- -
- 100%
- +
– Хоть бы раз в жизни еще мне почувствовать себя такой счастливой, какою вошла я в этот дом!
– Сегодня один из твоих пасмурных дней, Метта. Ты никогда не бываешь одинакова, но переливаешься, подобно самоцветному камню. Переменись еще разок и заблести радостью и весельем!
– Ты прав, – сказала она, вскочив с места. – Я никогда не бываю одинакова и теперь я хочу радоваться, радоваться, радоваться…
И Метта повытащила из ларцов и шкапов все, что было у нее лучшего, и когда появилась в полном наряде, Бенгт сам завязал на ней ожерелье и поцеловал ее.
Приплясывая, спустилась она об руку с мужем по лестнице и принялась помогать слугам расставлять скамьи и накрывать стол, обвила каждую деревянную тарелку гирляндой цветов и сама позвала гостей к столу, а мастера Андреаса усадила рядом с собою.
Когда она налила ему вина, он заразился ее необузданным весельем, вскочил на скамью и, прижав кубок к сердцу, заговорил о «возвращенном рае» и о солнечной дорожке, которая искрилась на воде меж немецкими торговыми кораблями. Но захотелось ему пошутить с бедою, подобно бродячему вору, который мимоходом завязывает узел на веревке виселицы, и он добавил:
– Теперь одного только не хватает.
Музыканты с любопытством дернули его за рукав.
– Чего же именно, мастер?
– Столяра Гориуса.
– Ха-ха-ха! Нечего сказать, кстати!
– Вам следовало бы пригласить его сюда, чтобы дневной свет хоть раз ударил ему в глаза. А я бы показал ему, как под рукою мастера оживает лик девы.
– Берегись, мастер! Этого человека опасно приглашать. Не успеет свечереть, как ему будет известно даже число приборов на столе.
Пока же мастер шутил с гостями, Бенгт Гаке вывел из стойла своего коня, надел на него серебряную уздечку и покрыл его попоной с длинными кистями. Затем посадил на коня одного из своих дворовых отроков, вручил ему большой рог, растворил настежь ворота и так хлопнул коня ладонью по бедру, что тот, фыркая, взвился на дыбы.
– Слушай, мой мальчик! Смело груби в рог и скачи прямо к господину Стуре. Скажи ему, что ты послан славным мастером Андреасом сообщить радостную весть: завтра, в праздник Благовещения, скульптуры, которые заказал и щедро оплатил господин Стуре, будут готовы к водружению в церкви. А вам, друзья и собратья, – обратился он к гостям под звуки рога, – вам, как добрым музыкантам, я предлагаю первым долгом выпить по старому обычаю за наш славный цех!..
– Пьем за наш славный цех! – повторили гости, подымая кружки.
– А вторую кружку подымем за мастера Андреаса и за его почти оконченную работу. Настанет время, когда Метта, седая и старая, будет сидеть у очага и чесать шерсть. И каждый раз, входя в церковь, я буду видеть свою невесту, единственную женщину, которую я когда-либо любил от всего сердца. Она будет стоять там на коленях со сложенными руками, вечно прекрасная и неизменно верная.
– Вечно прекрасная и неизменно верная! – повторили гости.
Затем поднялась Метта:
– Я тоже хочу поблагодарить тебя, мастер. Позволь мне поцеловать твою руку.
Но он вскочил со скамьи и отступил на несколько шагов. Нижняя губа его дрожала, и, сам того не замечая, он опрокинул свою кружку, так что вино полилось на его башмаки.
– Нет, нет, Метта.
Другого ответа он не нашел, потеряв всякую власть над собою, как только перестал смеяться.
– Лицо его подергивается, – шептались меж собой гости. – Ему не терпится вернуться к работе.
После трапезы гости группами поспешили опять к сараю, многие – даже не сняв деревянных кружек для вина с длинными загнутыми ручками, надетых на шею, словно ярмо. Они не могли и думать ни о чем, кроме скульптуры. И вот они сдернули пелену с дракона и, при виде обглоданных черепов и костей, завели серьёзные речи о грехе и смерти.
Мастер Андреас распределил между зрителями работу по раскраске чудовища и подставки, но никому не дозволил коснуться витязя и девы. Он стоял с красками и позолотой на самом верху лестницы, а внизу перед ним была коленопреклоненная Метта в голубом плаще и с распущенными волосами…
– Розы и лилии! – шепнул Бенгт Гаке мастеру Андреасу, указывая на ее ланиты, нежные, как цветы яблони.
Не получив от мастера ответа, он поднялся к нему по лестнице.
– Ты не успел еще позолотить зубцов на короне девы. Позволь мне сделать это, дай мне самому в благодарность за все, чем она была для меня, увенчать ее невинную головку.
Мастер Андреас нахмурил брови и побледнел, чувствуя, что весь холодеет и боится упасть. Он положил руку на голову Бенгта и попытался заставить его спуститься:
– Нет, нет, Бенгт Гаке!
Но гости оставили свою работу и столпились около лестницы, крича наперебой:
– Почему ты не хочешь позволить ему этого? Смирись, мастер! Если кто достоин увенчать прекрасное изображение Метты, так это тот, кому она отдала свою молодую жизнь, невинность и верность.
Другие говорили:
– Ты устал, мастер, спустись вниз и дай любящей руке возложить вечный венец на главу девы. Мы все собрались сюда ради произведения, созданного во славу Божию и добрым людям в назидание.
Мастер Андреас все сильнее опирался на голову Бенгта, но тот все-таки поднял ее и, глядя на мастера, произнес уверенно и твердо:
– Нет, не я один, не я один. Мы вместе увенчаем ее, мастер и я, двое верных друзей. И когда мы с Меттой будем покоиться в забытой могиле, золотой венец этот будет блистать даже под слоем пыли, и собравшиеся в церкви мужья скажут своим женам: «Видите? Это венец чистой и верной любви!»
– Проси меня, о чем хочешь, – пробормотал мастер Андреас, – только не об этом.
Гости побросали инструменты, и ропот их становился все громче и горячее.
– Мы считали тебя за человека с чистым и добрым сердцем, мастер! Но ты возгордился. Разве Бенгт Гаке не друг тебе больше? Недаром, видно, ходят по городу странные слухи.
– Слухи?
Мастер Андреас попытался было опять засмеяться дерзко и заносчиво, но губы его не слушались. Тогда Бенгт Гаке снял со своей головы его руку и встал рядом с ним на самую верхнюю ступеньку.
– Ты не искусен в деле и не сумеешь позолотить венец, – сказал мастер Андреас.
– Так поучи меня.
И гости подхватили:
– Так поучи его своему искусству, мастер!
– А если он погубит мою работу?
– Любящие руки не могут погубить великое произведение.
– Кто же здесь решает – он или я?
– Не ты и не он, а мы, потому что в нашей церкви будет стоять твое произведение. Мы приняли тебя с распростертыми объятиями, открыли тебе наши дома и сердца!
– Вы сделали это ради моего имени и искусства.
– Честь и слава твоему искусству, но мы хотим теперь духовно освятить твое произведение.
– Вы думаете, это будет освящением воистину?
– А сам ты как думаешь?
– Оставим на сегодня работу.
А посланный, который поскакал к Стуре с вестью, что изображение будет готово к завтраму? Дай-ка этому господину ложное обещание, и, увидишь, он сумеет отплатить.
Гости со всех сторон окружили скульптуру.
Тогда мастер Андреас принялся обучать Бенгта Гаке и одновременно с ним золотить корону, но рука мастера так при этом дрожала, что сам он оказался наименее умелым, и ему пришлось переделать свою работу. Когда Метта взглянула наверх, то закинула сцепленные руки за голову и воскликнула:
– Словно солнце светит на корону! Какой блеск!
Мастер Андреас не смел встретиться с нею взглядом и осторожно протирал шелковым платком зубцы золотого венца, пока Бенгт Гаке не кончил своей работы.
– Она права, – заговорили гости. – Словно солнце светит на корону. Какой блеск!
Бенгт Гаке обнял мастера Андреаса и помог ему спуститься с лестницы.
– Твоя работа окончена.
Мастер Андреас, тяжело присев на один из дубовых обрубков, поднял с пола и положил себе на колени деревянный молоток.
– Работа окончена, – сказал он, – ступайте с миром, добрые люди, и оставьте меня одного.
Ни единого облачка не было на небе в день Благовещения. Шесть маленьких косматых лошадок повезли скульптуры святого Георгия Победоносца и дракона в собор. В городе звонили во все колокола, а шествие открывал Бенгт Гаке со своими трубачами и барабанщиками. По обе стороны колесницы сверкали алебарды и шлемы, а сзади следовали знатные господа и рыцари, словно составляя свиту новоизбранного владетельного князя. Вот колеса загромыхали по деревянным доскам Северного моста, и Стуре, смотревший из замковых окон, крикнул народу:
– Помните Брункеберг, шведы? Помните нашу песнь о Георгии Победоносце?
Тут поднялись такой шум и крики, что гул прокатился далеко за город, и, когда отроки, державшие лошадей под уздцы, обернулись к монастырю святой Клары, им померещилось, что там все еще клубится пыль вокруг павших датских воинов, и вспомнилось, как господин Кнут Поссе схватил знамя Даннеброга и с такой силой всадил его верхушкой в землю, что древко сломалось, а он наступил ногою на белый крест. И чем больше они думали о той долгой битве, тем с большей гордостью и достоинством вели коней. Когда же ребятишки, сидевшие на перилах моста, увидели разинутую окровавленную пасть дракона, то со страху подняли плач и разбежались.
– Где же мастер Андреас? – спрашивали люди. – Где он? Мы хотим на руках внести его вслед за его произведением.
Скульптуры установили рядом с алтарем святого Георгия, и скоро вся церковь наполнилась толпами народа, которые дивились произведению, уходили и сменялись новыми.
До самого вечера длились давка и сутолока. Под конец лампады не в состоянии были преодолевать темноты, клубившейся под сводами, и заупокойные свечи в железных подсвечниках у дверей догорели до половины, но золотые доспехи святого Георгия и венец девы и в полумраке блистали по-прежнему. Монахини и монахи, францисканцы и доминиканцы, проходили вереницами, преклоняли колена, крестились и уступали место крестьянам, прибывшим в город ради завтрашнего базара, одетым в меха и шаркавшим деревянными башмаками по церковным плитам. Горожане, чувствовавшие себя здесь дома, отваживались подходить к самому алтарю и шептались между собой о сходстве Пречистой Девы с хозяюшкой Меттой. Они сразу узнавали ее волосы и красивые очертания лба.
– Где же мастер Андреас? – спрашивали все. – Воистину, он сама скромность, если избегает почестей в день своего торжества.
Когда в монастыре св. Клары пропели вечерний псалом, Бенгт Гаке заглянул в сарай. Как там стало пусто, когда скульптуры увезли! Пол был усеян стружками и инструментами, в углу валялся голубой плащ Метты, а за стенами шумела вода.
Но мастер Андреас сидел на дубовом чурбане у стены, точь-в-точь, как вечером накануне, и Бенгт Гаке, подойдя к нему, заметил, что мастер как-то постарел и словно высох.
– Бог помог мне докончить мою работу, но теперь Его терпение истощилось, – проговорил он.
– Это силы твои истощились, вот и все, мастер Андреас. У тебя целый день крохи не было во рту для подкрепления плоти. Теперь все твои старые друзья и множество новых ожидают тебя в погребке ратуши.
– Ты все еще друг мне, Бенгт?
– И ты еще спрашиваешь?
– Лучше бы тебе не знавать меня никогда. Если хочешь мне добра, возьми этот молоток и хвати меня по виску так, чтобы я тут же свалился мертвым.
– Ты болен и сам не знаешь, что говоришь.
– Вот молоток. Возьми и ударь с размаху. Уж если кому сделать это, так именно тебе. Поверь моему слову, ты совершишь доброе дело.
– Разве хорошо убивать?
– Да, если рука убивающего является орудием кары Божьей.
– Мастер, тебе еще есть для чего жить, если даже тебе не суждено больше создавать произведений, как то, которое ты уже дал нам.
– Не для чего мне жить, – разве только для стыда и покаяния. Но это не совсем по мне. Я не знаю, друг ли я тебе больше; едва ли… Но если ты мне друг, то окажи мне последнюю услугу и убей меня.
– Дай сюда молоток.
Бенгт Гаке взял молоток и швырнул его в открытую дверь с такою силою, что он полетел прямо в воду.
– Клянусь святым Эриком! Если тебе так уж хочется сидеть тут со своими думами, то и сиди себе на здоровье.
Мастер Андреас вскочил, побежал за Бенгтом и ухватился за него в дверях:
– Не бросай меня! Не хочу я оставаться в твоем доме один на всю долгую ночь.
– Или ты стал вдобавок бояться темноты?
– Не темноты, а деяний тьмы.
– Ничего не понимаю, но если тебе на сердце легли тяжелые камни, стряхни их с себя хоть на эту ночь. Дай мне руку и пойдем. По-настоящему мне, пожалуй, следовало бы отвести тебя в монастырскую больницу, но мне сдается, что стоит тебе выпить пару кружек доброго вина и посмеяться от души, как ты снова станешь человеком.
– Да, Бенгт, если мне удастся хорошенько посмеяться, я стану опять человеком.
Они пошли по двору в потемках, рука об руку, осторожно пробираясь по мокрой траве; но, когда подошли к калитке, мастер Андреас остановился:
– Ты ничего не слыхал?
– А что мне было слышать?
На галерейке что-то зашуршало, словно волочился по полу кусок тяжелой материи.
– Это, верно, Метта полюбопытствовала взглянуть – удалось ли мне уговорить тебя провести вечер с друзьями.
– А если бы я не пошел с тобой?
– Тогда она узнала бы, что я ушел один.
– Поспешим.
– Ты же сам остановился.
Они пошли дальше между дворами, многие из которых сгорели и были заброшены со времени последней войны. На одном из пепелищ, где зола и угли хрустели под ногами прохожих, кучка нищих и прокаженных развела огонь в уцелевшем очаге. Нищий с костылем и деревяшкой вместо ноги рассказывал товарищам, как он на этом самом месте помогал хоронить убитых датских воинов. Оба ночных прохожих подали ему милостыню, он поблагодарил и посоветовал им не преминуть посмотреть в городском соборе новые великолепные скульптуры, поставленные в память этой победы.
Местами почва была такая топкая, что путникам приходилось перебираться по камням и мосткам. Слева от тропинки и мостков струился поток, обдававший брызгами их платья. У Северных ворот стража внимательно осмотрела их при свете фонаря, прежде чем пропустить, но в городе по всему видно было, что день праздничный: все еще были на ногах, и на крутых спусках переулков гулко раздавались шаги и немецкая речь, одетые по праздничному купцы и их жены возвращались с факелами и фонарями с цеховых пирушек, а все вывески были украшены зеленью.
Скоро мастера Андреаса встретили радостные приветствия вышедших ему навстречу друзей, которые и окружили его, чтобы проводить в погребок ратуши; но он так рассеянно отвечал на их приветствия, что их даже взяло сомнение: узнает ли он их, и опять они обратили внимание на его затуманенные глаза, устремленные как бы в глубь его собственной души, а не на собеседника. Проходя мимо собора, все остановились, и Бенгт Гаке указал на красноватую искру, светившуюся в окне.
– Взгляни на эту искру, мастер. Это ты зажег ее. Это рукоятка меча святого Георгия Победоносца блестит при свете неугасимой лампады. И в темноте он все бьется с драконом, с ненавистною тебе греховною плотью.
Мастер Андреас выпустил его руку и стал чертить носком башмака по камням, словно ища решение давней загадки.
– Ненавидеть плоть… – начал он: – это все равно, что сказать: я ненавижу воздух, ненавижу воду, ненавижу свой собственный глаз. К чему тут ненависть? Это слово, сказанное в минуту гнева, – и ничего больше. Или я заблуждался?.. Святому Георгию придется сложить оружие?.. Пламя, сверкающее в пасти дракона, есть вечное божественное пламя?..
– Он переутомился от непосильной работы и окончательно свалится, если не поспешим увести его с собою, – шепотом обратился Бенгт Гаке к окружающим.
Но те не решались подступить к мастеру, и он продолжал говорить неуверенно и медленно:
– Во тьме я блуждал, и темна и загадочна была моя речь. Ненавидеть любовь… Нет, я ненавижу обман в любви. Лживого и пронырливого татя, который не выносит дневного света. Сначала он подкрадывается подобно маленькой скользкой ящерице… Бенгт, Бенгт, поди сюда! Видишь, вон там… в углу, возле того серого дома?..
– Вижу, вижу, мастер. Это не кто иной, как кнехт, который собирается влезть в окошко к своей зазнобушке… Я даже могу назвать имя.
– Ну, кто же он?
– Сначала он был простым мужиком и звался Медведищем. Но в битве при Брункеберге он шел впереди коня Стуре. Это храбрец из храбрецов, и ты не порочь его.
– И он столь же честен, сколь храбр?
– Да, будь уверен. Мы люди чести.
– Но когда дело коснется любви, то брат обкрадывает брата, сестра сестру, приятель приятеля, и ваши герои по-разбойничьи влезают в окна.
– Ворота, должно быть, заперты.
– Так ему бы пройти мимо, как честному человеку.
– Легко сказать!
– Или хоть выбить стекла в окне во всеуслышание… Да, сначала это воровская ящерица кажется такой маленькой, пугливой и забавляет тебя своим вилянием… но мало-помалу растет, обрастает крыльями и когтями и своим ядом может запятнать самый светлый доспех. Она превращается в дракона, который поднимается из грязи и праха, чтобы терзать и разрушать, и в конце концов вокруг нее валяются одни обглоданные скелеты существ, которые были когда – то детьми света…
Со стороны Главной площади послышались громкие крики, и ночные сторожа устремились туда. Мастер Андреас оглянулся и словно тут только уразумел, сколько друзей вышло ему навстречу. Он знаками дал понять тем, которые были позади, чтобы они не отставали, и быстрым шагом двинулся в гору. Площадь была загромождена базарными навесами, ларями, корзинами и распряженными лошадьми, которые спокойно жевали овес, рассыпанный на дне телег, но мастер Андреас уверенно прокладывал себе путь, шагая через валявшиеся на земле мешки.
У самого входа в погребок ратуши ночные сторожа изловили оборванца-нищего и притиснули его к столбу, поддерживавшему навес. Нищий дрожал всем телом, бормотал что-то невнятное и всячески старался вырваться.
– Чем провинился этот бедняк? – спросил мастер Андреас, показывая жестом, что хотел бы помочь ему.
– Это не твое дело, – ответили ночные сторожа, – хотя, как мы видим, ты сам мастер Андреас.
– Отпустите его или скажите, в чем он провинился?
– Он украл.
– Что же он украл? Чужое счастье или чужую честь?
– Он взломал один из базарных ларей.
– Зачем?
– Он говорит, что три дня не ел, а в ларе был хлеб… Но вольно же ему было ломиться с такой силой, что ставень отвалился и грохнулся на камни. По всей площади гул пошел.
– И таких воров вы сажаете в тюрьму?.. Отпустите его.
Но тут из толпы протянулась рука и указала на мастера Андреаса, а чей-то голос одновременно крикнул:
– Мастер! Ты сам вор, обманувший своего лучшего друга с его женой.
Мастер Андреас так порывисто отшатнулся, что шляпа скатилась с его головы.
– Кто осмеливается утверждать это?.. Пусть выйдет вперед!
– Он уже скрылся, – ответили сторожа.
– Кто же это был? – спрашиваю я!
– Это был столяр Гориус.
– Столяр Гориус…
– Полно кичиться, мастер! Нам, ночным сторожам, хорошо известно, что творится во дворе, когда ты вдвоем с молодкой Меттой… Весь город знает это, все, кроме самого Бенгта Гаке… Так всегда бывает.
Бенгт Гаке распахнул дверь в погребок, так что свет от фонарей и свечей ярко осветил мастера Андреаса.
– Скажи, что это клевета, мастер! Скажи твердо и спокойно – и все поверят тебе.
– Скажи! – воскликнули музыканты и кнехты, столпившиеся в дверях погребка. – Ты хороший человек и неспособен на измену. Ты сделал нас лучшими людьми и был для нас словно Провидение. Мы верим твоему слову.
Бенгт Гаке потянулся к нему, словно желая обнять его:
– Скажи… спокойно и твердо.
Мастер Андреас опустил голову и отвернулся от света.
Воцарилась глубокая тишина.
Один из сторожей почти приник ухом к устам мастера и слышал, как он тихо и прерывисто шептал про себя, словно творя молитву:
– Святой Георгий! Если любовь твоя к прекрасной деве способна только сделать тебя вором, то вложи меч свой в ножны и ступай своей дорогой, но если ты искреннен в душе, то подними забрало и пред лицом всего света выйди на бой с ящерицей, из которой вырастет дракон!
Ночной сторож не понял его и покачал головой, но мастер Андреас уже ступил на порог погребка и крикнул туда:
– Дайте сюда оружие… Бенгту и мне! Другого выхода не остается.
– Ты разбил жизнь двум людям, – простонал Бенгт Гаке и тут же ударил мастера Андреаса несколько раз кинжалом в грудь.
Прислонясь к дверному косяку, мастер Андреас прижал руку к смертельной ране, и кровь засочилась между его пальцами.
– Все кончено для меня, и голос мне изменяет… Не обрушивайтесь ненавистью и проклятиями на мою память, словно на память великого преступника. Это было бы слишком великой честью, – я был слишком похож на вас самих… Ходите в церковь, смотрите на мое произведение и просите у Бога сил владеть светлым мечом витязя.
Он тяжело упал наземь и остался недвижим; никто из окружавших не пожелал поддержать его голову или прикоснуться к нему.
Сторожам было сказано:
– Убили вора… Ваше дело убрать его труп.