Сон Ястреба. Мещёрский цикл

Константинополь. Июль 6861 года

Жара к вечеру так и не спала, лишь пекло сменилось влажной духотой, которая насытила воздух сверх всякой меры. Потело море, потела земля, потели камни городских стен. Отстоявшие смену копейщики спешили в башню получить от десятника чарку вина и залечь в каменных норах.

По гребню стены, примыкающей к воротам Палация, неспешно прогуливались два портовых чиновника. Им следовало бы находиться внизу у пристани, но стене доставалось чуть больше прохлады от лёгкого ветерка, а ни один корабль в государеву гавань за весь день так и не вошёл.

Льстивый закат угодливо раскрасил Влахернский дворец цветами империи. Цветами войны и богатства. Багряного было больше. Нехватку позолоты восполнял похожий на огромную реку залив. Водная рябь словно дробила слиток солнца на множество монет. Золотой Рог оправдывал своё название.

Чиновники любовались красотами уходящего дня, стараясь не заглядывать слишком круто вниз, где грязная вода отрыгивала на берег вековой мусор, серую пену, ошмётки гниющего неподалёку имперского флота, чтобы со следующей волной поглотить всё это обратно.

Толстый грек Хрисантос по прозвищу Златопузый был начальником портовой службы. Его нового помощника звали Драган. Молодой серб принадлежал к той поросли чиновников, что появилась в Константинополе каких-то десять лет назад и энергично перекупала мелкие должности, утратившие вместе с доходностью и привлекательность для коренных византийцев.

Империя гнила вместе с кораблями, с той лишь разницей, что собственного разложения предпочитала не замечать. Но запах тлена разносился далеко, привлекая падальщиков со всех концов света. Они собирались в стаи и терпеливо ждали конца.

Чиновники оживились, когда из Золотого Рога в Влахернскую гавань завернули одна за другой две вёсельных ладьи. Серб и грек поспешили вниз. Надежда скользнула по хмурым лицам – вдруг да занесло шального купца, и хоть под вечер да улыбнётся удача, и звякнут в тощих кошельках заветные флорины.

С тех пор, как вся торговля в империи отошла латинянам, редкий купец вставал у государевых причалов. И генуэзцы, и венецианцы, и пизанцы, и флорентийцы имели порты возле собственных кварталов и городов, где людей императора встречали пиками и дубинками. Времена нынче такие, что впору задуматься, а почему собственно империя до сих пор не рухнула, обескровленная торговыми договорами, и какого такого особого приглашения дожидаются подлинные хозяева жизни.

Корабли пристали, и оба чиновника разочарованно выдохнули. Из ладей, словно горох, посыпались монахи. Один, второй, третий, дюжина, две… Шатаясь от усталости, на пристань выбрался священник. Вслед за ним сошёл дьяк и немолодой уже человек в греческом одеянии.

Паломники. Или посольство церковное. Обычное для империи дело, дохода, однако, не приносящее. С божьих людей брать не велено, да и нечего. Пара монет с капитанов за стоянку кораблей – вот и всё, что пойдёт в казну. Мошна же чиновников останется пустой.

Златопузый досадливо плюнул и отправился в башню допивать с начальником стражи дешёвое кислое вино. Серб же подошёл к молу. Он служил не только и не столько императору Кантакузину, сколько своему кралю Душану, и любая новость могла оказаться полезной для дела.

Монахи выгружали грязные засаленные мешки, взваливали друг другу на спины. Ни разговоров, ни приказов, одно лишь пыхтение – их ноша казалась тяжёлой даже со стороны.

Молодой чиновник собрался было подойти к священнику, спросить о содержимом мешков, но, взглянув ещё раз на затрапезный вид гостей, махнул рукой. Северяне. Русские. Они платят дань степному царю, но упорно держатся ромейской веры. Странные люди. Гордые и покорные одновременно.

Вовсе не так следует заботиться о вере. Молитвы молитвами, но греческие руки ослабли, и давно нуждаются в смене. И краль Душан вряд ли будет смотреться на византийском троне хуже любого другого. Ибо хуже просто некуда.

Неискушённый в мореплавании Алексий выдержал переход с великим трудом. Море, хоть и не буйствовало, умудрилось высосать силы без остатка. Оно уже покушалось на разум, и только длительные молитвы позволили сохранить священнику ясность ума.

Алексия шатало. Зелёное опухшее лицо, дрожащие руки превратили его в старика. Малейшее колыхание палубы уже прибитого к берегу корабля всё ещё представлялось падением в бездну.

Однако земная твердь под ногами быстро привела его в чувство. От недомогания не осталось следа, хворь улетучилась вместе с болезненным цветом лица. Сила вернулась, туман рассеялся. Не успели монахи закончить разгрузку, как перед ними возник прежний Алексий. Жёсткий и властный.

Священник перебрался с пристани на усыпанную камнем набережную. Вдохнул полной грудью, взглянул сурово на молодого чиновника, который хоть и выдержал взгляд, но поубавил презрения. Взмах владычной руки, и несколько десятков монахов, сгибаясь под тяжестью ноши, потянулись змеёй к воротам.

Стражникам не было дела до нищих монахов, тем более, что стены возобновили далеко не везде, и при желании любой мог найти лазейку. Посольство пропустили через ворота без лишних расспросов.

Вечный Город поразил Алексия небывалым упадком. Вечность здесь ощущалась в самой страшной своей ипостаси, а именно в смерти. Викарий знал, что городом долгие годы владели крестоносцы, но такой разрухи не ожидал. В наступающих сумерках по обе стороны от мостовой зияли провалами стены домов. Кварталы походили один на другой своей крайней запущенностью.

Дорогу показывал Михаил Щербатый, прозванный на Москве Гречином за то, что большую часть жизни провёл здесь в посольских делах, а так же за привычку даже в Москве носить греческое платье.

– Тут дворец-то с трудом починили, – пояснил он. – Стены внешние и то ещё не везде поставили. А простые дома, кого они волнуют? Хорошо, если сановник богатый живёт. Тот на собственные средства строится, а беднота и торговцы мелкие так в развалинах и живут, или хижинки убогие возводят. Разве что Меса по-прежнему блистательна.

Щербатый махнул рукой.

– Да что дома. София – и та починки требует. Того и гляди, своды обвалятся.

Алексий слушал посла вполуха. Гречин болтал от возбуждения, вызванного возвращением в столицу, а священник готовился в мыслях к предстоящей борьбе.

От ворот Палация до русского подворья монахи шли с молчаливым упорством хорошо навьюченных верблюдов в караване богатого купца. Но и теперь на них мало кто оборачивался. Для столицы империи эти новые обитатели являлись не более чем пылинками на ветхих одеждах умирающего старца.

Вспомнив презрение чиновника, Алексий усмехнулся. Товара на кораблях действительно не было, но это вовсе не означало, что он прибыл в Константинополь с пустыми руками. В мешках лежало русское серебро. То самое, собранное с сотен городов, якобы на выход орде, серебро. То самое, что годами копилось в сокровищнице Богоявленского монастыря, ожидая своего часа.

Дождалось.

– Чем удобно паломниками идти, что церемоний лишних не нужно, – продолжал Гречин. – Вот когда мы в прошлый раз с Семёновыми послами прибыли, так помучились. Всё по особому распорядку должно у них быть. Вперёд человека послать требуется. Затем принять на корабль провожатого из ближних людей василевса, только тогда подходить к пристани.

На берегу опять же охрана особая, приветствия, речи… Короче говоря, день уходит только на въезд.

Русское подворье встретило посольство запустением. Давно уж не вставали здесь торговые ватаги с Борисфена, что, получая от властей месячину, позволяли подворью существовать. Лишь священники и паломники, застигнутые темнотой, изредка просили ночлега, чтобы утром уйти на Афон, или ещё в какие-нибудь святые места. Но и они, коротая путь, всё чаще пробирались морем.

С нынешними гостями получилось иначе. За стенами убежища смиренный вид монахов сменился деловой сосредоточенностью. Вместо того, чтобы приняться за молитву, а затем поужинать и отдохнуть с дороги, иноки скинули груз и начали примерять на себя мирское платье.

Алексий не желал терять понапрасну время. Короткий разговор с присматривающим за подворьем дьячком убедил викария, что тот худо разбирается в местных делах. Из Щербатого он уже выжал по пути всё, что смог. Гречин хоть и многое знал, но привык к обычной, степенной работе. Алексий же чувствовал нутром, что просто так ему должность не получить. Придётся драться.

– Мне нужны сведения, – объявил он печатнику. – Точные, свежие и как можно быстрее.

Приказ не стал для Василия неожиданным. Получив его короткое наставление, монахи рассыпались по ночному городу.

Измотанные переходом гребцы быстро прикончили ужин и завалились спать. Темнело. Бросив за спину полупустой мешок, Скоморох попрощался с ладейным старшиной и перебрался на пристань. Тело ломило от тяжёлой вёсельной работы, но на отдых он времени пожалел. Уже сегодня хотелось подобраться к врагу поближе.

– Мы уходим завтра, после полудня, – бросил вслед старшина. – Возвращайся, если желаешь.

– Спасибо, – махнул рукой новгородец. – Боюсь, моё дело протянется дольше.

Разминая на ходу мышцы, он не спеша побрёл к башне. Оживление, вызванное приходом кораблей, давно утихло. Приоткрытые ворота выглядели пустыми. Стражники, оставив возле створок единственного копейщика, разошлись. Кому есть дело до одинокого путника с тощим, как он, сам мешком за спиной?

Оказалось, что есть. Через несколько шагов новгородец вдруг наткнулся на хмурый взгляд молодого чиновника.

– Ещё один нищий с севера, – буркнул серб.

Буркнул по-русски, с явным намерением задеть гостя, выместив, видимо, досаду за скудный доход.

– Ты верно и сам небогат, раз замечаешь нищих, – не без вызова ответил Скоморох. – А богатых не жди, в мёртвый город они не приходят.

Новгородец двинулся дальше. Пожав плечами, чиновник направился следом. Его работа на сегодня закончилась.

Огромный город не поразил Скомороха ни размерами, ни былой роскошью, ни даже разрухой. Лишь вызвал досаду, какая иной раз возникает от лицезрения чужого упадка. Со стороны всякому кажется, что исправить положение легче лёгкого, достаточно захотеть. Будто былое величие способно возродиться одной только волей кучки людей.

Впрочем и эта непрошеная мысль задержалась в его голове лишь на короткий миг. У Скомороха была цель, о ней только и следовало думать.

Созерцание развалин, запущенных садов и грязных улиц направило мысль в более приземлённое русло. «Есть, где укрыться», – отметил Скоморох. В русское подворье ему соваться не след. За паломника-то он легко бы мог себя выдать, но как провести Алексия? Обладая цепкой памятью, тот наверняка узнает бывшего товарища Калики. А узнав, задумается. Так что лучше наблюдать за монахами исподволь. И ждать удобного для расплаты часа.

В двух кварталах от логова викария, ему приглянулись густые заросли. То был запущенный сад, в тени которого некогда отдыхал какой-нибудь имперский сановник. В глубине зарослей белели камнем останки большого дома. Но Скоморох не стал искать крыши. Ночная прохлада ещё не переборола зной и обыкновенная трава показалась ему царским ложем.

Несколько дней монахи почти не спали, прочёсывая город в поисках слухов, сведений, намёков. Они меняли одежды, причёски, учили на ходу языки, уходили с подворья то богатыми купцами, то грязными нищими. Русское серебро превращалось в выпивку, выпивка в знакомства, знакомства в слова. Среди сплетен и пустой болтовни попадались и ценные сведения.

Алексий уже побывал в Софии, во Влахернах, в нескольких монастырях и храмах помельче. Он договорился о приёме у патриарха, хотя печатник заявил, что Каллист будет занят другими делами ещё неделю.

Отсрочка вполне устраивала Алексия. Он торопил монахов, ибо соваться к властителям намеревался только имея чёткое представление о жизни имперской столицы.

Это на Руси, вернее только на Москве, его назначение не вызывало сомнений. Здесь же слово предшественника было почти пустым звуком. Ещё год назад, провозглашая Алексия своим преемником, Феогност особо предупреждал:

– Главная загвоздка – твоё русское происхождение. Как преодолеть эту препону, я не знаю. Тебе придётся выдумать что-нибудь самому. Не все митрополиты и епископы выступают против местных соискателей, есть и такие, кто поддерживает нас, но их, к сожалению, мало. Я дам тебе имена людей, к которым ты сможешь обратиться за помощью… Особенно запомни одно имя – Георгий Пердика. Он занимается русскими делами и сочувствует Москве. Но имей в виду: Византия – страна лживая и коварная. Нельзя верить словам, нельзя верить улыбкам. И вчерашний друг запросто обернётся врагом.

Митрополит знал о чём говорил, ибо сам был уроженцем Константинополя.

– Первым делом следует выяснить, какое из течений будет находиться у власти, – наставлял Феогност, – паламиты или варлаамиты. Здесь легко попасть впросак, так что будь осторожен.

О диспутах вокруг учения Григория Паламы, на которые поначалу собиралась вся столица империи, Алексий знал лишь в общих чертах. И Киев, и Москва были слишком далеки от войны иерархов, что позволяло местным священникам не высказываться ни в чью пользу.

Однако Алексию, коли он намеревался стать митрополитом, предстояло рано или поздно сделать выбор. И тут для него таилась немалая опасность. Объявишь себя паламитом, подпишешь пресловутый Томос, а ну как завтра к власти придут сторонники Варлаама. Война-то ещё не закончилась, всякое может быть.

Не менее важно и то, какая династия, и даже какой её представитель будет занимать императорский престол. Власти гражданские зачастую имели больший вес в церковных назначениях, чем сам константинопольский патриарх. И тут подписанием Томоса и признанием учения не обойдёшься. Тут нужны деньги, и большие.

Алексий в который раз похвалил себя за то, что долгие годы копил потихоньку в сокровищницах и ризницах серебро, но пожалел, что не уделял далёким царьградским делам должного внимания. За пару лет можно было успеть подготовить благодатную почву. Заручиться связями, приобрести друзей, досконально разобраться в здешней политике. Сейчас же он больше напоминал деревенского парня, сунувшего нос в дворцовую поварню.

– Что скажешь? – спросил Алексий печатника. – Есть ли какие-то силы, способные помочь или помешать делу?

– Какие-то? – усмехнулся Василий. – Да тут их кишит, что червей на падали.

От возбуждения он впервые позволил себе подобную вольность в разговоре с хозяином. Алексий, чуть нахмурив бровь, быстро вернул печатнику прежнее раболепие. Тот продолжил доклад сугубо деловым голосом:

– Не считая религиозных партий, в первую голову следует присмотреться к Иоанну Палеологу, зятю и соправителю нынешнего императора, отстраненному им от власти. Палеолог скрывается где-то на островах и собирает вокруг себя недовольных. Пожалуй, из всех соперников нынешней власти этот самый серьёзный.

Далее – Трапезунд. Он обложен агарянами со всех сторон и, поговаривают, давно платит дань султану. Тот до поры терпит христианские власти, но вертит ими как хочет. Игрушечной этой империей заправляют Ангелы. Они уже не те, что прежде, и полагаю, никак не помогут нам.

В самом Константинополе большую власть взяли генуэзцы, им на пятки наступают венецианцы, пизанцы и прочие латиняне. Год назад они даже схлестнулись между собой. Говорят вышло большое морское сражение. На этих нам рассчитывать не стоит. Они, конечно, готовы поддержать всякого, у кого есть чем заплатить. Однако требуют в уплату не столько серебро, сколько преимущества во внутренней и внешней торговле. Посему их больше прельщают претенденты на трон, нежели священники.

Из внутренних врагов императора следует отметить остатки зилотов – городской и сельской черни, что однажды успешно захватили власть в Фессалониках. Сейчас они распылены и слабы, но кто знает, как повернётся завтра. Кроме того, в Афинах укрепились альмугавары – каталонцы. С этими пока непонятно. Попробуем разузнать.

Из внешних врагов, помимо латинян, наиболее сильны турецкий султан Орхан и сербский король Душан. И тот и другой имеют виды на Царьград, что не мешает их людям занимать должности при нынешнем императоре. Душан вместе с болгарским братом своим вроде бы раньше держали сторону Иоанна, но в последние годы охладели к нему. Орхан же напротив, усилил своё влияние.

Алексий нахмурился. Разногласия в вере оказались не главным источником византийских интриг, как полагал Феогност. Здесь куда больше сторон и причин. Разматывание змеиного клубка царьградской политики обещало ему сильную головную боль.

– Поставь по монаху на каждое из течений, – распорядился он. – Пусть ищут связи, людей. Пусть втираются в доверие. Заранее нельзя сказать, кто может понадобиться.

– Да, – вспомнил Василий. – Есть ещё одно любопытное течение. Некое тайное общество. Точно разузнать не удалось, но город полнится слухами. Они вроде бы называют себя сумконошами, нищими.

– Союз нищих? – удивился Алексий.

– Да. Есть среди них вероятно и нищие, но большинство, судя по разговорам, только рядится в отрепья.

– Любопытно, – признал викарий. – Пусть кто-нибудь свяжется с ними и выведает подробности.

Итак сети поставлены. Какая-нибудь из хищных рыбёшек обязана в них попасть. Но прежде чем обращаться за помощью к врагам, следовало попытать счастья у нынешней власти. Кантакузин многим обязан Москве. Не без русского серебра он утвердился на троне, не без посредничества московского князя получил договор с ордой, по которому та обязалась воевать на стороне Византии за собственные средства. Нынешний правитель империи мог бы и отдать часть долга, похлопотав за Алексия у патриарха.

Припомнив разговор с покойным митрополитом, Алексий попросил Щербатого устроить встречу с Георгием Пердикой.

Молодой дьякон встретил северян радушно, но сразу же заявил, что при нынешнем патриархе мало чем сможет помочь.

– Я сейчас не у дел. Окружение владыки меня недолюбливает. Помимо этого, Каллиста вообще мало волнуют северные дела.

– Хорошо. Расскажи, что ты думаешь о василевсе? Возможно ли надавить на патриарха через него? Ведь в своё время Кантакузин поддержал Феогноста в вопросе о единстве митрополии, а от князя Семёна получал большие средства на свою борьбу. Что нам следует ждать от него сейчас? Каково его влияние на патриарха?

Пердика начал издалека.

– Кантакузин хорош как воин, но слаб в политике. Он плохо понимает, где друзья, а где враги. Мечется между ними. Он неразборчив в средствах и союзниках. Легко забывает как прежние обиды, так и былую помощь. Хотя есть люди, которые принимают его метания за силу, мудрость и прозорливость, – Пердика усмехнулся. – Это с какой стороны посмотреть.

– И? – вопросил Алексий.

– Время покажет. Если в Городе воцарится Орхан, значит Кантакузин не прав, а если победят латиняне, неправыми окажутся противники императора.

– Не слишком ли мрачно? – удивился Алексий. – Ты совсем исключаешь возможность, что Царьград останется православным, выдержав удары с обеих сторон?

– Сам по себе не останется. Нужна свежая кровь. А для этого победить должен либо Душан, либо мисяне, либо вы, русские. Но Кантакузин в борьбе с латинянами сделал ставку на нечестивых, привечает их как родню, а ведь те уже пытались захватить Город пятнадцать лет назад.

– Я не особенно заметил здесь агарян.

– Их трудно заметить, – горько усмехнулся Пердика. – Тысячи греков из Малой Азии приняли слово Мухаммеда. Они проникают сюда незаметно вместе с торговцами или беженцами. Ты каждый день встречаешься с ними на улицах, но не сможешь отличить от единоверцев. А они исподволь подтачивают наши основы лживыми проповедями, смущают народ.

– Ладно. Вернёмся к делам. Нам нужно найти поддержку одной из сторон. И лучше, чтобы таковой оказались единоверцы.

– Всё очень запутано. Вопросы веры давно отошли в тень.

– И всё же?

– Сторону Москвы император, пожалуй, возьмёт, как брал раньше, да только с Каллистом у него отношения сложные. Даже если мы найдём какой-то подход к императору, даже если он решит отблагодарить вас за прежнюю помощь, то вовсе не обязательно, что его заступничество будет полезно. Может и наоборот выйти.

Разговор с умным человеком доставил Алексию удовольствие, но вместе с тем породил множество тревог. Да, Пердика прав. Положение зыбкое. Излишнее внимание императора может и повредить делу. В таком случае, стоит оставить этот ход про запас, а пока попытать удачи напрямую у патриарха.

Скоморох так и не приблизился к цели, а средства от проданной по дешёвке фибулы таяли быстрее апрельского снега. Ростовщик оценил золотую вещицу в половину настоящей стоимости, но другие предлагали и того меньше. Константинополь оказался суровым на приём хозяином. Без денег здесь не спешили раскрывать гостю объятия, а деньги кончались. Приходилось отказываться от многого.

Находясь на грани телесного и духовного истощения, Скоморох бродил по старинным улочкам. Бродил безо всякого смысла, бродил в надежде на чудо. Бродил и размышлял.

Он быстро осознал, что явно переоценил себя, бросаясь вслед за московским посольством в страну, обычаев и языка которой почти не знал. Уже в первое своё константинопольское утро он ощутил ни с чем не сравнимое одиночество. Даже в прошлом году, когда ему пришлось целый месяц пробирался по безлюдному лесу, пугаясь любого прохожего и зверя, даже тогда он чувствовал близость родной земли. Теперь же всё было иначе. Чужое небо, чужие запахи, чужие разговоры. Сознанию не за что было зацепиться.

В голову полезли предательские мысли, будто для мести викарию нет оснований; что, по сути, тот не повинен в смерти Калики, не виновен даже в измене Микифора, бросившего владыку перед моровой угрозой. Может быть, лучше было остаться с чародеем, или отправиться с суздальским княжичем? По крайней мере, каждый из них предлагал настоящее дело. А он вот пустился в погоню за призраком.

Тогда, проснувшись в чужом саду, он с трудом поборол искушение поспеть к отходу русских кораблей, чтобы убраться из Царьграда восвояси.

Мысль о бегстве удалось отогнать. Алексий был врагом его хозяина, единственным по-настоящему серьёзным врагом. И рассчитаться со священником стало долгом, стоял тот за смертью Калики, или нет.

Несколько дней новгородец наблюдал за русским подворьем, и пока безуспешно. В логове викария было не взять, а за его пределами священника неизменно сопровождали монахи.

Едва Скоморох поравнялся с приземистой постройкой, как его ноздрей коснулся запах еды. Он валил из приоткрытых дверей и маленьких окон, окутывая новгородца каким-то тёплым сытным туманом. Вкус жареной дичи отчётливо возник во рту, словно Скоморох уже похрустывал жирной румяной корочкой, запивая мясо лёгким винцом.

Голод свирепым хищником ворвался в разум, изгоняя оттуда все прочие мысли и чувства. Помимо воли рука Скомороха потянулась к дверному кольцу. Он вошёл внутрь и осмотрелся.

Полдюжины небольших столов заполнял народ. Большинство выпивало молча. Голоса доносились только от ближайшего к нему стола, где шла игра в кости.