Конец парада. Каждому свое

Макмастер задохнулся, как от удара под дых. Он подумал, что Тидженс попросту сошел с ума. Впрочем, наваждение прошло. Тидженс придал лицу обычное лениво-насмешливое выражение. Позже, уже в конторе, он произнес перед сэром Реджинальдом чрезвычайно убедительную –  и довольно резкую –  речь о неверности официальных данных по миграции населения на западных территориях. Сэр Реджинальд был очень впечатлен. Данные требовались для речи министра колоний или ответа на запрос департамента, и сэр Реджинальд пообещал представить доводы Тидженса высокому начальству. Подобное открытие, без сомнения, принесет славу всему отделу и пойдет в зачет молодому сотруднику. Им приходилось опираться на цифры, предоставляемые правительствами колоний, и подловить их на неточности считалось большой заслугой!

А теперь поникший Тидженс в сером твидовом пиджаке сидел напротив –  большой и неуклюжий. Белые аристократические кисти безжизненно свисали между колен, взгляд уперся в цветную фотографию Булонского порта рядом с зеркалом под багажной полкой. Светловолосый, румяный и отрешенный –  не поймешь, о чем он думает. Вероятно, о математической теории волн или ошибках в чьей-то статье про арминианство. Макмастер прекрасно понимал, что, как это ни странно, он понятия не имеет, что творится в душе у друга. Они никогда не откровенничали –  так уж повелось. Разве что пару раз.

Накануне отъезда в Париж на собственную свадьбу Тидженс посетовал:

– Вот, женюсь подпольно, старина Винни… А куда теперь денешься?..

И однажды, совсем недавно, признался:

– Черт побери, я даже не уверен, что ребенок от меня.

Последнее признание потрясло Макмастера до глубины души –  ребенок родился семимесячным и больным, и неуклюжая забота Тидженса о тщедушном создании и без того смущала Макмастера, а после услышанного он и вовсе пришел в ужас. Такое не говорят равному. Только стряпчим, врачам и священникам –  людям низшего класса. Если уж говорят, то в поисках сочувствия, но Тидженс сочувствия не просил. Он саркастически добавил:

– Впрочем, надо отдать жене должное, в обратном я тоже не уверен. Даже Маршан не может меня просветить.

Маршан была старой нянькой Тидженса.

– Ты не прав –  он настоящий поэт! –  вдруг выпалил Макмастер.

Сия ремарка объяснялась тем, что в ярком свете вагона Макмастер разглядел серебристо-белую прядь в волосах друга. Возможно, Тидженс поседел давно: когда живешь вместе, перемены почти не заметны. К тому же йоркширские румяные блондины седеют очень рано –  у Тидженса уже к четырнадцати годам появились первые проблески седины, отчетливо видные на солнце во время игры в крикет.

Однако потрясенный Макмастер вообразил, что Тидженс поседел от письма жены –  всего за четыре часа! Значит, в душе он чудовищно страдает и нужно его отвлечь. Таков был ход мыслей Макмастера, и поэтому он, неожиданно для самого себя, опять завел разговор о своем художнике, поэте и философе.

– Не припомню, чтобы я… –  начал было Тидженс.

В Макмастере уже взыграло шотландское упрямство. Он процитировал:

– Разве это не поэзия? Великие стихи!

– Не знаю, –  презрительно протянул Тидженс, –  я читаю только Байрона. Но картина премерзкая!

– Какая картина? –  удивился Макмастер. –  Та, что выставлена в Чикаго?

– Та, что возникла в моей голове! –  воскликнул Тидженс и с внезапной яростью продолжил: –  Черт побери! Почему мы так упорно пытаемся оправдать распутство? Англия сошла с ума! Для высшего класса стараются Джон Стюарт Милль и Джордж Элиот[10]. То же распутство, только в красивой обертке. Увольте меня, пожалуйста! Противно думать, как жирный похотливый тип в замызганном домашнем халате и дешевая девица в буклях или низкопробная мадам рассуждают о страсти, с чавканьем поедая бекон в окружении зеркал, где отражаются их отвратительные телеса, безвкусная позолота и висячие люстры.

Макмастер побледнел, как мел, борода у него встала дыбом от возмущения.

– Ты… ты не смеешь!.. –  запинаясь, произнес он.

– Еще как смею, –  парировал Тидженс. –  Впрочем, я не должен говорить тебе этого. Признаю. Но тогда и ты ничего не доказывай. Это оскорбительно.

– Положим, –  сухо заметил Макмастер, –  я выбрал неподходящий момент.

– Не понимаю, о чем ты, –  сказал Тидженс. –  Подходящего момента не будет. Давай согласимся на том, что пробиться в обществе, не поступаясь моралью, практически невозможно. Мы оба это знаем, но порядочные авгуры смеются под масками. И ничего друг другу не доказывают[11].

– Весьма аллегорично… –  проворчал Макмастер.

– Я прекрасно понимаю, –  уверил Тидженс, –  что тебе жизненно необходимо заручиться поддержкой миссис Кресси и миссис де Лему. Старик Инглби им доверяет.

Макмастер лишь возмущенно фыркнул.

– Это разумно, –  продолжил Тидженс. –  Я всячески тебя поддерживаю. Таковы правила игры. Так уж сложилось, значит, так правильно. Повелось еще со времен «Смешных жеманниц»[12].

– Гладко говоришь… –  сказал Макмастер.

– Вовсе нет, –  возразил Тидженс. –  Я как раз не умею говорить гладко, именно поэтому мои высказывания как кость в горле для любителей литературных оборотов вроде тебя. Скажу одно: я за моногамию!

– Ты? –  изумился Макмастер.

– Я, –  невозмутимо подтвердил Тидженс. –  За моногамию и целомудрие! И за то, чтобы не кричать об этом на всех углах! Конечно, если настоящий мужчина желает женщину –  за чем дело стало? Только не надо об этом распространяться. Конечно, было бы гораздо лучше обойтись совсем без женщины. Как без второго стакана виски…

– Это, по-твоему, моногамия и целомудрие? –  перебил Макмастер.

– Именно, –  подтвердил Тидженс. –  Разве нет? По крайней мере честно. А ваша мышиная возня и многословные оправдания любовью отвратительны. Ты хочешь воспеть многоженство? Что ж, пожалуйста, может быть, и остальные джентльмены поддержат.

– Ты ставишь меня в тупик, –  сказал Макмастер. –  Все это ужасно неприятно… Ты будто оправдываешь распущенность. Мне это не нравится.

– Пусть неприятно, –  согласился Тидженс. –  Правда всегда раздражает. Я считаю, что лицемерных моралистов нужно попросту запретить. Паоло с Франческой[13] отправились прямиком в ад –  и точка. Данте их не оправдывает. А твой поэт пытается выплакать себе место в раю.

– Вовсе нет! –  воскликнул Макмастер, а Тидженс невозмутимо продолжал:

– Представим, что некий романист, соблазнивший не одну заурядную девицу, пишет книгу, прикрывая свои поступки благородной идеей о правах и свободах простого человека.

– Признаю, –  согласился Макмастер, –  Бриггс зашел слишком далеко. Не далее чем в прошлый четверг я говорил ему в гостях у миссис Лиму…

– Я не говорю про него конкретно, –  перебил Тидженс. –  Я вообще не читаю романов. Я рассуждаю гипотетически. И мой пример невинней ваших прерафаэлитских ужасов. Нет, я не читаю книг, но слежу за тенденциями. Впрочем, если кому-то удается оправдать бесконечные мелкие интрижки высокими идеалами, это даже вызывает уважение. Конечно, было бы лучше открыто хвастаться победами, но что поделаешь…

– Твои шутки иногда переходят все границы. Я тебя предупреждал, –  сказал Макмастер.

– Какие тут шутки, –  возразил Тидженс. –  Рабочий класс начинает заявлять о себе. Это неудивительно! Они единственные в нашем обществе здоровы и телом, и духом. Они и спасут страну, если ее еще можно спасти.

– И ты еще называешь себя тори! –  воскликнул Макмастер.

– В наше время рабочий класс, окончивший школу, предпочитает нерегулярные и кратковременные связи. Люди сходятся, летом едут отдыхать в какую-нибудь банальную Швейцарию. В остальные сезоны тоже не унывают –  усердно красят ванные комнаты белой эмалью, как сейчас модно.

– Вот ты говоришь, что не читаешь романов, а я узнал цитату, –  заметил Макмастер.

– Не читаю, но знаю содержание, –  ответил Тидженс. –  В Англии с восемнадцатого века ничего путного не написали –  если только женщины… Но любители эмали вполне законно желают увековечиться в яркой и пестрой прозе. Почему бы нет? Здоровое желание, по-моему. Они вообще более здоровы, чем… –  Он замялся.

– Чем кто? –  спросил Макмастер.

– Не хочу никого обидеть, –  ответил Тидженс.

– Ты намекаешь, –  едко вмешался Макмастер, –  на людей, которые, напротив, ведут созерцательную и праведную жизнь?

– Именно так, –  согласился Тидженс и процитировал одно из любимых стихотворений Макмастера:

– Черт тебя побери, Крисси. Все-то ты знаешь.

– Да, –  задумчиво произнес Тидженс. –  Праведную пастушку я бы тоже обидел… Впрочем, если она будет дамой твоего сердца, я буду вежлив. Будь уверен. Особенно если она окажется хороша собой.

Макмастер вдруг ясно представил себе, как большой и неуклюжий Тидженс шагает рядом с его долгожданной дамой сердца над прибрежными утесами среди высокой травы и маков, старательно развлекая ее беседой о Тассо и Чимабуэ[15]. Тидженс ей, скорее всего, не понравится. Он вообще редко нравился женщинам. Их отпугивал его странный вид и молчаливость. Иные его даже ненавидели. Зато некоторые были от него без ума.

– Я в тебе не сомневался, –  примирительно воскликнул Макмастер. –  Все же неудивительно, что…

«Неудивительно, что Сильвия считает тебя безнравственным», –  собирался сказать он. Жена Тидженса утверждала, что Тидженс несносен. Молчит, заставляя ее скучать, или говорит ужасные непристойности. Макмастер не стал договаривать.

– Тем не менее, когда начнется война, именно эти мелкие снобы спасут Англию, потому что имеют смелость знать, что хотят, и говорить об этом открыто, –  продолжал Тидженс.

– Ты иногда необыкновенно старомоден, Крисси, –  снисходительно произнес Макмастер. –  Ты не хуже моего знаешь, что с нашей страной воевать невозможно. Потому что мы, те самые праведные созерцатели, проведем нацию мимо рифов и мелей.

Поезд замедлял ход, приближаясь к Ашфорду.

– Война, мой дорогой друг, неизбежна, –  сказал Тидженс, –  и мы окажемся в самой гуще. Просто потому, что вы, созерцательные праведники, –  жуткие лицемеры! Ни одна другая страна в мире нам не верит. Англия вечно совершает адюльтеры, как твои Паоло с Франческой, и тоже надеется пробиться в рай, как поэт-философ.

– Ну вот еще! –  чуть не задохнулся от возмущения Макмастер. –  Никуда он не пробивается.

– Пробивается, –  настаивал Тидженс. –  Стишок, который ты цитировал, заканчивается так:

Макмастер боялся именно этого аргумента, тщетно надеясь, что гениальный друг не вспомнит последнюю строфу. Он засуетился, снимая с полок чемоданы и клюшки, хотя обычно поручал это носильщикам. Тидженс всегда сидел неподвижно, как статуя, пока поезд не остановится полностью.

– Да, война неизбежна, –  повторил он. –  Во-первых, из-за созерцателей-лицемеров. Во-вторых, из-за народных масс, желающих иметь собственную ванну с белой эмалью. Их миллионы по всему миру, не только здесь. Эмали на всех не хватит. Совсем как вам, любителям полигамии, не хватает женщин. В мире недостаточно женщин, чтобы утолить ваши ненасытные потребности. Мужчин тоже недостаточно, чтобы каждой женщине досталось по одному. А большинство женщин хотят нескольких. Отсюда разводы. Ты наверняка не согласишься, скажешь –  мы будем праведны и созерцательны, и разводы прекратятся. Но разводы неизбежны, как и война.

Макмастер, высунувшись в окно, окликнул носильщика. На платформе женщины в чудесных соболиных накидках с красными или лиловыми бархатными сумочками, в прозрачных шелковых шарфах, которые так красиво развеваются в автомобилях с открытым верхом, направлялись к придорожному поезду на Рай в сопровождении подтянутых лакеев, нагруженных поклажей. Две женщины кивнули Тидженсу.

Макмастер поздравил себя с тем, что оделся как полагается –  никогда не знаешь, кто встретится во время путешествия. А Тидженс был явно не прав, решив одеться как чернорабочий.

Высокий, седовласый и седоусый румяный субъект, прихрамывая, подошел к Тидженсу, пока тот выгружал из багажного вагона свою огромную сумку. Похлопав молодого человека по плечу, он произнес:

– Привет! Как поживает тёща? Леди Клод велела справиться. Загляни к нам, если будешь сегодня в Рае. –  Глаза у говорящего были необыкновенно голубыми и ясными.

Тидженс ответил:

– Приветствую, генерал! Ей гораздо лучше. Совершенно поправилась. Это, кстати, Макмастер. Через пару дней привезу и жену. Они обе в Лобшайде, это курорт в Германии.

Генерал сказал:

– Вот и правильно. Негоже молодому человеку скучать в одиночестве. Целуй Сильвии ручки за меня. Она настоящая находка, ты редкостный счастливчик. –  Потом обеспокоенно добавил: –  Завтрашняя партия на четверых в силе? Пол Сэндбах не в форме. Такой же калека, как я. Вдвоем мы с ним всю игру не потянем.

– Сами виноваты, –  заметил Тидженс. –  Надо было обратиться к моему костоправу. Вот и Макмастер подтвердит. –  Он нырнул в полумрак багажного вагона.

Генерал окинул Макмастера быстрым внимательным взглядом.

– Вы, стало быть, Макмастер… Ну да, кто еще –  если приехали с Крисси.

– Генерал! Генерал! –  громко окликнул кто-то.

– Хочу с вами переговорить, –  сказал ему генерал, –  о цифрах в вашей статье про Пондоленд[16]. Подсчеты-то верные, но мы потеряем эту несчастную территорию, если… Впрочем, поговорим после ужина. Вы же придете к леди Клодин?

Макмастер еще раз порадовался своему внешнему виду. Тидженс, уже принятый в обществе, мог позволить себе выглядеть как оборванец. У Макмастера пока не было этой привилегии. Ему лишь предстояло пробиться к власть имущим. А власть имущие носят золотые кольца для галстука и костюмы из тонкого сукна. Сын генерала лорда Эдварда Кэмпиона бессменно возглавлял казначейство, которое регулировало прибавки к жалованию и повышения на государственной службе. А Тидженс чуть не опоздал на поезд в Рай –  еле догнал, на ходу закинув огромную сумку и вскочив на подножку. Макмастер подумал, что, если бы на месте Тидженса был он, его сразу же попросили бы сойти.

Но поскольку это был Тидженс, начальник станции сам бежал за ним вприпрыжку, чтобы открыть дверь вагона, и с улыбкой крикнул на прощанье:

– Меткий бросок, сэр!

В тех краях все выражались терминами из крикета.

– В самом деле… –  пробормотал Макмастер и процитировал себе под нос: –  Каждому свое дает десница бога. Кому-то торный путь, а мне –  тернистую дорогу.