Московская Атлантида

ДОМ ВАСИЛЬЧИКОВЫХ

ПОДМОСКОВНЫЙ САМОДУР

1824 год. Генерал-майор Васильчиков, только что купивший усадьбу у разорившихся Долгоруких, решил отметить покупку с размахом – приказал заложить в стену первого гостя, который пожалует без подарка.

Первой явилась 16-летняя невеста сына с букетиком полевых цветов. Каменщики плакали, но замуровали девушку живьём – ровно до пояса (чтобы «не портить фасад»). С тех пор в полнолуние из стены торчит бледная рука с увядшими цветами.

«Призрачный оркестр»

В 1853 году Васильчиков-младший запер в бальном зале цыганский ансамбль, заподозрив музыкантов в краже серебра.

Все 7 человек сгорели заживо (слуга «случайно» опрокинул канделябр). Теперь по ночам в доме играет скрипка, а на паркете проступают обугленные отпечатки босых ног.

«Советская коммуналка-убийца»

После революции в доме расселили 20 семей. К 1925-му в живых осталось трое:

Старуха, которая крестила каждый угол (её нашли в колодце). Мальчик, рисовавший чёрных ангелов (исчез, оставив кровавые ладони на обоях). Чекист, писавший доносы на соседей (сошёл с ума и забил себя кирпичом).

«Современные тайны»

После реставрации 2010-х в доме открыли элитный клуб. Гости жалуются на:

Зеркала, показывающие не их отражения, а толпу людей в старинной одежде. Вино, которое в бутылках превращается в тёплую кровь. Лифт, который везёт только на 4-й этаж (которого нет в проекте).

«Последняя шутка Васильчикова»

В 2022 году охранник ночью услышал в бальном зале смех. Заглянул – все зеркала были завешаны похоронными вуалями.

На пианино лежала записка XIX века:

«Добро пожаловать. Теперь вы – часть дома».

P.S. Дом продаётся. Цена – 1 рубль.

Но новый владелец обязан: Жить там лично. Не менять интерьеры. Кормить «прежних хозяев» – каждую полночь ставить на лестницу стакан крови (подойдёт говяжья).

(Смельчаки, записывайтесь на просмотр. Лифт уже ждёт.)

Пролог. Просмотр

Риелтор (потирая руки): – Уникальное предложение! Историческая усадьба, 1824 года постройки. Всего за 1 рубль!

Я (подозрительно): – Что подвох?

Риелтор (нервно смеётся): – Да нет же! Просто… есть небольшие условия…

Он разворачивает договор. Пункт 7.3: «Владелец обязуется кормить прежних хозяев».

Глава 1. Кровавое новоселье

Я переступаю порог. В прихожей – портрет генерала Васильчикова с безумными глазами.

Голос из ниоткуда: – Первый гость… без подарка…

Стена рядом со мной начинает «потеть» красным. Из неё медленно появляется бледная рука с увядшими цветами.

Я (отпрыгивая): – Что за чертовщина?!

Горничная (появляясь из тени): – Ах, это всего лишь Дуняша… Невеста барина. Её замуровали на первом же балу. Вы к ужину?

Глава 2. Ночные серенады

Полночь. Из бального зала доносится скрипка.

Я (ворчу): – Соседи совсем оборзели…

Открываю дверь – и застываю. В зале кружатся семь обугленных фигур. Скрипач поворачивает голову на 180 градусов:

Скрипач (шипяще): – Играть… или гореть… Выбирай…

Я захлопываю дверь. Наутро на паркете – следы сажи в форме вальсирующих ног.

Глава 3. Коммунальный ад

На второй день обнаруживаю дневник под полом:

«3 января 1925 года. Все мертвы. Крести углы. Не смотри в зеркала. Не…»

Текст обрывается кровавым пятном.

Голос за спиной: – Папочка говорил – кто не работает, тот не ест…

Оборачиваюсь – мальчик лет пяти рисует на стене углём:

Мальчик (шепотом): – Они в стенах…

Глава 4. Лифт в никуда

На третий день решаю сбежать. Лифт старинный, с решёткой.

Лифтёр (глухо): – Какой этаж?

Я: – На выход!

Лифт резко дергается. На табличке загорается: «4 этаж». Двери открываются – передо мной зеркальный коридор. В зеркалах – отражения всех бывших жильцов. Они хором:

Хор призраков: – Останься…

Сзади раздаётся скрип. Оборачиваюсь – это мой портрет в стиле XIX века уже висит в галерее Васильчиковых…

Эпилог. Новые условия

Сейчас я сижу в кабинете генерала. Пишу этот текст. Внизу снова играет скрипка.

Горничная (в дверях): – К вам гости. Готовы встретить?

За её спиной – семья с чемоданами. Их глаза горят жадным блеском.

Я (устало): – 1 рубль… и подпишите здесь…

*Протягиваю договор. Пункт 7.3 обведён кроваво-красным.*

P.S. Лифт ждёт нового хозяина. Может, вы?

ПОЛНОЧНЫЙ АРБАТ И НИКОЛЬСКИЕ ЧУДЕСА

Над золотыми куполами Кремля два призрака устроили перепалку. Скрипач (дёргая смычком): – Твоя Никольская – как старая аптека! Пыльные склянки да скучные книжки. Аптекарь (гремит пузырьками): – Зато у нас наука! А твой Арбат – сплошные туристы да плохие художники. Вдруг из рук Аптекаря выскальзывает хрустальный флакон. Скрипач (хохочет): – Ой, смотри-ка, твоё зелье прямо к «Елисеевскому» летит! Хаос на Никольской. У аптеки №1 толпа столпилась вокруг поющего фонаря. Фонарь (громко, фальшиво): – «Подмосковные вечера-а-а…» Студент (тыча пальцем): – Ребят, я трезвый как стекло, или фонарь реально поёт? Бронзовый лев (с рычанием): – Садись, детка, прокачу! Девчонка в испуге запрыгивает льву на спину. Девчонка (визжит): – Мама, я в сказке! Безумие на Арбате. У «Синего попугая» Высоцкий слезает с портрета. Высоцкий (прочищая горло): – Эх, давно не пел на свежем воздухе… Окуджава (из угла):

– Володя, давай «Кони»! Вдруг скамейки вздымаются в воздух. Парень (цепляясь за девушку): – Лен, мы летиииим! Девушка (смеётся):

– Гоу в космос!

Великие вмешиваются. Из кафе выходит тень в цилиндре. Пушкин (строго):

– Кто тут ночью шумит? Я стихи пишу! Булгаков (с балкона):

– Александр Сергеевич, да это ж мои герои разгулялись! Чайковский садится за внезапно появившийся рояль. Чайковский (играя):

– Раз-два-три, вальс, господа! Утреннее похмелье На рассвете у аптеки. Студент (с бодуна): – Мне вчера… лев что ли песни пел? Аптекарь (из-за прилавка):

– На, выпей «Микстуру от воспоминаний». Скрипач и Аптекарь снова на облаке. Скрипач (бренчит на скрипке):

– Признай, мой Арбат веселее! Аптекарь (смеётся):

– Ладно, но в следующий раз моя очередь устраивать праздник! Где-то внизу Москва просыпается… и улыбается.

Но никакая вакханалия не сравнится с какофонией Малой Бронной и Патриков

КАКОФОНИЯ НА МАЛОЙ БРОННОЙ И ПАТРИКАХ

«Джаз мёртвых трамваев»

3:15 ночи. Перекрёсток Малой Бронной и Б. Бронной Из люка выползает полупрозрачный трамвай «Аннушка». Кондуктор-призрак (звякая колокольчиком): – Свободно едем! Всех, кто слышит этот звон – просьба не пугаться! Пьяный поэт (спотыкаясь о рельсы): – Блин, опять «чёрный трамвай» из булгаковской рукописи?! Трамвай (скрежеща тормозами): – Не «чёрный», я ж бирюзовый! И вообще, это ты на моих путях спишь! «Хор вышедших в тираж актёров» У театра имени… (ну вы поняли) собираются тени. Призрак Станиславского (в ярости): – Не верю! Опять мимо нот попадаете! Хор призрачных статистов (фальшиво): – «Москва златоглавая-а-а…» Таксист (из окна):

– Да заткнитесь вы! Я GPS из-за вас потерял! Призрак Мейерхольда (из канализации): – Биомеханика, детка! Ты просто не понимаешь искусства! «Битва духовых» У «Яра» встречаются два призрачных оркестра: Дух цыганского хора (страстно):

– «Две гитары, зазвенев…» Призрак военного духового (трубя):

– Внимание! Марш «Прощание славянки»! Пьяный гость (затыкая уши):

– Да когда же это закончится-то?! Оба оркестра (хором):

– Ни-ког-да! Особняком стоит тень Шаляпина, которая матерится и бросает в них сапогом. «Уличный театр абсурда» На Патриках оживают вывески: Буква «П» (от «Парикмахерской»): – Я устала, я ухожу! Буква «М» (от «Мясной»):

– Если она уйдёт, я тоже! Вывеска «Аптека» (вся в слезах):

– Опять вы со своими драмами! В этот момент из подворотни выкатывается бронзовый Ленин и начинает читать рэп. «Утро. Похмелье. Беруши.» Рассвет. Дворник подметает осколки бутылок и нотные листы. Дворник (бормочет):

– Каждый чёртов четверг… Где-то в канализационном люке слышен последний аккорд. Над городом встаёт солнце. На Малой Бронной воцаряется тишина. До следующей ночи.

P.S. Если в 3:33 вы услышите на Патриках джаз – не пугайтесь. Это просто Москва напоминает всему миру, что она жива. И вам спать не даст. Ни-ког-да.

Про Пушкина и забытую перчатку

Фонарь №3 (с позолотой):

– Помнишь, как Сашка наш в 1826-м тут махаться собрался? Вышел такой важный, цилиндр набекрень…

Фонарь №4 (хриплый, без одной лампочки):

– Ага! Перчатку обронил – ту самую, что ему Натали вышивала. А потом как заорёт:

– Да чёрт с ней, с перчаткой, главное – пистолеты не забыть!»

Фонарь №1 (мигая):

– До сих пор под моей тумбой валяется. Раз в год какой-нибудь поэт её находит – и сразу стихи писать начинает.

Большой Каменный мостъ

I.

Стоялъ надъ Москвою-рекою мостъ каменный, великій, словно хребетъ исполинскій, перекинутый межъ береговъ. Не просто путь съ торгу на торгъ, а градъ въ граде, улица надъ водою, где шумъ да гулъ стоялъ отъ зари до зари. Лавчонки, словно ласточкины гнезда, жались по бокамъ его; торгаши, ярыжники, калики перехожіе – всяк сбродъ людской толклся тутъ, крича, бранясь, молитву творя да кошель бережа.

Вонь, чадъ

II.

Но пришелъ векъ осьмнадцатый, и взглянули власти на сей мостъ очами строгими. «Негоже, – молвили, – дабы у самыхъ стенъ кремлевскихъ торжище грязное кишело!» И разогнали торгашей, какъ псовъ голодныхъ, лавчонки снесли, мостъ очистили – сталъ онъ гладокъ, величавъ, да только душа изъ него ушла, словно паръ изъ котла снятаго.

III.

А потомъ и совсемъ старость на него навалилась. Камни крошились, арки стонали подъ тяжестью обозовъ, и река, бывало, плескалась у основаній, словно роптала: «Долго ль, молъ, терпеть тебя?» И не стерпела. Въ лето 1850-е решили мостъ разобрать. Да не тутъ-то было! Крепокъ оказался старикъ – не ломъ его беретъ, не кирка. Пришлось порохомъ рвать, дабы сокрушить кладку, что держалась, будто зубами вцепившись въ землю.

IV.

Новый мостъ, железный, трехпролетный, всталъ на место старого. Но и ему не суждено было въ векахъ укорениться. Въ лето 1938-е, когда Москва ломала старое, какъ ребятишки ломаютъ игрушки, разобрали и его. А нынешній мостъ, что стоитъ ныне, – хоть и зовется по-прежнему «Большимъ Каменнымъ», да только камня въ немъ – котъ наплакалъ, а величиною онъ – какъ все, ничемъ не выдающійся.

V.

А старый мостъ, тотъ, что на картинахъ Васнецова остался, – онъ и поныне стоитъ въ памяти, какъ стоялъ надъ водою: шумный, грязный, живой. И кажется, будто слышится еще скрипъ телегъ, крики торгашей, плескъ веселъ да шепотъ ветра межъ камней.

«Ибо ничто не проходитъ безследно, а особливо – камни, что люди клали съ молитвою да проклятьемъ».

Каменный мостъ

I. Торжище надъ водою

Афонька-слепецъ, что торговалъ на мосту ладанкомъ да свечами восковыми, слышалъ его прежде, чемъ ощущалъ подъ босыми пятками дрожь дубовыхъ досокъ.

– «Раздайся!» – гремелъ голосъ, и толпа расступалась, какъ рожь передъ косой.

Тяжелая телега, груженая бочками съ рыбой, скрипя колесами, ползла по мосту. Возница – коренастый мужикъ съ рванымъ ухомъ – оралъ на оседланнаго мерина, который упирался, пуча глаза на шумъ торга.

– «Черти бъ васъ вздернули!» – рявкнулъ возница, хлестнувъ кнутомъ.

Рядомъ, подъ навесомъ лавчонки, сидела Матрена-пряха – худая, какъ жердь, старуха. Она плела кружева и, не отрываясь отъ работы, шипела на мальчишку-воришку:

– «Опять за мной шныряешь, щенокъ? Отъ веретена въ лобъ получишь!»

Мальчишка, Гришка-рыжій, только скалилъ гнилые зубы и юркалъ въ толпу.

II. Чистка

А потомъ пришли «чистильщики» – солдаты въ мундирахъ, съ дубинками.

– «По указу Ея Величества – разойтись! Лавки – долой!»

Кузьма-кузнецъ, что тридцать летъ чинилъ на мосту котлы да подковы, схватился за наковальню:

– «Да какъ же?! Это жъ мой хлебъ!»

Но его схватили подъ мышки и потащили прочь. Афонька-слепецъ упалъ на колени, ощупывая землю:

– «Где мои свечи? Где ладанъ?»

Ему никто не ответилъ.

Кремль старый, да думы новые

I.

Стоялъ Кремль-градъ, какъ вековой богатырь, подперъ небо маковками златыми, укрылъ стенами белокаменными святыни древнія. А въ нутре его – не одни палаты царскія, да приказы боярскіе, а и обители монастырскія, где молитва, словно дымъ кадильный, не угасала ни въ день, ни въ ночь.

Вознесенскій монастырь – строгій, белый, будто лебедь на взлете. Чудовъ – темный, дубоватый, словно старецъ въ схиме. А межъ нихъ – Спасъ на Бору, древнейшій, прадедовскій, что помнилъ еще князей московскихъ, когда и Кремль-то былъ не каменный, а дубовый, частоколомъ стянутый.

II.

Пришли ины времена, ины власти. Затоптали сапогами солдатскими мостовыя кремлевскія, повыдергали кресты, какъ зубы у старца, да и поставили вместо храмовъ корпуса казенные – тяжелые, серые, безъ лика, безъ души.

А про Спасъ на Бору и вовсе байка ходила, будто самъ Сталинъ, проезжаючи, увидалъ у стенъ его дрова наваленные, да и гаркнулъ: «Безобразіе! Убрать!» И не стали уточнять – дрова ли ему не по нраву пришлись, али самъ храмъ. Снесли.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.