- -
- 100%
- +
© Мария Фомальгаут, 2015
ISBN 978-5-4474-2385-8
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
1
Несмотря на то, что зима только-только вступала в свои права, за окнами уже вовсю бушевала метель, бросая в дрожащие стекла горсти колючего снега. На улице было так пасмурно, что в залах пришлось зажечь огни – не большие люстры под потолком, а изящные лампочки наподобие канделябров по углам комнат, а мне в этот день совершенно не работалось.
Гаддам неожиданно возник из-за угла, прямо у меня перед носом, словно вышел из параллельных миров, остановился передо мной, кутаясь в теплую куртку.
– Совершенно замерзаю, – как бы извиняясь, проронил он, – камин раскален добела, и все-таки я замерзаю.
– Я тоже, Гаддам. Сегодня за утро в голову не пришло ни одной мысли, должно быть, Он тоже мерзнет.
– Сомневаюсь, чтобы Он замерз, – с легким оттенком гордости произнес Гаддам, – кстати, Кендалл, я думаю, седло барашка в собственном соку и домашний пирог вернет вас к жизни. Позвольте пригласить вас к обеду, Кендалл. Все уже собрались.
В этот момент я и без него догадался, что обед начинается. Из зала слышались нежные, казалось, чуть простуженные, звуки скрипки и, чуть наклонив голову, я увидел Эллис Белл: она зачарованно водила смычком по струнам. Я восхищался ею, и не только как писатель, даром, что считал себя убежденным холостяком.
Чуть поодаль от Элис замер в массивном кресле маленький щуплый Амассиан. Его встопорщенные усы теперь бессильно висели, едва не касаясь уголков губ, отчего казалось, что Амассиан отдыхает от непосильного труда – я был уверен, что он один из всех нас сделал что-то за это утро и сделал немало. По другую сторону стола напротив Амассиана стояло пустое кресло, в котором покоился маленький портрет Родуэлла.
Я еще раз посмотрел в сторону обеденного зала в предвкушении обеда: не то чтобы я хотел есть – я вообще в данный момент не думал о еде, разве что о чашке крепкого кофе – просто обед всегда был для меня таинством нашего клуба. Обед сопровождался остроумными беседами, чтением набросков, а заканчивался тем, что мы благодарили миссис Брэккет и удалялись в кабинеты, откуда день-деньской слышалось стрекотание клавиш. В обеденном зале на нас нисходило вдохновение, должно быть, от него.
В такой холод Озарение было просто необходимо, чтобы продолжать работу, поэтому я ждал обеда с предвкушением не только домашнего уюта, но и единения всех нас под Его началом. Его присутствие ощущали не только мы, но и Элис, и миссис Брэккет, никогда не писавшие даже стихов.
– Кстати, – я еще раз посмотрел в зал, – Радова все еще нет.
– Вы правы, – кивнул Гаддам, – судя по всему, он у себя. Я хотел зайти за ним и за вами. Что если нам вместе пройтись до его комнаты? Я вижу, вы устали сидеть, Кендалл.
Я согласился, и мы зашагали по коридору поместья. Гаддам сегодня показался мне разговорчивым не по погоде.
– Как ваш новый роман? – спросил я, – отнимает у вас все силы?
– Вчера работал до трех ночи.
– Устали?
– Кажется, Он устал, – почти шепотом произнес Гаддам.
– Трудно поверить.
– Но это так. А Радов все сочиняет какие-то дивные миры.
– Что же, мальчику только двадцать лет!
– При чем тут мальчик? Это все это Его заслуга.
– Да, несомненно. А вот и комната Радова. Эй, мистер! – я слегка постучал в дверь, которая тут же открылась от моего прикосновения.
– Пора обе… Радов? Радов?
– В чем дело? – недовольно спросил Гаддам.
Вместо ответа я сделал шаг в сторону, пропуская Гаддама в кабинет. Радов полулежал в кресле, запрокинув голову, а с его бледного виска стекала черная струйка, падала на ковер, впитывалась в подлокотник кресла. Я указал Гаддаму на пол: на ковре возле ботинка Радова лежал, словно забытый кем-то, маленький револьвер.
2
– Похоже на самоубийство, но это лишь предварительное заключение. Дверь в комнату была открыта? – спросил следователь.
– Да, но дверь в клуб была заперта, никто не мог войти с улицы. – я сказал это и испуганно осекся, как бы не стали подозревать кого-нибудь из нас.
– Дверь в клуб всегда заперта днем?
– Нет, только сегодня из-за сильных холодов.
– Да, холода действительно, сильные – согласился следователь, – чей кабинет находится возле комнаты Радова?
– Мой. Потом идет кабинет мистера Кендалла, а в соседнем крыле дома – комната мистера Гаддама и кухня, – ответил Амассиан.
– А мимо вашей двери никто не проходил?
– Около одиннадцати проходил мистер Гаддам. Больше я ничего не слышал, хотя…
– Мистер Гаддам шел в комнату Радова?
– Я зашел на минуту, чтобы отнести Радову рукопись, которую он дал мне вчера, – холодно ответил Гаддам.
– Это действительно так, – снова затараторил Амассиан, – насколько я помню, мистер Гаддам вышел почти сразу же. Честное слово, господин следователь, если вы подозреваете кого-нибудь из нас, то глубоко заблуждаетесь, потому что…
– Ни в коем случае, сэр, – следователь замотал головой, – только один вопрос, сэр: вы слышали выстрел?
– Нет, – глухо ответил Амассиан, – я ничего не слышал.
– У Радова был револьвер с глушителем, – вспомнил я, вступаясь за Амассиана, – поэтому выстрелов не слышал никто.
– Я проверю, – следователь застрочил что-то в протоколе, – как называется ваш клуб?
– «Вечное перо».
– Любопытно. Кстати, ваш клуб не похож на обычный клуб.
– Самый обычный клуб писателей, – как можно спокойнее ответил я.
– Любопытно. Весьма любопытно. Что же, джентльмены, возможно, я еще наведаюсь к вам, хотя в том, что произошло самоубийство, практически не возникает сомнений. Всего хорошего, господа!
– Неприятный человек, – прошептала миссис Брэккет, когда за следователем закрылась дверь.
Мы молчали, – появление следователя внесло в наш уютный клуб неприятный оттенок уличной суеты.
– Умник, – ответил Гаддам, – Кстати, а где мисс Бэлл?
– Бедняжка в комнатах, – сообщила миссис Брэккет, – ей стало дурно, когда выносили тело несчастного Радова. Бедненький, зачем он только сделал это?
– Знаете, что мне кажется, джентльмены, – Амассиан подошел к столу, – похоже, наш бедный Радов хотел повторить судьбу Родуэлла, который покончил с собой в сорок два года.
– Но Радову было всего двадцать лет, – возразил я.
– Безумие, – сказал Гаддам.
– И зачем люди стреляются, – продолжала вздыхать миссис Брэккет – тот же Родуэлл… зачем он сделал это? Жил бы еще, сколько бы написал…
– Это огромная потеря для человечества, – согласился Амассиан, – но у Родуэлла на это было немало причин, огромные долги, конфликты с коллегами, уход любимой жены… При жизни он не издал ни одного своего произведения!
– Неужели, – вырвалось у меня.
– Да, сейчас в это трудно поверить, – при жизни гений был никому не нужен, – с этими словами Амассиан вышел из зала.
Мы понимающе переглянулись: Амассиан фанатично почитал Родуэлла, почти обожествлял покойного писателя.
– Я до сих пор поверить себе не могу, – сказал, наконец, Гаддам, – Радов был так молод…
– Что меня больше всего поражает, так это то, что он ничего не оставил, – кивнул я, – он так сентиментален… должна же быть какая-то предсмертная записка…
– Что вы имеете в виду? – неожиданно резко спросил Гаддам.
– Я думал, так делают все, – растерялся я.
– Отнюдь, – Гаддам отвернулся и вышел, мне показалось, что он прячет слезы.
В глубине комнаты миссис Брэккет со вздохом убрала со стола обед, к которому так никто и не прикоснулся.
Оказавшись у себя в окружении массивной мебели, напольных часов и неизменного портрета Родуэлла над камином, я даже не посмотрел на стол – в голову не лезло ни одной мысли, не стоило и пытаться писать. Сердце бешено колотилось, слезы подступали, горло сжалось резко и болезненно.
В памяти блестели озорные глаза и полные губы Радова, его быстрые, живые движения – он был, пожалуй, самым жизнерадостным из нас, не верилось, что его больше нет. Радов… веселый и бойкий Радов, кажется, так и не окончил свой последний рассказ…
Так получилось, что воспоминания о Радове растормошили в моем сознании образы еще более глубокой давности…
…В моих руках лежала книга, ненавистнее которой в эту минуту не было для меня ничего в целом огромном мире. Хотелось швырнуть её через всю комнату, но уважение к автору не позволяло мне сделать этого. Собственно говоря, я бы с радостью посидел бы часа два наедине с гениальным романом, но не сейчас. Ведь в этом-то самом романе я обнаружил нечто, убившее меня наповал.
Сегодня мне, начинающему писателю пришла в голову гениальная задумка для рассказа, – в тот же день рассказ был готов. Редкая удача: написать что-то стоящее, не забрасывая неоконченных рукописей на несколько месяцев или лет. Окрыленный успехом, я готов броситься в редакцию, но непонятный порыв заставил раскрыть восемнадцатый том моего любимого автора. Каково же было мое удивление, когда я почти сразу же обнаружил название, которое только что сам придумал для своего рассказа. Во рту у меня стало сухо, дрожащими руками я перелистал книжку и открыл нужную страницу. Прочитав последний абзац, я готов был рвать на себе волосы от досады. Нет, конечно же, я не повторил творение великого мастера слово в слово, но увы: моя чудесная идея, оказалась просто-напросто украденной у моего кумира. Я еще раз с тоской посмотрел на сиротливо лежащую на столе рукопись – что было делать?
Сердце мое не выдержало: я спрятал рукопись в чемодан, набросил легкую куртку, благо, на улице был сентябрь – и отправился в редакцию, мысленно извинившись перед любимым писателем.
Редактор еще раз недоверчиво посмотрел на чуть помятые листочки, неторопливо постучал толстыми пальцами. Я выпрямился: сейчас должна была решиться моя судьба.
– Любопытно, весьма любопытно, мой дорогой Кендалл, да, очень, очень любопытно, мой дорогой Кендалл. Пожалуй, мы это напечатаем, да, это, пожалуй, можно и напечатать.
В моей памяти всплыла роковая книжица, и я решил быть честным до конца.
– Видите ли, – я осторожно кашлянул – это не совсем моя идея…
– А рассказ Гарольда Родуэлла, копия вашего, называется так же? – редактор хлопнул ладонью по моей рукописи.
Я опешил. Мне показалось, что я сплю и вижу сны.
– Как? … Сэр, но откуда… вы это знаете?
Редактор добродушно улыбнулся.
– Ах, видите ли, Кендалл, да вы, наверное, и сами видите, Кендалл, в чем тут дело: что если нам сейчас взять любую новую книгу да, попробовать взять любую книгу, рассказ какой-нибудь или роман ваших коллег, учителей – чей угодно роман, набраться терпения, пересмотреть многотомное творчество Родуэлла, набравшись терпения – и, клянусь вам, Кендалл, что рано или поздно мы найдем точь-в-точь такое же произведение, или чем-то похожее, или ту же идею, ту же шутку, точно такого же персонажа, точно такого же, да, Кендалл.
– Так что же… это плагиат? Все это – краснея, я обвел рукой многочисленные тетради и папки – плагиат, заимствованный у Родуэлла?
– Ни в коем случае, Кендалл, даже не подумайте, что это плагиат, Кендалл, ни в коем случае. Эти все бедолаги – он ласково похлопал пухлой ладонью по рукописям – и в глаза не видели подобных произведений нашего великого Гарольда, во всяком случае, не видели их всех, не видели, не могли, просто физически не могли прочитать все триста тринадцать томов гениального нашего Родуэлла, но только лишь небольшую их часть… – редактор откинулся в кресле, то закрывая, то открывая ручку – тяжелую украшенную золотом. – Поэтому нельзя ставить им в вину этот якобы плагиат, ни в коем случае нельзя. Вспомните историю нашей литературы, Кендалл, нашей мировой литературы: Колкие и необычайно примитивные рассказы, сказки, народное творчество, покрытое пеплом столетий, древние легенды, малопонятные нам, и штампованные, стандартные романы, накатанные по одному и тому же шаблону… И вдруг появляется в семье Родуэллов безвестный мальчик Гарольд, Гарольд, с двух лет начавший сочинять сказки, а в пять лет взявшийся за перо – он написал истории, которые казались людям поначалу просто забавными, но в какой-то момент литераторы – да что литераторы! – простые читатели осознали ясно как день, что его, Гарольда произведения просто-напросто гениальны, не имевшие никаких прототипов до него – люди читали, изумляясь, насколько просто и очевидно то, о чем пишет Родуэлл, и как странно то, что никто до него не додумался до таких оригинальных идей. За свою короткую жизнь он написал больше, чем кто бы то ни было… – редактор нахмурился и снял очки. Негромко стучали часы над головой.
– После смерти Родуэлла мир увидел немало новых хороших книг, поговаривали о том, что Родуэлл «расшевелил» нашу литературу, подал прекрасный стимул для развития многих жанров, но, увы, это было не так: читая и перечитывая книги несравненного Гарольда, читатели и злополучные писатели понимали, что все – вы понимаете, дорогой мой Кендалл – все, написанное после Родуэлла есть лишь жалкое подражание, передергивание одних и тех же сюжетов, идей, характеров и задумок одного-единственного писателя: я думаю, даже не стоит называть вам его имя… Теперь вы понимаете, Кендалл, что я вовсе не осуждаю вас и не подозреваю в плагиате – после Родуэлла плагиатом занимаются все, потому что Родуэлл написал все – вы понимаете – все книги на земле!
Я сидел, не двигаясь, совершенно ошарашенный.
– Этого не может быть, – сказал, наконец, я, – не может быть, чтобы один человек, даже такой умный и образованный, как Родуэлл, написал все книги на свете.
– И, тем не менее это так, Кендалл.
– И что же… оригинальных книг больше нет?
– Ну, я знаю одного, который приносит оригинальные романы. Гаддам… Слышали?
– Да, я слышал это имя. Но, к сожалению, еще не читал.
– Рекомендую. Можете и пообщаться с ним – он часто бывает здесь. Но знаете, что самое удивительное, мистер Кендалл?
– Что?
– Странные притязания Гаддама: он пожелал, чтобы романы печатались под псевдонимом.
– Что же, это вполне естественно.
– Да, несомненно, несомненно, но какое имя он выбрал себе для подписи своих книг, какое сочетание!
– И какое же?
– Гарольд Родуэлл.
Наступило молчание.
В тишине, казалось, даже часы приумолкли: в этот момент и на пороге показался худощавый, человек: его вытянутое лицо и квадратный подбородок не внушали доверия, вообще весь он казался совершенно механическим, точно искусно сделанным роботом, только издали похожим на человека.
– Добрый день, джентльмены, – кивнул он, раскрыл черный потертый чемодан и выложил на стол рукопись: в ней было страниц триста, не меньше.
– Благодарю, мистер Гаддам, – редактор чуть поклонился, – я несомненно ознакомлюсь с вашим романом, несомненно – приходите в четверг, поговорим, поговорим в четверг.
Писатель хотел уже было направиться к двери, но я окликнул его.
– Имею честь видеть мистера Гаддама?
– Да, сэр.
– Много слышал о вас… Не имел чести читать ваши романы…
Гаддам молчал.
– Позвольте еще один вопрос…
– Пожалуйста.
– Отчего вы подписываетесь именем Гарольда Родуэлла?
– Вы репортер?
– Нет, сэр. Но все же?
– Не могу ответить вам на этот вопрос, сэр. Прихоть писателя, – совершенно механически ответил он.
– Позвольте автограф, сэр.
Гаддам вынул из своего портфеля довольно толстую книжку, размашисто расписался на первой странице и вручил мне.
– Не знаю, как и благодарить вас, сэр… – я с интересом посмотрел на тонкого узкоглазого пришельца на обложке.
– Когда увижу вашу книгу, непременно куплю, и вы тоже дадите мне автограф, – кивнул он, – мистер…
– Кендалл.
– Очень приятно. Всего хорошего, мистер Кендалл – он крепко пожал мне руку и вышел за дверь.
Сердце мое бешено билось, я был изумлен, и все же чувствовал, что чудеса на этом не закончились. Я вышел на улицу и осторожно последовал за Гаддамом, сам не знаю зачем, прижимаясь к выступам домов, прячась от его сурового взгляда, но не теряя его из виду. Я спрашивал себя, что я делаю – и не находил ответа. Гаддам шел быстрыми шагами, полы его длинного пальто, наброшенного поверх пиджака, развевались по ветру. Я шел за ним по малознакомому городу (я недавно перебрался в Таймбург), забыв об опасности заблудиться: что-то притягивало меня к этому странному человеку. Не помню, сколько прошло времени: казалось, что время остановилось, наконец, странное преследование закончилось так же быстро, как и началось: Гаддам вошел в небольшой двухэтажный особняк на углу улицы и захлопнул дверь. Сперва я решил, что Гаддам пришел домой, но тут же я увидел вывеску над дверью.
Клуб «Вечное перо».
Я понял, что вижу перед собой литературный клуб. Сквозь пелену листопада в причудливых очертаниях старинного дома, изогнутой крыши и полукруглых окон, я заметил еще одну табличку, побитую временем. Словно молния ударила передо мной посреди холодного осеннего дождя. Надпись лаконично гласила:
В этом доме
в 1879 – 1910 годах
жил и работал
Гарольд Родуэлл.
«А я и не знал, что он жил в Таймбурге – подумалось мне – боже мой, как тесен этот мир…»
Тут мне вспомнилось еще кое-что: я вытащил подаренную Гаддамом книгу, посмотрел на первую страницу. Это было уже слишком: подпись автора была размашистой, неразборчивой, ее быстро размыло дождем, но это не помешало мне прочитать в извилистых каракулях: «Г. Родуэлл».
3
На двери клуба не было ни звонка, ни колокольчика, на мой стук никто не отозвался. Проще всего было уйти – но я не нашел ничего лучше, чем войти самому без приглашения. Осознание того, что где-то в глубинах этого дома затаились писатели, придавало мне силы.
В просторной прихожей было почти пусто, если не считать нескольких вешалок по углам, большого зеркала-трюмо у противоположной стены, над которым висели большие старинные часы, как я догадался – с кукушкой. Вообще, вся обстановка гостиной навевала мысли о старине, и даже седая женщина в углу, в плетеном кресле была одета в старомодное платье и чепец. Я уже подумал было, не музей ли это, а когда пожилая женщина подняла голову от вязания и посмотрела на меня сквозь очки, мне стало не по себе. Но отступать было поздно.
– Мистер Гаддам здесь? – осведомился я, сам не знаю, зачем.
– Мистер Гаддам? Должно быть он в большой зале налево по коридору, хотя кто же его знает? Посмотрите, голубчик, может там, а я и не знаю, где он.
В большом зале Гаддама, не оказалось: в окружении старинной мебели я увидел там фотографию Родуэлла в золотой рамке, и несколько изящных кресел, в которых сидели двое: человечек в черном костюмчике и чуть полноватый парень в клетчатом пиджаке. Человечек сидел возле стола, заваленного фотографиями. Там же на столе возвышалось блюдо с пончиками, один из которых энергично и сосредоточенно жевал человечек за столом.
– Радов, вы попробуйте: очень вкусно, рекомендую…
– Мистер Амассиан, какие мне пончики, я сам как пончик! – весело отмахнулся юноша и снова наклонился над толстой тетрадью, явно что-то припоминая или стараясь придумать.
– Напрасно, очень напрасно, – покачал головой Амассиан, – а Родуэлл, кстати говоря, очень любил пончики.
– Откуда вы знаете? – недоверчиво покосился Радов.
– С миру по нитке, Радов, я всю жизнь собираю эти факты по мелочам. Например, наш неповторимый Гарольд любил пить кофе перед сном…
– К чему все эти сведения?! – Радов вскинул голову, – для чего вы интересуетесь каждой мелочью в жизни Родуэлла?
– Причина этому – не только мое почтение к великому писателю, – Амассиан прищурился, глядя на очередную фотографию, – трудно будет тебе объяснить, мой мальчик.
Радов недовольно посмотрел на худощавого Родуэлла в золотой рамке, захлопнул тетрадь и вышел из зала. Я подошел к столу и глянул на фотографии: все до одной изображали Родуэлла. Наконец, заметив меня, Амассиан выпрямился и посмотрел мне в глаза.
– Одно и то же? – спросил я.
– В том-то и дело, что нет, сэр. Взгляните – он ткнул пальцем в две карточки, лежащие рядом на столе – ничего общего!
– Вы правы, – согласился я – но эти снимки были сделаны в разные годы: здесь он молодой, а это фото сделано в сорок лет.
– Увы, даже на снимках одного и того же года, месяца, а порой и дня он совершенно разный. Каким же он, в конце концов, был на самом деле? Наверное, в жизни он тоже был все время разным… Но я не знал его при жизни.
– Еще бы… – я пожал плечами – он умер много лет назад, и… Осторожнее!
Амассиан отдернул руку, но было уже поздно: пламя свечи перекинулось на фотографию и затрещало, пожирая драгоценную карточку. Амассиан невозмутимо прижал пламя пальцами, и с нескрываемой досадой посмотрел на испорченный снимок. Сухие желтоватые пальцы человечка покрылись красными пятнами.
– Вам не больно? – осторожно спросил я.
– Теперь больно, – признался Амассиан, потирая пальцы – но я не придаю этому значения, ни в коем случае: снимки дороже… А вы что же – он пристально посмотрел на меня – новый член нашего клуба?
– Нет. Но я писатель.
– Один из тех, кто пишет по мотивам творчества Родуэлла, не так ли?
Я с легким стыдом кивнул.
– Кто вам сказал о нашем клубе? Радов?
– Нет. Гаддам.
– Гаддам? – Амассиан вскочил с места, продолжая трясти обожженной рукой, – но этого просто не может быть, вы что-то напутали, сэр!
– Если сказать честно, я познакомился с Гаддамом в редакции «Ньюбук-пресс», а сегодня видел, как он заходил в «Вечное перо». Меня заинтересовал ваш клуб.
– Вот это уже больше похоже на истину, – Амассиан снова сел в кресло, – и что же, вы хотите вступить в нашу компанию?
– Насколько я понял по вашей реакции, это закрытый клуб.
– Отнюдь, сэр. Чем больше, тем лучше. Но мы принимаем далеко не всех. Он сам решает, нужен ему человек, или нет.
– Кто «Он»? – не понял я.
К моему удивлению, Амассиан сделал вид, что не услышал.
– Я вижу перед собой поклонника Гарольда Родуэлла? – спросил он.
– Да, – искренне признался я.
– Итак, сэр, – он в третий раз пронзил меня взглядом, – вы собираетесь вступать в наш клуб?
Ошарашенный, я хотел было ответить, что зашел сюда случайно, но отступать было поздно. Я спросил:
– Вы можете научить меня писать вещи, не похожие на творения Родуэлла?
– Нет, не можем, – спокойно ответил Амассиан, – потому что сами таковых не пишем, не знаем, как это делается.
– Как же так? Но Гаддам…
– Опять Гаддам? Неужели Гаддам признался вам, сэр, что пишет новые книги?
– Да, и даже подарил мне экземпляр одного из своих романов.
– Не может быть, – Амассиан побледнел, – покажите мне эту книжку.
Я протянул ему злополучный роман… Амассиан взглянул на обложку и разразился глухим смехом.
– Гаддам… Как же вы могли, мистер Гаддам… И что же, – Амассиан внезапно повернулся ко мне и схватил меня за рукав – Гаддам сам сказал вам, что написал эту книгу? Так это было?
– Не совсем так. Об этом мне сказал редактор «Нью-бук пресс».
– А, так это же совсем другое дело! – облегченно улыбнулся Амассиан, – Ну и напугали же вы меня, сэр, – он красивым жестом вернул мне книгу.
– Но в чем тут дело? – не выдержал я, – в чем вы подозревали мистера Гаддама?
На этот раз мой вопрос прозвучал так, что нельзя было не ответить.
– Почему Гаддам настаивал, чтобы его произведения подписывали не иначе как от имени Родуэлла? – продолжал я – И как вы объясните мне это, сударь? – я раскрыл подаренную мне книжку и показал столь изумившую меня подпись.
Амассиан кашлянул и попятился.
– Что же, сэр, я вам уже достаточно проболтался, чтобы что-то отрицать, – он жестом предложил мне сесть, – думаю, что вы умеете хранить тайны.
Я молча кивнул и приготовился слушать.
– Вам наверняка известно, что Родуэлл умер внезапно.
– Самоубийство в сорок два года, – кивнул я.
– Верно. После него осталось немало неоконченных рукописей, набросков, планов, которые так и не превратились в романы.
– И что же?
– Теперь, я думаю, вы и сами догадываетесь о миссии нашего клуба, сэр. Собирая по крупицам, по каплям, по страничкам наследие Родуэлла, мы пытаемся воссоздать его творческие замыслы, довершить начатое им, сделать то, что не успел сделать он. Теперь вы понимаете, сэр, почему мы держим это в тайне, – пристальный взгляд его темных глаз стал как будто мягче, словно просил о чем-то, – вы хотите работать с нами, сэр?