Ежевика Её светлости. Средневековые сказки II

Сглотнула Инга, вдавила пальцы прямо в раны на ладонях и за госпожой спасительницей поплелась. Только сейчас поняла она, что госпожа княгиня-то хрома! А хромые все злые! «Вот отчего госпожа на покорную-то не смахивает, дерзкая! – тешила она мыслишки в прямую, как доска, спину княгини глядючи. – Гаркнет ей князь – отправь, жена, эту падаль на корм свиньям! А она не согласится… вот же чудо будет, когда жена поспорит с мужем – всё равно что мышь с лошадью!»

У Инги аж волоски зашевелились на загривке. Ей уже не терпелось увидеть, каковы они есть, эти ангелы, настоящие избранные богом, наделённые властью женщины! Где у них тот ров с тёмной водой пролегает, который не перелететь, не перепрыгнуть? «Ведь их не отправляют на бойню кишки отмывать! И не вешают на городской стене, и даже не бросают палачу под три-десять плетей! Чего же боятся они, чем их мужья наказывают?» – Инга так погрязла в своих гаданиях, что, когда Катэрина остановилась, впилилась в неё и больно носом ударилась.

– Ой… господом молю, простите, госпожа, – залепетала было она, но княгиня досадливо холёной рукой махнула и сама, без помощи слуги, открыла тяжёлую дверь с горгульей посередь. Во пасти уродливая тварь держала алое яблоко, так искусно сделанное, что Инга потянулась его сорвать… Но одумалась и шагнула вслед за госпожой во тьму, едва живую в свете тонких свечей.

Рот открыв, глядела Инга на всемогущего господина, выше которого только король. Совсем не таким она запомнила господина Абеларда Проклятого, величественного и ужасающего, как Чернобог, с седыми длинными волосами, в бархатном плаще и на коне в железо закованном! От одних только мыслей о Проклятом в костях ледяная ломота и тело само пополам сгибается, поклониться торопится, убраться с благородных глаз!

А этот князь лежал посреди огромной кровати, едва занимая собой десятую часть. Из-под серого мехового одеяла только голова его выглядывала в реденьких клочках грязных седых волос. «Да он же как Кощей высохший!» – едва не крикнула Инга и снова впилась в ранку на левой руке. В точности, как если госпожа надумала пошутить и сняла казненного с городской стены, где тот провисел три дня! И вонь стоит точно такая, как сдох кто покрупней а псы не растащили!

Да только как бы ни был жалок и слаб ядовитый змей, он всё ещё хозяин и господин, одно шевеление мизинца его отшвырнёт любого из черни ли, из купцов, в руки княжеского палача!

И так нехорошо девчонке стало, рядом с роскошной князевой женой, да перед глазами князя, в камзоле изорванном не по размеру, того и гляди с тощего плеча свалится! Босые стопы примерзли к каменному полу. Стоит она, корявое дерево, ногу за ногу прячет, да куда тут денешься?

– Господин мой, муж! – медоточиво запела Катэрина, приседая перед тряпичным чучелом. – Счастлива видеть вас в добром здравии!

Инга чуть в кулак не прыснула, едва удержалась. Какое уж там «здравие», да ещё и доброе? Никак, госпожа смеяться изволили? Лежит усохший мертвец и то ли дышит, то ли нет – непонятно, одни глаза пустые шевелятся! Ни дать ни взять упырь восставший, кукла Сатаны!

А княгиня вдруг ручками весело всплеснула и поёт:

– Возрадуйтесь вместе со своей покорной женой, любимый супруг! Счастье посетило наш дом, господь благословил нас за наши молитвы и усердие в делах заботы неустанной о благополучии вверенных нам крестьян! Среди черни нашлась кровь моя единая, сестра моя родная, потерянная! Ежевика, иди подойди поближе, пусть наш добрый князь взглянет на тебя!

Инга вздрогнула и робко шагнула к постели. Катэрина смахнула фальшивую, как жизнь её мужа, слезу и поцеловала девчонку в висок.

– Незаконно разлученные мы!

Инга так и встала как вкопанная, чуть на ногах удержалась. Что это за новая игра такая? А князь сквозь неё смотрит. И такая пустая бездна расстилается в его бесцветных, запавших в череп глазах, что никаких сомнений – видит он самый Ад! Инга чуть было не перекрестилась, но только снова острые обломки ногтей в раны на ладонях вонзила.

– Ах, да что я вас утомляю, мой дорогой! – всплеснула руками её «сестра». – Мы вас оставим отдыхать и удалимся с сестрицей моей молиться усердно о вашем здоровии!

Присела в колченогом полупоклоне и усмехнулась кошачьими губами. Злой зелёный огонек вспыхнул и погас в чёрных глазах Её Светлости. Инга неуклюже повторила то ли почтительную, то ли насмешливую позу госпожи и поспешила выскочить вон вслед за княгиней, пока не наломала корявых дров.

Вот идут они вдвоём с новой госпожой по тёмным коридорам, слуги, словно мыши, рассыпаются, кланяются. И все молчат, почтительные. А Инга уже так и слышит сплетни да пересуды, какие грязным облаком поднимутся в тот же миг, как только… да вот прямо сейчас, когда Катэрина закрыла дверь за спиной у неё.

«Почему она сама всеми дверями хлопает, отчего не слуги?» – подозрительно подметила Инга и осторожно огляделась. И как человек может в такой красоте жить и в своём уме оставаться? Потолки, должно быть, звёзды подпирают ночами! А ковры, Дева Мария милосердная, словно шкура зверя Индрика! А розы живые по вазам размером с саму Ингу! Батюшки светы, и эти кровати… Инга бы умерла в такой с огромной радостью! Она же с целую крестьянскую избу, и вся устлана шёлком и бархатом. Неужто же можно для одной женщины, пусть даже и такой, как госпожа княгиня Катэрина, эдакую уйму свечей жечь? Ох, не врали, поди, про Проклятого, что тот ночами в нетопыря перекидывается и задирает поздних гуляк! Не может человек, хоть бы и богатейской крови, обычное тело иметь! Уж эти-то летать уметь должны, им ничто не преграда! Тем непонятнее, за что она, свинарка несчастная, тут оказалась! Или за то, что голос в ней есть… Колдовской, непростой! Может ли оно означать, что и Инге чего перепало от Проклятого, раз сказано, будто она семя его?

– Что за дрянь на тебе надета, не пойму! – раздражённо разбила её дрёму госпожа. – Раздевайся давай!

«Ну вот оно и… началось… – вздрогнула Инга, сама не понимая, о чём. – И на что только они там позарились… курица я полумёртвая… Уж лучше б в лесу меня бросили, я б уснула уже тихонечко, и не стало б меня…»

Путаясь дрожащими руками в непривычной одежде – сплошь застёжки и лямки какие-то – Инга заторопилась выполнить приказание. Катэрина уселась в кресло и молча глядела на неё. Инга боялась глаза поднять и прочитать во взгляде спасительницы, что она ей уготовила.

Наконец кое-как управилась с камзолом, стянула через голову рубаху, вскользь подивившись, какая же грудь у неё плоская, два прозрачных комочка плоти, да и только! Не то что у «сестры» её – махонькие, да заметные груди-то! Штанишки упали на пол, и в тот же миг скрипнула дверь. Инга испуганно обернулась. Вошёл старик, высокий и худой, лицо сухое и ничего не выражающее, как морда бойцового пса. Старик не старик… мужчина, в общем. Девочка застыла, не смея прикрыться, привычно покорная господам. Старик на Катэрину сухо глянул:

– Почём знаешь, что она?

– А ты на ноги ее посмотри!

Инга украдкой глянула на свои ноги. Ну да, кривые… Насторожилась девочка – так ведь и Катэрина хромоногая! Должно быть, это что-то значит… Уж не дурное ли чего?

Старик кивнул. На два шага приблизился, девочка съежилась и задрожала, кляня себя за дерзость дрожать… Но человек к ней даже руки не протянул. Бегло оглядел Ингу, ничего не сказал и вышел. Катэрина проворно закрыла за ним дверь. Спиной прислонилась и улыбнулась. У Инги слёзы на глаза выступили. «Спасибо, матушка!» – поклонилась она мысленно. Но телом повторять не стала, знала – лишнее. Не того от неё Катэрина ждёт! А чего? Непонятно пока, но Инга тихой сапой надеялась прояснить. Ведь не задаром же она здесь греется?

– Давай-ка посмотрим, что у нас есть для тебя, Ежевика!

Княгиня весело подпрыгнула, будто девчоночка дворовая, и распахнула здоровенный сундук. На крышке его Инга успела углядеть такую же горгулью с яблоком в пасти. Не успела она покумекать, что бы оно значило, а княгиня уже выволокла кучу одежды и на кровать её плюхнула. И снова Инга поразилась, чего княгиня сама возится! Будь у Инги хоть пара слуг, она б ни в жизнь и пальцем не шелохнула! Валялась бы себе на подушечках пуховеньких, вино медовыми пирогами закусывала да жирела, как Мушка! А чего бы и нет? Хоть бы и Мушкина судьба зарезанной быть к господскому столу. А у Катэрины разве судьба иная?.. Зато успела б досыта натешиться!

«Всю жизнь костями бренчать и всё едино – сдохнуть, ни разу куропатки жареной не евши. И на кой ляд жила тогда?» – кричала Ежевика без слов в спину своей странной госпоже, да осеклась, когда та повернулась к ней:

– Какой же ты хорёночек-то, – покачала головой Катэрина. – На-ка вот, надень! Это тебе половчее сядет!

Кинула что-то тёмно-красное, тяжёлое. Инга проворно поймала вещь, развернула. Батюшки, да это штаны! А она почему-то платье ожидала. Вроде как… девка… стыдно ей было и боязно себя таковой назвать, ведь в каком месте она к женскому принадлежит? Разве что там, между ног. Но никто не захочет такой заветренной селёдки, как она, проку от неё по-бабьи никакого. У неё до сих пор ни разу «грязных дней» не случалось. Видать, не способна она даже кровоточить, так что какая уж она «девушка»? Ну и правильно тогда госпожа ей с одёжкой определила! Инга кивнула сама себе и просунула свои корявые веточки в штанины.

Катэрина одобрительно кивнула и протянула ей сапожки. Простенькие, но такие красивые! Настоящие сапожки, о господи! Да Инга даже не знает, как их носить. Она даже зимой ноги оборачивала тряпьём, вот и вся её обувочка!

А госпожа подошла к Инге близко-близко, положила руки на плечики:

– Отец дарует нам страдания, ибо сам не владеет ничем иным! Нет у него любви, и счастья нет, но он не жалобится и не скулит! И мы того не умеем, понимаешь меня, Инга? Отец наш – Великий Изгнанник, Хромой Господь. Мы гордимся своими ногами, ибо помнят они об увечьях отца! Не скрываем свои изъяны и, будучи женщинами, носим штаны! Пусть видят все, кто мы есть, и не смеют помыкать нами! Отец от нас не просит и не требует, мы сами даём. Мы не служим и не поклоняемся, мы ангелы его, Инга! – шептала княгиня горячим молитвенным шёпотом.

– А много… нас? – робко прошептала в ответ девочка. Надежда горячим угольком вспыхнула – а вдруг у неё и братья-сёстры самые настоящие могут быть? И не такие, как у князя Адалвалфа, а… другие!

Катэрина тряхнула головой и вся переменилась на весёлую беззаботность:

– Да ты сама всё узнаешь, со временем! Пойдём, пора ужинать!

Взяла госпожа Катэрина сестру свою названную за руку и повела за собой длинными коридорами. Мягко да цепко, как железо в шелках. Словно кошка мышку сжала – и не ест, и не выпустит.

Привела свою гостью-пленницу княгиня в обеденный зал. Инга аж зажмурилась. До чего же огромный! Да тут целую деревню поселить можно, и то ещё перекрикиваться, аукать с угла на угол придётся!

Слуги – как изваяния каменные, ни единого человеческого пятнышка на них! Перед госпожой точно пополам сгибаются, будто у них верёвка поперёк живота натянута. Уселась княгиня на высокий стул, под ножки подушечку бархатную ей подложили. А Инга мнётся, не решается… стол-то какой огромный, у троллей, что ли, отобрали? Куда человеку такую каменную махинищу? Оно и понятно, господа – у них всё излишество на излишестве! Но всё-таки… не дотянется она, мелкая пигалица! Слуга подскочил, Инга только пискнула, а уже сидит в мягком креслице и такая же подушечка бархатная ноги ласкает! Ох, как страшно-то!

Инге больше, чем есть, хотелось убежать, но ослушаться она не осмеливалась. Стол не был таким, как у её прежнего хозяина. Не лилось вино кровавыми потоками по скатертям, не плескался по фарфоровым ёмкостям золотистый суп, не сгибались дюжие слуги под тяжестью лебедей жареных. Еда тут была скромная и простая, хоть и обильная. Картошку варёную распознала Инга, зелёным луком посыпанную, маринованные грибы, рыбу с ароматом дымка, яблоки. И кажется, «китайским яблоком» это называется, круглое такое, с задорным сочным запахом! Кожурки от этих штук частенько в помоях свинячих плавали. Инга даже вылавливала и жевать тайком пыталась. Да горькие они оказались и едкие! На что госпоже эта пакость? Для красоты, что ли?

И гляди-ка ты, никакого вина на столе. Ни единого кувшинчика! «Как это так, у господ на столе – и один травяной отвар? Она что, больна, или сумасшедшая? – растерянно подумала Инга и сама себя одёрнула: – Госпожа Катэрина сестрой своей тебя назвала, а ты!» Да что-то не укоряется, так, чтобы искренне! Сглотнула Инга слюну, но в голодное горло и кусок не лезет. Чует беду всё нутро её!

Княгиня звякнула тарелкой по столу, подвигая печёную речную форель к себе. Инга дёрнулась и покорно замерла, ожидая приказов. Но Катэрина заговорила тихо и тепло, будто по спине погладила:

– Ты, разумеется, гадаешь, отчего ты здесь, в замке моём, и ответа никак не найдёшь, так? Я скажу тебе, Ежевика. Казнить тебя упырёныш Адалвалф не имел никакого права, нет в тебе и ложечки его крови. Ты не сестра ему ни на грош, ты – моя сестра. А князь Проклятый – ерунда! Всё, что от него в тебе есть, это предлог для появления на свет!

Инга покорно в тарелку глядела, не смея глаза поднять. Только уши её ярко полыхали над гладко зачёсанными снежными волосами.

– Да, твоя мать под него ложилась, понесла и хотела извести плод, – говорила Катэрина и вилкой над рыбой орудовала.

Инга рот открыла и слюну глотала. Рыбки как хочется… Но вилка – куда уж ей! Катэрина подняла глаза и пристально посмотрела на девочку. Будто всё поняла, отложила рогатый инструмент и принялась совать в рот кусочки руками! Инга с облегчением выдохнула и наконец впилась зубами в мягкую пахучую плоть! Она застонала, уже не стесняясь, блаженно прикрыв глаза. Еда, еда, спустя столько времени! Она где-то слышала, что, оголодав до безумия, не стоит на пищу набрасываться, но сил сдержаться у неё не было. Чёрт с ней, с резью в кишках, как-нибудь справится, не впервой! Но отпустить кусок она не смогла бы, даже если бы её отгоняли горящим веником!

Катэрина помолчала, давая «сестре» время насытиться, и когда та приостановилась, чтобы хлебнуть травяной воды, продолжила:

– Был там один старикан, матери твоей помог, приходил осматривать слуг на предмет заразы, Чумы все боялись. У моей матушки тоже такой же дедок имелся под рукой, можешь себе вообразить? И он дал матери твоей порошок выпить из болотной грязи и чёрт его разберёт чего. До сих пор не пойму, что они туда намешивают, что за порошок бесовых копыт? – Катэрина взяла яблоко и, задумчиво его разглядывая, продолжала: – А хотя чего я вру! Никакие это не разные дедки, всё это один и тот же старый бес. Сколько себя помню, то ли сорок лет ему, то ли шестьдесят, а всё такой же. Видела ты его. Приходит, когда нужен, и растворяется в воздухе, как вороний крик! Так вот, напоил он твою мать порошком, и едва завязавшийся плод, то есть ты, стал ребёнком отца нашего, Люцифера. Во мне вот вообще нет ничего человеческого, меня не человек зачал, ну разве что кровь от матушки я впитала через пуповину, а вот ты – ты половинка напополам. Сердце в тебе человечье, но бьётся оно только силой Его!

Пока говорила, Катэрина одно за другим переложила яблоки с блюда на стол, и на дне его засверкал алый камень с кошачью голову размером. Княгиня взяла камень с блюда и, пристально глядя на Ингу, рукой в перчатке его раскрошила. Инга только ахнула – как?!

– И теперь, сестра моя, я дарю тебе нечто особенное! – прошептала Катэрина, перегнулась через стол навстречу девочке и в глаза ей порошком дыхнула. Инга едкой пыли вдохнула, закашлялась, схватилась за грудь, горло ей жгло и царапало. А Катэрина на стол вскочила и на четвереньках подползла к Инге близко-близко. Взяла «сестру» за лицо и поцеловала ей веки, как припечатала.

Девочку всю как насквозь прошило троллевой иглой. Она выгнулась, закричала и осела на пол, трясясь, как в предсмертной лихорадке. Губы её неумело складывали молитву, пальцы птичьими когтями царапали каменный пол.

Катэрина стояла над ней и улыбалась, дьяволица довольная! Она махнула рослому слуге, и тот подхватил невесомое птичье тельце и отнёс в спальню, которая шестнадцать лет назад послужила матушке Катэрины родильной комнатой. Да только не знал о том никто, даже старик князь, злосчастный супруг Катэринин, а ранее – законный муж её матушки… То старая история, и ворошить её нынче не на что!

Уложил слуга Ингу в ту кровать, где Катэрина на свет появилась, и почтительно кланяясь, попятился вон. А княгиня легла рядом с сестрой, обняла её, прижала к себе, как горгулья влюблённая, жестоко и голодно.

– Ничего не бойся, малышка моя! – шептала да искажённый рот её нацеловывала. – Это отец говорит с тобой! Принимай же своё крещение с открытым нутром, всё отдай ему, всё, что попросит он!

И глядели из чёрных глаз её злые демоны, и удерживала она сестру, пока ту разрывал и кромсал, под себя перекраивал Тот, у которого три тысячи триста имён.

Нежный рассвет лился в распахнутые настежь двухвековые окна, которые никто не открывал с тех самых дней, как умерла от Чумы Маргарета, старая княгиня, вот прямо в этой вот комнате. Боялись, что ли, что Чума всё ещё спит на кровати княжеской? Или того опасались, что душа самой Маргареты заперта, разгневанная на Катэрину, что в постель к её мужу влезла, не успело и тело остыть? Не знает никто, слухи да пересуды одни! А только ясно одно, что окна нараспашку и птичьи первые трели доносятся, да слышно, как псари с кухарками грубо заигрывают на огромном княжеском дворе.

Просыпается солнышко, румяное ото сна, глядит в окна спальни княгини. Ему бы ахнуть да отвернуться, розовому от стыда. Но чем уж Солнце на этом грешном свете удивить? Чего оно ещё не видало?.. Равнодушно глядело светило, как задрожали прозрачные веки, как наморщила нос Инга и слабо приоткрыла глаза. Тело ломило, будто мамка её встала из могилы и отколотила мокрой простынёй, мол, ты уж меня не забывай! С трудом выпростала руку из-под тяжёлого одеяла, оглядела – она вся чистая, белая, ни царапинки! Только посреди ладони ранка, свежая кровь. А ногти, ногти-то! Что твои яблоневого цвета лепестки!

– Сплю я! – прошептала девчонка, а язык вдруг о зубки запнулся. Замерла она, опасаясь вдохнуть и проснуться – больно уж сон хорош! Зубы все целые, каждый на своём месте! И… ровные… как это так?! А что там со второй рукой? Потянула на себя, но кто-то на ней лежал, глубоко и сладко посапывая. «Катэрина!» – испуганно решила Инга. И не ошиблась. «Чего она тут… со мной… чего она… ох господи…» И вдруг скривилась вся и язык себе прикусила до крови. Так противно показалось ей слово на «Г». Будто гусеницу зажевала нежареную! Даже слово «гусеница» – и то слаще показалось!

А Катэрина потянулась сладко, замурлыкала, открыла глаза. Смотрят две дикие кошки одна на другую и молчат. Катэрина молчит, Инга молчит, что делать – не знает. И вдруг как само вырвалось:

– Это ведь твой голос был! Ты велела мне мыло красть и бежать!

Катэрина только глаза прикрыла – ни да, ни нет. Села на постели, Инга – за ней. Соболиное одеяло на пол свалилось, а укрыты они обе бархатным алым мужским плащом. И нет на них больше не единой одёжки, совершенно как новорождённые. Только… липко как-то Ежевике там, внизу. Глаза скосила на тощие бёдра, и ахнула: лужа цвета княгининых яблок белую кожу перепачкала. Почему сейчас?! «Я всё испортила, я ей постель изгадила, не простит она!» – запаниковала Инга, но Катэрина будто ничего и не заметила. Позвонила в колокольчик, и слуга, тот самый, что вчера Ингу в постель отнёс, появился, как из-под кровати вынырнул. Собралась было Инга устыдиться и спрятаться – да Катэрина не прикрывается, и она не стала. Не чувствует никакого стыда, и страх весь рассыпался, ну так и быть тому. «А я ведь теперь настоящая девушка!» – с гордостью осознала Ежевика, украдкой испачкала пальцы в густой крови и в рот себе сунула.

Что повелела слуге княгиня – ни словечка Инга знакомого не разобрала. Птичий щебет, а не разговор! Какие-то это специальные слова господские, что ли? Слуга, однако, всё понял, провалился куда-то вон, а на его место явились девки, проворные и тихие, как две лисы. Одели и прибрали сестёр, не успеешь и «раз-два» сосчитать! Подвела Катэрина сестрицу к зеркалу с полу до потолка.

– Ну, что думаешь, Инга-Ежевика?

Инга только и смогла, что головой тряхнуть. Неужто это она? Огладила всю себя сверху донизу, пальцы тонут в бархате, взгляд – в отражении. Настоящая госпожа глядела на девушку, стройная, тонкая, белокожая, как самый первый снег. Волосы – что твой выбеленный лён, брови и ресницы – словно мех белой ласки! А глаза – что твои озёра осенние, синие, глубокие! Чуть сама не потонула.

– Господин Люцифер, да я же красавица! – только и ахнула Инга, а Катэрина её по худому, разряженному плечу похлопала.

Снова сели Катэрина и Инга за накрытые столы, и опять еда была проще некуда, совершенно крестьянская. Всё так же ни слова княгиня не говорит. Инга тоже рот держит запертым, разве только голод утолить раскрывает. И нет между сёстрами никакой нужды в словах. Понимает Инга – не она это, не прежняя свиная прислуга, а птица небесная, и червь подземельный, и сосна на скале одинокая, и вода в реке – всё она!

Потому ничуть не удивилась Ежевика, когда Катэрина поднялась из-за стола и, взяв Ингу за руку, проводила её через долгие коридоры, через княжеский двор, прямиком до ворот. Там сёстры остановились. Инга подняла голову к небу, чтобы слёзы закатились обратно в глаза. Так ей тягостно было от родной души своей единственной отрываться! «Я же только вот к ней притулилась и…» – и мысль её оборвалась. В высоком окне распахнутом маячил, как сухая береза, сам дряхлый князь! В белом спальном рубище, на груди тяжёлая цепь с головой горгульи, держащей в зубах алое яблоко. Волосы жидкие, как паутина на черепе, губы чернеют на иссохшем, обтянутом кожей лице. По спине у Инги пробежал холодок.

А Катэрина махнула рукой в перчатке, повелевая открыть неприметную калиточку поодаль от главных ворот. Ежевика с трудом от князя оторвалась, повернулась к сестре и не знает – то ли обнять её, то ли оттолкнуть. Княгиня сняла с плеч свой тёплый алый плащ и на плечи Инге набросила.

– Иди! – велела ей Катэрина, и в глазах её плескалось тёплое, бездонное, ласковое озеро, полное яда. – И никогда не возвращайся! Неси своё благословение и не прогадай!

Ежевика зубы сцепила, чтобы не завыть, и торопливо потопала прочь, прочь от замка, а вслед ей неслось зловещее:

– Князь, госпожа княгиня, князь преставился!

Не обернулась она, уходя всё дальше и дальше по узкой тропиночке прямо в лес. За ней бесшумно, бездыханно волочил босые прозрачные ноги старик в изношенном рубище. На груди его ярко сверкала голова горгульи, держащая в пасти рубиновое яблоко.