начало заканчиваться время. Я действовал на автомате. Вымылся в душе, вытерся насухо. Сразу натянул хирургический костюм на ноющие от нагрузки мышцы. Мокрые короткие волосы расчесал без фена.

День в травматологии уже гремел каталками, стучал костылями и шлёпал тапочками. Где-то плакал ребёнок, а мне из ординаторской ещё на подходе было слышно звучное:

– … Недопустимо давать рекомендации одному пациенту в присутствии других. И с этой жалобой снова разбираться мне, а вы продолжаете надеяться на чудо великодушия. Зовите родителей в консультационную, беседуйте там. Никаких рекомендаций в коридоре! Никаких «Катя, Иванову то же самое, что и Сидорову»! Третья жалоба! Ну, сколько можно, коллеги?

Я постарался незаметно просочиться за свой стол, но стоя́щий посередине заведующий отделением Куприянов моментально на меня переключился:

– И вы, Борис Леонидович, тоже повнимательнее. К вам везут сочетанную, а вы не торопитесь.

– Так ещё не привезли.

– А если бы привезли?

Заведующий вздохнул. Было видно, что свой запал он уже потратил и ругаться не хотел. Но едва он собрался начать планёрку, как телефон Куприянова звякнул входящим. Взглянув на экран, он повернулся ко мне.

– Спускайтесь в приёмное, Борис Леонидович. Документы уже приняли. Ждут. – А когда я двинулся к выходу, в спину уже добавил: – Повнимательнее там. Из администрации уже звонили.

Только договорников, которых мы называли позвоночниками, мне не хватало! И так ребёнок травмирован, так ещё и родители проблемные. И из больницы перевода информации не передали. Лучше бы обследование выслали.

И чем я думал, когда променял спокойную, почти академическую клиническую фармакологию на травму? Спина тут же откликнулась тупой болью. Спасибо! Вспомнил!

В приёмном было не протолкнуться. Только восемь утра, а уже ощущение, что обед, и все успели упасть, сломать, повредить и разрушить. Нормально. Справимся. Администратор сегодня толковый, задерживать не будет.

Словно услышав мою похвалу, наша гроза приёмного отделения поправила медицинскую шапочку и, стрельнув в мою сторону напряжённым взглядом, выпалила без приветствия:

– Борис Леонидович, перевод из Харыбинской. Они в третьей. Анализы перебирать?

– Да, Таня, я назначу. Что с рентгеном?

– Есть.

Администратор приёмного уже не смотрела в мою сторону. Протянула, не поднимая от клавиатуры головы, пакет с плёнками. Взяв его в руки и не успев открыть, я уже был уверен, что в нём нет почти ничего. И как я угадал?

Щёлкнул выключателем. На стене загорелись старые короба с подсветкой. Их трудно было назвать негатоскопами, но хорошо, что были хотя бы они. Я вставил в держатели снимки и замер.

Переломов было как минимум два.

Прямая проекция чёткая, по ней всё понятно. А вот с боковой ничего вытянуть было нельзя. И шиной прикрыли именно тот участок, по которому были вопросы, и ребёнок, видимо, дёрнулся в момент исследования.

Переводя взгляд с одного чёрно-серого изображения на другое, я никак не мог понять, что меня смущает. Открыл пакет, в котором лежали снимки, ничего больше в нём не увидел.

– Таня, бедренную вижу, а где снимки таза?

Администратор нетерпеливо повела плечом, шустро вколачивая информацию в компьютер. Глянула на меня с укором.

– Так нам с Лёлькой задали в школе делать макет звёздного неба. Вот я и взяла снимки пациента для фона. – Она посмотрела на меня как на умалишённого. – Не привезли больше ничего! Все спрашивают «дай-дай», а мне ничего и не дали! Ни анализов, ни снимков. Есть вот промокашка, которую они называют переводным эпикризом.

– И что там?

– Тридцать три вопроса. Направительный – «Сочетанная травма левого бедра и таза».

Непрофессионализм коллег выбесил теперь уже и меня.

– Медного? – уточнил я.

– Ага. Десятилитрового. – Таня оторвалась от монитора. – Я закончила. Документы в порядке. Карточка заведена. Можете забирать ребёнка.

– Спасибо. Забираю. Надеюсь вас больше сегодня не увидеть.

– Аналогично!

Таня махнула рукой и, придвинув к себе стопку документов следующего ребёнка, продолжила клацать по клавиатуре. Теперь пациент был уже на моей совести.

Забрав плёнки, одним глазом я косился в переводной эпикриз из Харыбинской, заходя в третью смотровую. Голова уже была занята обследованием. По снимкам мне был понятен механизм травмы. Но уточнения были нужны значительные.

Я шагнул в третью смотровую, оглядывая поступающих.

Бледный мальчик со ссадинами на лице лежал на носилках, закрыв глаза. Его русые волосы были приглажены на один бок. Поверх одежды его закутали в мягкий плед.

Я внутренне поморщился. Начина-а-а-ается.

Опершись о край каталки левой рукой и положив на неё голову, сидела женщина. Она застыла, держась побелевшими пальцами правой за край куртки ребёнка. Было ощущение, что она пыталась удержать его в этом мире.

Её спина была напряжена, русые волосы, собранные в хвост на макушке, разметались по плечам. Это было так трогательно, что где-то там, где у людей располагалось сердце, я почувствовал давно забытое тепло.

Подошёл, отмечая неестественную позу и частоту дыхания ребёнка. Сразу же бодро представился:

– Здравствуйте. Меня зовут Борис Леонидович Акимов. Я ваш лечащий врач.

Женщина вздрогнула, подняла голову, и меня пронзило навылет.

Серые с коричневыми искорками глаза. Тонкое лицо. Губы. Те самые, розовые, без помады. Пушистые светлые ресницы. Прямой остренький носик.

Она всего лишь посмотрела, и время споткнулось вместе со мной. И рухнуло с замершим сердцем на пятнадцать лет назад.

Белый шум

Мне казалось, что за прошедшую ночь я не спала ни минуты. Всё слилось в один нескончаемый поток разговоров, стука дверей и звяканья инструментов. А ещё слёзы и крики.

И полная беспомощность.

Я бежала после звонка в ЦРБ, ничего не понимая. А потом, как обухом по голове: Сёму сбила машина! Ему что-то кололи, но я понимала только одно: лечить его не будут, и сын останется лежачим.

Лежачим! Только я знала, как это на самом деле! На практике!

Врачи говорили что-то про отсутствие оборудования, и когда предложили перевести в областную больницу, я согласилась без звука. Просидев возле Сёмы всю ночь, выехала вместе с ним в город.

Каждую секунду пыталась провалиться в забытьё, но звуки вокруг слышала. Тишина после скорой была обманчивой. Она напоминала белый шум. Высокий, звенящий гул в ушах, под который пробирались звуки-призраки.

Скрип каталок, сдавленный плач, металлический лязг. Каждый из них рвал без пощады незаживший шрам. Десять лет назад эти звуки съели папу. Сначала его движение, потом голос, потом – саму жизнь, по миллиметру в день.

Все больницы пахнут одинаково: антисептиком, горем и беспомощностью. Этот запах заполнил лёгкие, и меня затрясло. Я вцепилась в краешек Сёмкиной куртки с нашивкой в виде динозавра.

Держалась так сильно, словно боясь, что его может унести туда, откуда не возвращаются. И именно так я и чувствовала. Цеплялась, перетягивая сына у смерти. Даже суставы побелели.

Куртку сын выбирал сам. Если я отпущу, его унесёт. Уволочёт туда, откуда не возвращаются. И я не могла его отпустить. Собиралась бороться до конца!

– Здравствуйте. Меня зовут Борис Леонидович Акимов. Я ваш лечащий врач.

Рывком вернувшись в реальность, я увидела его. Огромный. Амбал, закрывающий грудой мышц выход из кабинета. Не доктор, а грузчик, с мышцами, едва не разрывающими медицинскую одежду.

Широкие плечи, которые могли разломать дверной косяк. Уставшее, резкое, будто вырубленное топором из куска гранита, лицо. В глазах – никакой теплоты, только быстрая оценка пациента, а потом удивление.

Фигура в синем хирургическом костюме застыла. Тренированные плечи напряглись. Качок, а не врач. Разве такому можно доверить Сёму? Ему же не оперировать, а поднимать гири надо.

Где настоящий доктор? Где седой профессор в очках и с доброй улыбкой, который скажет «не волнуйтесь»?

– К-как ваше имя?

Вопрос прозвучал с придыханием. Он что, ещё и заикается?

– Игнатьева Людмила Павловна.

– К-как и при каких обстоятельствах была получена травма?

Голос врача стал твёрже.

– Вчера в половине седьмого сын возвращался с тренировки по карате, а там поворот, и машины всё время вылетают на пешеходный переход. Вот Сёму и зацепило. – И тут же, совершенно не к месту, спросила, словно шагнув с обрыва: – Он… он будет ходить?

Теперь мой голос был тонким, чужим, полным этой самой ненавистной беспомощности.

Он даже не взглянул на меня. Отвернулся к каталке. Аккуратно свернул плед и отогнул край разрезанных сбоку брюк. Когда на коже показался чёрный синяк, я прикусила край ладони, чтобы не закричать.

– Я пока не знаю ответа на этот вопрос.

– Семёну надо делать операцию?

Врач снова ответил не сразу.

– И на этот вопрос у меня пока нет ответа.

– Какие перспективы? – выдохнула я, уже ненавидя и его, и себя за эту унизительную мольбу. – Хотя бы примерно!

Он наконец оторвался от Сёмы, и его взгляд упал на меня. Тяжёлый, усталый, пустой. Как у санитаров, которые перевозили папу из больницы умирать.

– Перспективы зависят от диагноза. А пока мы не провели полное обследование, я даже диагноза не знаю, не то что прогноза.

Холодная волна прокатилась от затылка к ногам, сковала меня ледяным панцирем. Он не знает! Или знает худшее, но пока мне не говорит. С отцом начиналось так же, а потом инвалидность и полная неподвижность на долгие годы.

И что теперь? Этот качок мне ничего не говорит, как тогда? Картинка встала перед глазами с такой ясностью, что в висках застучало. И этого я допустить не могла.

– А что вы вообще знаете? – вырвалось у меня помимо воли. – Я хочу поговорить с заведующим! – Голос сорвался на крик. Я вскочила, заслоняя собой Сёмку от этого человека-скалы. – С вашим начальством! Немедленно!

Теперь он смотрел на меня, поджав губы. Не злясь. Как на внезапную помеху. И в его взгляде была такая профессиональная уверенность, что я качнулась в сторону, а потом и вовсе отошла от каталки.

– Заведующий сейчас на пятиминутке. Вам придётся его ждать, – произнёс он с убийственным спокойствием. – Здоровье вашего сына гораздо важнее встречи с руководством. И даже когда это произойдёт, надо будет обсуждать не эмоции, а конкретную клиническую ситуацию, о которой ни у меня, ни у заведующего отделением пока нет никакой информации. И ваша задача, как матери, помочь нам сейчас её получить.

Акимов подошёл ближе, и меня качнуло теперь от нахлынувшей ответственности за жизнь сына. Он осматривал конструкцию, в которой мы везли Семёна. Достал из конверта плёнку.

Он говорил и действовал логично. Чудовищно, бесчеловечно логично. И в этом была его мощь, против которой моя истерика была бессильна.

– Вы… вы не понимаете! – слёзы хлынули ручьём, горячие и горькие от страха и стыда одновременно.

– Понимаю, – коротко бросил он, разглядывая плёнку в направлении к потолочному светильнику. И в этом не было никакого сочувствия. – Я врач, и моя работа – выяснить, что сейчас с пациентом. А ваша – отвечать на мои вопросы. Потому что вы мать несовершеннолетнего пациента. И чем раньше я получу диагноз, тем быстрее дам вам ответы на вопросы, которые вы задали. Даже на самые неприятные. Поэтому соберитесь с силами, и давайте начнём работать вместе.

Меня парализовало. Акимов давал распоряжения. Медсёстры сначала суетились с пробирками, а потом увезли Семёна на обследование. И мы остались вдвоём в кабинете.

Теперь взгляд доктора был не суровым, а каким-то пронзительным. А ещё опасным, словно в его власти был не Семён, а именно я.

Механизм травмы

Мой привычный мир: диагностика и лечение. В нём всё понятно и конкретно. Основано на медицинских знаниях и опыте. С пациентом главный человек, решающий жизнь – я. Других не завезли.

И ни разу в жизни я не чувствовал себя в консультационной так, как сейчас. Даже в бытность студентом, даже на первом дежурстве. Потому что это была не робость и не страх некомпетентности. Это были чувства.

Люда.

Моё сердце не просто шарахнуло в груди. Оно сделало полный тяжёлый оборот. А потом понеслось с бешеной скоростью, словно поршень, сорвавшийся с ритма.

Я почувствовал, как кровь прилила к щекам, ударила в виски. Передо мной была не просто испуганная мать. Не просто женщина, которую я знал или даже любил раньше.

Передо мной была Она.

Её глаза. Большие, серые, с золотисто-карими вкраплениями у зрачка. Пятнадцать лет назад они смотрели мне в душу. Были моей душой. И теперь они стали огромными от страха потерять сына.

– …он переходил дорогу…

Я слушал её голос как музыку. Он подцепил всё самое глубинное. Настоящее, искреннее, ранимое. Утащил туда, где я был просто человеком. А я уже и не знал, что могу им быть. Забыл.

Потому что я всё время был доктором Акимовым. Теперь это стало не просто профессией или временной социальной ролью. Это стало способом моего существования.

И сейчас я боролся с гипнозом её глаз и магнетизма голосовых вибраций. Заставлял себя вникать в слова, понимать смысл. Потому что мы не встретились у друзей или в кино, хотя кому я вру, там я уже давно не бывал.

Сейчас она была самым запретным для меня человеком на свете. Матерью несовершеннолетнего больного ребёнка. Моего пациента. Того, чья жизнь сейчас зависела от меня.

Помотав головой, я постарался взять себя в руки. Снова стать профессиональным роботом. Отстраниться от чувств. Собрать из кусочков то, что составляло моего пациента.

– На что Семён жаловался в самом начале, до того, как ему начали вводить лекарственные средства?

И снова Она. Люда.

Не воспоминания студенческого прошлого. Не фантазия одинокого настоящего. Реальность. Женщина из плоти и крови. Без макияжа, причёски и желания произвести впечатление.

И это рушило мой привычный мир, словно он состоял не из бетонных основ уверенности, а из картона. Она не была стандартной красавицей с обложки журнала. Но прожигала своим взглядом до костей.

Не абстрактная любимая из прошлого, а плоть, кровь, дыхание. Она стала старше. Не повзрослела, а словно выносила тяжёлое бремя. Да Винчи говорил, что любит лица стариков. По их морщинам, как по картам, можно пройти по дорогам их жизни.

Жизнь Люды нельзя было назвать лёгкой. На лбу и в уголках глаз легли лучики морщин. Не от смеха, а от постоянного напряжения. Губы сжаты в тонкую белую ниточку.

– Его перекладывали при вас? Как была испачкана одежда?

Она посмотрела на меня как на сумасшедшего.

– А какая разница? Одежду мы другую купим, не в ней дело. Давайте разбираться со здоровьем моего сына!

В её голосе была досада. Она раздражалась. Злилась на то, что её ребёнку достался такой недогадливый врач. Это ранило. Сильно.

– Именно этим я и занимаюсь, Людмила Павловна. Одежда может сообщить дополнительные сведения. Боль может быть локализована там, где сильнее повреждения тканей или просто быстрее сформировался очаг доминанты в мозге. Вы это, как коллега, должны понимать.

На её лице появилось удивление.

– Я не врач.

Она тогда бросила и потом не стала учиться?

– Да? Значит, я неверно понял коллег. Тогда просто назовите те места на одежде, которые были загрязнены во время падения.

– Левый рукав. – Она задумалась. – Да, ближе к кисти было большое мокрое пятно.

– Шапка?

Она пожала острыми плечиками в голубом свитере. Без куртки она стала ещё тоньше и ранимее. А ещё привлекательнее.

– Шапки не было. Наверное, осталась на дороге.

– Я вас понял.

Схватив телефон, набрал медсестре сообщение: «Добавьте снимок головы и левого предплечья». Лена ответила: «Ок».

– Людмила Павловна, есть ли у Семёна аллергия?

– Нет.

– Непереносимость лекарственных средств? Реакция на прививки, анестетики при лечении зубов?

– Нет.

– Может быть, пищевая аллергия? Пятна после клубники или цитрусовых?

– Нет.

– Хронические заболевания?

– Отит. Двусторонний, хронический. Лечим каждый год. Этой зимой пока не болел.

Она так растерянно это сказала, словно искала отит, а он куда-то запропастился. И лицо при этом стало не уставшим или сердитым, а удивлённым. Как много лет назад.

Мои губы сами собой растянулись в улыбке.

– Чему вы радуетесь? – рассердилась Людмила. – Тому, что у ребёнка отит?

– Нет. Разумеется, я был бы счастлив, чтобы он был здоров и вы оба находились сейчас дома. Но если мы имеем дело с клиническим случаем, я удовлетворён, что мы сумели найти проблему, которая может повлиять на течение основного заболевания.

Она мне не верила. Хмурилась, кусала губы, которые я так ни разу и не поцеловал. Теребила ремешок сумки, словно решая, открывать или нет.

– Это чёрт знает что, а не больница! Мы уже здесь час торчим, но ни диагноза, ни прогноза нет! И вы улыбаетесь, услышав про отит Сёмы! Чёрт знает что!

– Меня зовут Борис Леонидович.

– Я поняла! Мне не надо повторять, я хорошо запоминаю! – Она резко встала на ноги. Схватила сумку и с решительным видом повесила её на плечо. – Знаете, всё-таки давайте я поговорю с заведующим отделением. Меня всё это беспокоит! Чёрт знает что, а не больница!

По моей душе полоснуло острым лезвием. Нет, мне не было обидно, что Люда не увидела во мне профессионала. Она мать и сейчас требовала помощи не меньше, чем травмированный сын.

Но вот то, что она меня не узнала, прошибло насквозь. Лишило чего-то важного. Надежды на то, что прошлое было реальным. Что в нём было что-то важное: она, я, мы.

И это было больнее всего остального.

Она. Меня. Не узнала.

Она. Меня. Не помнила.

Начмед

Заведующий отделением травматологии был на операции. Ну, или мне так сказали. Поэтому я схватила сумочку и двинулась в административное крыло. Думали, отступлюсь? Не на ту напали!

Кабинет заместителя главного врача по медицинской части Кирилла Викторовича Вестового пах не антисептиком, а дорогим кофе и бессонными ночами. На его столе, кроме компьютера, был ворох папок с документами и распечатанных листов.

Я сидела на стуле с высокой спинкой перед массивным столом, чувствуя себя попрошайкой. Колкие светлые глаза начмеда под ёжиком седых волос заставляли меня внутренне сжиматься. Этот человек не терпел истерик.

– Вы недовольны врачом? – переспросил он, отложив папку.

– Я требую его заменить. Моему сыну дали не врача, а качка какого-то! Он даже говорить нормально не может, заикается!

Вестовой медленно откинулся в кресле, сложил пальцы домиком. На его лице появилось не раздражение, а неподдельное удивление.

– Людмила Павловна, вы меня озадачили. Обычно у меня в кабинете женщины рыдают с противоположной просьбой: «отдайте моего ребёнка только Акимову». Умоляют, угрожают жалобами. А вы… – Он развёл руками.

– Я не «женщина», – выпалила я, дрожащим от ярости голосом. – Я мать. И я вижу, кто стоит у операционного стола моего сына. Спортсмен, а не хирург!

В этот момент на столе тихо завибрировал телефон. Начмед бегло взглянул на экран, и его брови поползли вверх. Он посмотрел на меня, потом снова на сообщение.

– К слову о вашем травматологе. Борис Леонидович только что запросил моё присутствие на консилиуме по клинической ситуации вашего ребёнка.

Сердце ёкнуло. Консилиум? Значит, всё очень серьёзно. Значит, есть риск остаться инвалидом, а врач и правда ничего не понимает и зовёт на помощь!

– Видите? – зашептала я, чувствуя, как к горлу подкатил ком. – Он сам не справляется! Он некомпетентен!

– Людмила Павловна, – голос начмеда стал тише, но в нём появился стальной напор. – Я попрошу вас прекратить огульно обвинять лучшего травматолога больницы. У дураков и профанов вопросов не бывает. Они всегда всё знают. Консилиум – это не признание слабости. Это высшая форма ответственности. Его созывают грамотные, лучшие в своём деле. Те, кто понимает границы своей компетентности и хочет вооружиться опытом других лучших. И всё это – чтобы добиться идеального результата. – Он навалился на стол сцепленными в замок руками. – Вы что думаете? Кто-то хочет собирать консилиум? С полной ответственностью говорю, что – нет! Никому не хочется возиться. Сделал как умеет, и с глаз долой. Но Акимов взял на себя труд проконсультировать вашего ребёнка коллегиально. За всю мою карьеру Акимов просил о консилиуме считанные разы. И никогда этот коллективный разбор ситуации не был лишним. Потому что каждый профессионал видит только своё. Меня, например, Акимов зовёт не как руководителя, а как сосудистого хирурга.

Его слова врезались в мозг холодными иглами. Но где-то в глубине, под рёбрами меня раздирал страх. Он кричал: «ВРАНЬЁ! Все они заодно!»

В голове шумело. Я видела в приёмном покое груду мышц, которая не ответила мне ни на один вопрос. И вспомнила отца. Врачи говорили: «У вас лучший невролог». А через год: «Почему вы раньше не обратились?»

Тогда я была глупой и наивной. А ещё – я была дочерью, у которой не было прав. Мама умерла раньше, а больше ходить с отцом по больницам было некому. Но то, что его плохо лечат, я поняла слишком поздно.

Я уже один раз в жизни поверила людям в белых халатах. И они убивали моего отца по миллиметру десять лет подряд. Сына я им не отдам. Ни за что! Он – единственное, что у меня осталось в жизни!

Слова начмеда били по моей уверенности аргументами. Но страх был сильнее.

– Я вам не верю! Вы его покрываете. Вы все здесь друг за друга. Вы меня не убедите. Если я не добьюсь замены доктора, пойду к главврачу! Напишу жалобу в комитет здравоохранения!

Начмед встал.

– Уважаемая Людмила Павловна. Вы ясно выразили своё недоверие не только лечащему врачу, в квалификации и опыте которого у меня и у клиники нет сомнений. Вы неуважительно отозвались о нём, совершенно не имея для этого оснований. Кроме того, вы ясно дали понять, что не доверяете мне лично. В связи с этим я не буду препятствовать вашей встрече с главным врачом или любым другим руководителем структур здравоохранения нашей области или даже страны. Предлагаю вам воспользоваться своим правом и найти для себя наиболее подходящего уважаемого собеседника.