Так поют сентябри

6

Элизия Арчибедл

11.11.1365—11.11.1390

Тайлер Ивнинг

11.11.1390—11.11.1450

Элизия Арчибедл

11.11.1450—11.11.1520

Тайлер Ивнинг

11.11.1520—11.11.1595

Элизия Арчибедл

11.11.1595—11.11.1670

Тайлер Ивнинг

11.11.1670—11.11.1700

Пролистываю до конца.

Нет совпадений.

Нет.

07:00:18.03.2805—00:00.19.03.2805

Тайлер

00:00:19.03.2805—07:00.19.03.2805

Элизия

Снова прокручиваю до конца.

Снова никаких совпадений.

А с чего я вообще взял, что смотреть надо с четырнадцатого века, может, раньше были они, только не Элизия, и не Тайлер, а по-другому как…

Ползу по мертвой звезде.

Перебираю даты.

А вот.

Одиннадцать, Одиннадцать, Одиннадцать, Одиннадцать.

Ищу.

Смотрю на незнакомое имя, уже не сомневаюсь – Элизия.

Смотрю на второе незнакомое имя, тоже не сомневаюсь – Тайлер.

Смотрю на дату на своем таймере. Одиннадцатое ноября тысяча сто одиннадцатого века тысяча сто одиннадцатого года.

Одиннадцать часов пять минут.

Жду.

Она должна прийти.

Потому что.

Она придет к единственной звезде, которая еще… нет, уже не горит, которая еще просто существует, от гравитации которой еще можно получать топливо.

Выжидаю.

Вселенная молчит.

Тоже выжидает.

Располагаюсь на погасшей звезде, раскидываюсь исполинским мегаполисом.

Темная тень в небе, темнее самой вечной ночи.

Приближается.

Опускается на мертвую звезду.

Встреча.

Что-то происходит между нами.

Что-то…

7

До конца проспекта. И направо. Там улочка, маленькая, неприметная, в прошлый раз я её и не заметила, в этот раз найду, ничего, найду.

Нахожу.

Вывеска.

Кафе «Пьяная сова».

Мимо.

Две высотки, между которыми зависла над землей громадина космической станции.

Мимо.

Неприметный дом, построенный незнамо в какие времена.

Здесь.

Трансформируюсь, выпускаю из флаера свою антропоморфную версию. Вхожу в неприметный зал, люди расступаются, люди боятся, чего они боятся, а, ну да, на мне же полицейская форма.

Спрашиваю:

– Он был здесь?

Люди за столиками хотят спросить – кто, тут же спохватываются, не спрашивают.

– Тайлер… приходил в полночь.

Киваю.

– Кассу забрал.

Снова киваю. Смотрю на кассу, так и есть, никаких следов взлома, как будто тот, кто открывал кассу, держал в руке универсальный ключ. Открываю кассу своим универсальным ключом, делаю вид, что исследую.

Тайлер.

Он был здесь.

Тайлер.

Сухие газетные сводки, случайные сообщения в сети.

Трогаю клавиши, к которым прикасались его пальцы.

Где он прячется, черт его дери…

Выстрел.

Еще.

Еще.

Прячусь под стол, уже не сомневаюсь – стреляют в меня. Кто, зачем, почему – кто знает. Бегу прочь в неприметные подсобки, коридоры, прочь на улицу, по переулкам, стреляют, стреляют, стреляют, не надо, не надо, не надо, кто-то орет в громкоговоритель, немедленно остановитесь, вы арестованы.

Нет.

Ошибка какая-то.

Быть не может.

Арестована…

Обвиняется в многочисленных взломах…

– Бросьте оружие.

Бросаю, тут же проклинаю себя за это.

– Где вы были сегодня ночью?

– Дома…

– …не врите. Посмотрите свою память.

Смотрю память, да вот, вы сами гляньте, ничего такого там нет, тут же спохватываюсь, чер-р-рт…

23:59:59.

ЗАДАЧА: ПОИСК ТАЙЛЕРА

00:00:00

НЕТ ДАННЫХ

Выстрел.

Вселенная разрывается на куски.

8

Взрыв.

Это говорит наставник. Наставник. Чашка кофе в дрожащей старческой руке.

И он говорит:

Взрыв.

Элизия кивает. Взрыв так взрыв. Только непонятно, что – взрыв. Устроить взрыв, предотвратить взрыв, или…

– Большой взрыв.

Элизия кивает, большой так большой. Элизия взрывы не любит, Элизии бы поспокойнее что-нибудь, ну что поделать, если наставник велит.

– Вселенная начинается от Большого Взрыва.

Элизия кивает. Элизия любит, когда наставник рассказывает про вселенную. Наставник. Чашка кофе в дрожащей старческой руке.

– Если не будет Большого Взрыва, не будет и вселенной.

Это снова наставник.

– А что нужно для взрыва?

Элизия думает. Думай, думай, Элизия, зря, что ли, училась…

Мотает головой.

Нет.

Не знает.

– Две половинки нужны. Плюс и минус.

Это наставник говорит.

Наставник.

Чашка кофе в дрожащей старческой руке. Он всегда так является – чашка кофе в дрожащей руке.

Элизия просыпается. Потягивается в постели, зябко поеживается, думает, позвать служанку или самой разжечь огонь в камине…

9

Элизия бросается к наставнику, чуть не выбивает чашку из призрачной руки:

– Я нашла его… нашла!

– Нашла? И где же?

– Да вот же, вот… смотрите… – Элизия показывает газетную заметку, – вот… загадочное ограбление банка, полиция топчется на месте… Подозревается… это же его имя, да?

– Его имя… а ты на дату посмотрела?

– На да… ой, это как это…

– А вот так… Ну ничего… ищи… ищи и обрящешь.

Элизия кивает – сквозь дрему, сквозь сон, напоминает себе – детонатор.

Чтобы не забыть.

Детонатор.

Квант

– Парень… ты успокойся, нормально давай поговорим…

Иду прямо на парня с автоматом. Кто-то шепчет мне под локоть, жить тебе надоело, или как. Не надоело. Этим вон, которые в заложниках сидят, тоже не надоело.

– Чего… достало всё?

– А вам чего нужно?

Голос хриплый, прокуренный, мда-а, на вид лет семнадцать, уже все легкие скурил…

– Помочь тебе хотел…

– Знаю я ваше помочь… в милицию сдадите…

– Зачем тебе в милицию, ты же ещё не натворил ничего.

Кажется, верит, кажется, уболтал я его. Делаю ещё шаг. Смотрю, как сзади к парню подбираются двое в форме, пацаны, давайте быстрее уже, потом копаться будете…

– А требования у тебя какие?

– К-какие требования?

– Ну… когда заложников захватывают, требования выдвигают, ты что хочешь?

Ага, завис парень. Вот так, чего хотим – не знаем, когда хотим – прямо сейчас…

Люди в форме кидаются на парня, трещит автомат, ненавижу этот треск, па-а-арень, в меня-то почему, я-то тут при чем…

Падаю, откуда столько кровищи, а-а это моя, и жуткие какие-то мысли, не надо, не меня, не со мной…

Смотрю на свое тело как со стороны, ну и рожа у меня, прости господи, и вообще худеть пора…

О чем я…

Место развилки

…ди в форме кидаются на парня, тот направляет на меня автомат, парень, я-то тут при чем, меня-то за что…

Автомат молчит, что-то случилось, парень, я стесняюсь спросить, ты стрелять-то вообще умеешь, или нет…

Люди в форме швыряют подростка на пол, э-э-й, вы поосторожнее с ним, человек все-таки, еще не убил никого, не успел…

Обошлось.

Только сейчас чувствую, обошлось, а ведь мог же меня и хлопнуть, за ним станется.

– Ну, ты вообще в сорочке родился, – Рольский спешит ко мне, вот так, как всё кончилось, так вот мы уже тут как тут, а пока этот псих с автоматом стол, мы в машине сидели…

– Рад стараться.

– Тут бы ответить – служу России. Не отвечаю. Мало ли, может, уже нет никакой России.

– Надо говорить «служу России», что ты, в самом деле… а молодчина, побольше бы таких…

Спохватываюсь.

– Это… я у тебя пятерку стрельну до завтра?

Рольский смотрит на меня, как на психа. А может, его и не Рольский зовут. Но пятерки-то у них точно есть. Пять у-е. пятьдесят у-е. пятьсот у-е. Пять миллиардов…

– Вчера же получка была.

– Да… за кредиты всё отдал, потом жратвы накупил…

Даже не знаю, есть ли у них кредиты. Жратва точно должна быть…

– Эвона как…. Держи…

Смотрю на банкноту, вроде бы пятьсот рэ. Билет банка России, все при всем. А нет, Росссия написана с тремя эс, значит, правильно пятерку стрельнул…

– Тебя подбросить? – спрашивает Рольский.

Оживляюсь.

– Ага… до дома… устал, как черт, блин, три минуты с парнем поговорил, будто на мне неделю воду возили…

Садимся в машину, замечаю, что Рольский не держится за руль. Вот оно что, машины у них сами ездят… нехило. Лихорадочно оглядываюсь, что у них ещё может быть не так, вроде всё так, то-то и оно, что вроде, потом окажется, или светофор не того цвета, или движение левосторо… а-а-а, так оно и есть…

Визг тормозов.

Машину дергает вправо-вправо-вправо, да что там за черт, стремительно приближается столб, нет-нет-нет, не надо не-на-до-ненадо, мир разрывается, странно, что не чувствую боли…

Место развилки

Машину дергает вправо-вправо-вправо, хватаю руль, выкручиваю, резко, сильно, что-то хрустит в приборной панели, и машину выносит на тротуар…

– Что за черт вообще? – смотрю на Рольского, не-ет, уж каких законов тут нет, но это все равно как-то не по правилам…

– Девка на дорогу выбежала…

– Девочка?

– Ка-кая девочка, лет тридцать ей девочке этой! С-сучка крашенная… убил бы…

– Так и убил бы, чего машину выкручивал?

Фыркаем.

– А ты чего руками-то руль, на ментале слабо? – Рольский смотрит на меня, нехорошо смотрит.

– Да на каком ментале, тут имя собственное забудешь… от страха.

– Тоже верно… а молодчина, выкрутился…

Спохватываюсь. Говорю осторожно:

– Я у тебя пятерку стрельну до завтра?

Уже жду ответа – так стрелял же.

– Так получка же завтра…

– Вот с получки и отдам…

– Держи, – отдает нехотя, мне прямо неловко становится, что у человека последнее отбираю. Смотрю на банкноту, так и есть, всемирный банк Конфедерации…

На сегодня переходов хватит. Мысленно даю себе зарок – переходов хватит. Хотя точно знаю, если зарок дать, точно что-нибудь стрясется, или балда какая под колеса кинется, или вообще весь город на воздух взлетит к ядреной фене.

– Ну… приехали.

Смотрю на дом, точно мой, здесь я никуда не переехал. Выхожу из машины, слышу рёв мотоцикла слишком поздно…

Место развилки.

Голос рая

– Вставай давай, что зеваешь, рай проспишь!

Я вскочил, как ошпаренный. Рай… как я мог забыть, что скоро рай. Обычно наоборот, чем ближе рай, тем чаще про него вспоминают, а я…

Нет, какой-то я ненормальный…

А в деревне уже все проснулись, шумят, галдят, еще бы не галдеть, рай-то близко, да и конец света не за горами. Солнце выползает из-за гор, желтое, холодное, туманное, как осенний листок, – верный знак, что близко конец света, верно говорят старики.

А что стариков слушать, я и сам чую, что конец света близко. И не надо никого слушать, я это просто знаю, так же четко, как знаю, что я – это я…

– Ну ты на тренировку-то идешь или нет?

Учитель хлопнул меня по лбу. Лютует учитель, еще бы, чем ближе рай, тем лютее учителя…

Ясное дело, тренироваться не будешь, до рая не доберешься…

А деревня кипит, деревня шумит, кричат все, бегут на пустошь, на скалы, спешат, спешат, занять места поудобнее на скалах, чтобы в первых рядах быть, а не в последних. Молодец учитель, вовремя меня разбудил, одним из первых я взбежал на скалы.

Ясное дело, не будешь тренироваться, до рая не доберешься. А как до рая не добраться-то… Скоро конец света, скоро наша живая земля станет мертвой, и кто останется на ней, тот тоже станет мертвым, так старики говорят. А спасется только тот, кто доберется до рая.

Рай… кто его знает, какой он рай… Одни говорят одно, другие другое, как будто каждый рай представляет по-своему. Одно я знаю наверняка – в раю хорошо, как-то особенно хорошо, как нигде. И знаю не потому что старики сказали, а просто знаю – как знаю, что я это я, и что солнце встает на востоке.

И рассказывают старики про дивный рай, и смотрят на юг, на юг, где и есть этот дивный рай.

Так старики говорят.

Спешит народ на высокую гору, торопится, учителя подгоняют учеников, старики подгоняют молодых… ветер гонит облака – холодный ветер, раньше не было на земле нашей таких ветров…

Конец света не за горами…

– Слышишь, как зовет тебя рай? – спрашивает учитель.

– Слышу, – киваю я, показываю на юг, – немножко слышу…

– Врешь ты все, ничего ты не слышишь, – учитель дернул меня за загривок, – слышит он… Те, кто слышат, у тех знаешь как глаза горят? Да они вперед нас готовы в этот рай полететь, так их рай зовет…

Я молчу. Мог бы не напоминать учитель, что я не слышу рай. Мне обидно до слез, ровесники мои все уже слышат голос рая, рай вкрадчиво, тихо зовет их по ночам, рай зовет их на рассвете, не дает спокойно спать. А я не слышу рай, я не знаю, что такое – голос рая.

Я даже боюсь, что не попаду в рай…

– Ну что встал? – учитель подгоняет меня к краю обрыва, – боишься? Смотри, кто боится, тот в рай не попадает…

Боюсь… и стыдно бояться, а что делать – да, боюсь, замираю на краю обрыва, миг, другой… Вскрикиваю, прыгаю вниз с огромной высоты…

Ветер в ушах…

Разобьюсь…

Так и кажется, что разобьюсь…

Нет…

– Давай, маши, маши! – кричит учитель.

Расправляю крылья…

Ветер подхватывает меня, несет в небо. Крыльями машу, крыльями, крыльями. Выше взлетаю, еще выше, кажется, поднимаюсь к самому солнцу. Кто-то обгоняет меня, кого-то обгоняю я, и как будто нет земли подо мной, только бесконечное небо. Учитель что-то кричит, я его не слышу, нет уже для меня никакого учителя, я улетаю в рай…

Крыльями, крыльями…

А там, в раю, хорошо… там, говорят, молочные реки и кисельные берега, там не надо шастать по холмам, собирать клюкву и морошку, ягоды будто бы сами падают в рот. Там в раю хорошо, и холодных ветров нет, и дождей нет, только тишь и благодать, и солнце жаркое светит.

Крыльями, крыльями, крыльями…

Поднялся в высокое небо, замер в солнечной вышине…

А потом я посмотрел на запад.

И не спрашивайте, как это получилось – просто посмотрел на запад, и все. Обернулся в закатное марево, все так же работая крыльями, крыльями, кры…

…крыльями, кры…

Да что это такое…

Что за черт…

Я стоял на скале и смотрел в холодное закатное небо, и надо было махать крыльями, и надо было спешить куда-то, и не махалось, и не спешилось. И не оторваться, и не отвернуться было от этого студеного закатного марева.

Потому что – я знал это совершенно точно – лететь надо было туда.

Откуда знал – не спрашивайте. Оттуда же, откуда знал, что я – это я, что болотную клюкву можно есть, с кислинкой она, а волчью ягоду нельзя. Оттуда же, откуда знал, что нужно бояться медведя, а за мелкой мышкой можно и поохотиться…

Знал…

Смотрел – и не понимал, почему остальные так рвутся куда-то к югу, где нет ничего, только океан, океан, когда лететь-то нужно к западу, уж если где есть рай – так это там…

– Ну что ты там увидел? – учитель подкрался сзади, хлопнул меня по затылку, больно-прибольно.

– Там… рай, – только и сказал я. Был слишком шокирован, чтобы что-то сказать, что-то объяснить…

Как можно объяснить рай…

– Нет, нет, на юге рай – учитель снова хлопнул меня, – все-то ты путаешь, откуда только такой взялся…

Сердце екнуло. Вечно напоминает, что я сирота, будто сказать ему больше нечего…

– Да как же там? – спросил я.

– Да так там… – Учитель повернулся к югу, где ничего не было, – разве не чувствуешь? Разве не слышишь рай?

Он посмотрел на меня как-то странно. Это был знак, я его не понял, мне бы тогда было замолчать, я не замолчал…

– Нет… не слышу.

– Совсем?

– Совсем нет… Разве вы не слышите голос рая? – я повернулся к западу, откуда громко, беззвучно кричал рай.

– Там… на западе?

– Ну да.

– Да как-то не очень… – учитель нахмурился, он уже не смотрел на меня, куда-то в сторону, в сторону.

– Ничего, главное я слышу… я вас поведу… – я еще раз прислушался к сладкому, с ума сводящему зову, – а мы завтра вылетим, да?

– Да… завтра… – учитель отступил от меня, как-то бочком, бочком, – ну давай… тренируйся пока…

Тогда еще можно было что-то сделать – но я не понимал, что нужно делать, я не чувствовал беды. Да какие могут быть беды, какие могут быть дела, когда слышишь голос рая – там уже нет ничего, мира нет, самого тебя нет, есть только рай…

Крыльями, крыльями машите…

Крыльями…

Кры…

Учитель потихоньку перешептывался с другими наставниками – даже странно, что полушепотом, обычно кричал так кричал, на весь берег было слышно. До меня долетали обрывки фраз, кажется, нечего мне тут подслушивать, а куда денешься, доносит ветер слова… Ересь? Да какая там ересь, он же слышит, на полном серьезе слышит… глаза его видели? Сумасшедший? Да нет, тут другое… Думаете, то самое… Да не думаю, вижу… на моем веку три раза случалось…

Крыльями, крыльями маши…

Крыльями…

Кры…

Они потихоньку подбирались ко мне – вдесятером, вдесятером, странно, что на других учеников и не смотрят даже, все на меня… Ладно, не мое дело, мое дело крыльями махать, и посильнее, получше, все-таки наставники смотрят…

Крыльями, крыльями…

Ближе, ближе наставники… короткими криками подзывают к себе учеников… мне тоже к ним подойти, что ли… да нет, меня не звали…

Крыльями, кры…

Кры…

Они были со всех сторон, когда я понял – нужно что-то делать, кажется, понял поздно…

Было больно.

Раньше я не знал, что бывает так больно – ну падал со скалы пару раз, ну дрался с парнями, но это все мелочи… Плохо, что не побежал, не полетел сразу, еще надеялся на что-то, еще чего-то ждал, что поколотят и отпустят, выдерут, и отпустят, ну всегда же так, учитель хлопнет раз-другой, да все…

А больно-то как…

Виски до сих пор кровоточат, это совсем дело дрянь, они же мне голову разбили…

До смерти хотелось пить, но чтобы пить, нужно было идти к роднику, а у родника меня сразу заметят, дозорные-то не спят. Да много кто не спит в ночь перед раем, хотя надо бы выспаться всем. А ведь не спят, рыщут по камням, ищут меня, что им не сидится-то…

Пить охота…

Глотаю холодный ночной ветер, кажется, с самих звезд.

А как им меня не искать… найти и добить, добить, там уже не будет суда и пощады, это воров судят, убийц судят, клятвопреступников судят, это да… Еретика высекут на площади… насильника отколотят до полусмерти… Но я-то дело другое…

А ведь не сразу понял, за что меня гоняют, если бы сразу понял, может, уцелел бы… еще думал – за ересь, за глупость, хотя какая тут может быть ересь и глупость, когда слышишь рай… понял, когда уже загнали на скалу, и били, били, били, и стар и млад, и учителя, и ученики, и небо казалось красным, и земля казалась красной, и кто-то крикнул в толпе – у меня будто пелена с глаз упала —

– Дьявол!

Дьявол…

А ведь было уже такое… когда-то давно, я еще мальчишкой был, еще плохо понимал, кто я и что я, еще только узнавал от стариков, что вот этот мир – он не навсегда, что будет конец света, а перед концом света надо улететь в рай. А рай – он какой? А он светлый… теплый… красиво там все…

Вспомнил – отголоском далекого детства – рыжего парня, он сколотил какую-то секту, уверял, что рай не на юге, а где-то… нет, он не на запад показывал, куда-то не то на север, не то на восток. Помню, дал мне орехов, я грыз орехи, он рассказывал про рай, потом учителя надавали мне тумаков, сказали не слушать.

А его объявили дьяволом.

Не еретиком, не психом – дьяволом.

Потому что не мог отречься от своей веры, все кричал, что слышит голос рая.

Забили до смерти на скалах.

Аминь.

Пить… пропади оно все, дойти до родника… А не дойдешь, зашибут, они только и ждут, когда я вылезу из своего убежища. Это ночью можно было еще выползти, добраться до родника, а теперь светло, теперь-то всяко найдут…

А ведь ищут, гады… Стаями, стаями поднимаются в небо, кружатся над скалами, над холодной пустошью, собираются. А заодно высматривают меня, чует мое сердце, не просто так, не улетят в свой рай, пока не выследят меня, не убьют. Вот это плохо, это хуже всего, лучше бы улетели отсюда, в свой рай, оставили меня в покое, я бы полетел на запад…

У них свой рай, у меня свой…

Галдят, шумят… а ведь ищут меня, ищут, прочесывают склоны… дался я вам… а здесь небезопасно становится, надо бы подальше перебраться…

Скатываюсь в расщелину, камни скользят из-под ног, сейчас бы расправить крылья и полететь, только тогда мне точно кранты…

Вниз по ущелью… похоже, там внизу родник, это хорошо, как я его ночью-то не заметил…

– Вот он, вот же он!

Вот черт…

– Держи его… Да стой, куда ты несешься-то?

Куда несусь… от вас от всех несусь, пока не убили, что непонятно-то…

– Да стой, тебе говорят!

Ага, щас…

– Стой же… – Учитель вынырнул откуда-то из ущелий, схватил меня за загривок, – тебе учитель стоять велит, а ты что? Кто дорогу-то указывать будет?

– Куда… дорогу?

– Да куда, в рай, куда еще… – учитель прикрыл глаза, прислушался как будто к самому себе, – нет, я тоже что-то чувствую… только смутно так смутно… Парень, ты хорошо слышишь рай?

Отпираться было бесполезно, я кивнул:

– Хорошо.

– Стаю повести можешь?

– Да что вы… я не вождь…

– Вождь не вождь, а ты рай слышишь… – он встряхнул меня за загривок, – ну где рай? Где?

Я вспомнил вчерашнее побоище, осторожно сказал:

– На юге.

– На каком юге, юг – это вчерашний день. Юг… в юг деды наши верили, прадеды, сейчас-то ежу понятно, что рай на западе… Это и я чую, что на западе, а вот где конкретно… услышишь?

Хотелось сказать нет, я тут же понял, что мои «нет» никто здесь слушать не будет.

– Услышу.

– Вот это по-нашему… ну что спим-то, все уже собрались, ты полетишь или нет?

– Полечу, полечу, – кивнул я, взмолился, – воды глотнуть… дайте…

– Что, далеко еще? – прохрипел кто-то рядом со мной.

– Да нет… вроде где-то здесь… – я прислушался к себе, понял, что почти ничего не слышу.

– Ты это уже пятый раз говоришь… а конца-края не видно…

Я не ответил, отвечать было бесполезно. Я сам выдохся не меньше других, еще чуть-чуть – свалюсь в шумящие волны. Нет, нет, не валиться, крыльями маши, крыльями…

…крыльями, крыльями, кры…

…из послед…

…них сил…

Кто знал, что дорога в рай окажется такой тяжелой… а кто вообще обещал, что будет легко…

Летели четвертый день – на запад, на запад. Поначалу были еще какие-то островки, чахлые кустики, можно было подкормиться какой-нибудь порослью. А чем дальше, тем меньше было суши, вернее, не было совсем. Скоро совсем ничего не осталось, только море и небо, а по ночам как будто исчезало и то и другое, оставалась пустота, усеянная звездами…

– Вроде за край земли уже перемахнули, – переговаривались в стае.

– Ну… земля уже там, позади осталась…

– А кто сказал, что рай на земле?

– Да рай, это же земля… я помню, я летал…

– Странно вообще… всю жизнь деды наши и прадеды на юг летали в рай, там рай был, а тут почему-то на западе стал…

Я молчал. Ответить бы им как-нибудь, только что тут скажешь…

– Но слышите же рай? – спросил я.

– Да слышим, слышим, – нехотя отмахнулись странники.

Я уже видел – они не верили мне. Более того – они не верили раю. Да мне уже было наплевать, что они не верят мне, не верят раю, это еще полбеды, главное – что рай обманул нас, он не показывался, он спрятался где-то в пучине моря, или среди звезд, и его было не найти.