Конец парада. Каждому свое

Достопочтенному мистеру Уотерхаузу явно ставил голос истинный знаток своего дела. Девушка в желто-коричневом боязливо перешла ров по узкому мостику из дощечки; светловолосая же просто перепрыгнула его, высоко подскочив, и приземлилась с крайне серьезным видом. Как только ее подруга перешла ров, светловолосая упала на колени и потянула дощечку на себя.

Ее спутница побежала в поле, а девушка бросила мостик в траву. Потом подняла взгляд и увидела мужчин и мальчиков, выстроившихся у дороги. Высоким, пронзительным, каким-то петушиным голосом она прокричала:

– Семнадцать против двоих! Как же это по-мужски! Теперь вам придется идти в обход, через железнодорожный мост неподалеку от замка Камбер, а мы к тому времени уже успеем добраться до Фолкстона. У нас есть велосипеды! – Она собралась было уходить, но обернулась, ища взглядом Титженса, и воскликнула: – Хочу извиниться за свои слова. Не все из вас хотели нас поймать. Но кое-кто хотел. Семнадцать против двух. – И тут она обратилась к мистеру Уотерхаузу. – Почему вы запрещаете женщинам голосовать? – спросила она. – Если вы не даруете им это право, они постоянно будут мешать вам играть в ваш любимый гольф. А что тогда станет со здоровьем нации?

– Если бы вы пришли и спокойно с нами поговорили… – сказал Уотерхауз.

– Ох, ну хватит рассказывать сказки, – проговорила девушка и отвернулась.

Мужчины наблюдали за тем, как ее фигура исчезает вдали. Никто из них не рискнул бы повторить тот прыжок: высота грязи во рву составляла по меньшей мере девять футов. После того как девушка убрала дощечку, действительно придется пройти несколько миль в обход. Это был тщательно продуманный побег. Мистер Уотерхауз назвал блондинку восхитительной, остальные сочли ее вполне заурядной девушкой. Мистер Сэндбах, который только недавно перестал вопить свое «Эй!», поинтересовался, как теперь будут ловить этих женщин, но мистер Уотерхауз сказал ему: «Ох, Сэнди, брось» – и отошел в сторону.

Мистер Сэндбах отказался продолжать игру с Титженсом. Он сказал, что такие, как Титженс, погубят Англию. Сказал, что с удовольствием выписал бы ордер на арест Титженса за то, что он препятствует правосудию. Титженс заметил, что Сэндбах – не полицейский и потому не имеет права его арестовывать. Сэндбах, прихрамывая, пошел дальше и вступил в яростную перебранку с двумя господами из города, вернувшимися на поле. Теперь он заявлял, что такие, как они, погубят Англию. Они блеяли в ответ что-то невнятное, как овцы.

Титженс медленно пошел по полю, отыскал свой мяч, осторожно сделал еще один удар и обнаружил, что мяч отклонился от нужной траектории не так сильно, как он рассчитывал, – разница составила несколько футов. Он повторил удар, отметил ту же закономерность и записал свои наблюдения, а потом с чувством удовлетворения неспешно пошел к гольф-клубу.

Это ощущение возникло у него впервые за четыре месяца. Сердце билось спокойно; жар палящего солнца казался приятным теплом. На склонах высоких, древних холмов он замечал тончайшие из травинок, а среди них – крошечные красные ароматные цветы. Их постоянно щипали овцы – вот почему они не вырастали высокими.

Умиротворенно прогуливаясь вокруг песчаных холмов, Титженс, подошел к небольшой гавани. Немного понаблюдав за тем, как плещутся прибрежные илистые волны, прибивая к берегу всякий мусор, он, по большей части с помощью жестов, вступил в долгий разговор с финном, перегнувшимся за борт просмоленного судна с поломанной мачтой и приличной дырой на том месте, где полагалось бы висеть якорю. Судно прибыло из Архангельска и везло несколько тонн древесины. Оно было кое-как сбито из хвойных деревьев – на это ушло порядка девяноста фунтов материала. Позади него поблескивала медь на новой рыбацкой лодке, совсем недавно построенной для порта города Лоустофт. Уточнив цену лодки у человека, усердно ее красившего, Титженс пришел к выводу, что на эти деньги можно было бы построить три корабля из архангельской древесины и что такой корабль за час плавания заработал бы за перевозку тонны груза вдвое больше…

Когда мысли Титженса не были заняты житейскими бедами, он собирал и накапливал в памяти проверенные, узкоспециальные сведения. Когда сведений набиралось достаточно, он их классифицировал – не с умыслом, а просто потому, что обладание знанием радовало его, дарило уверенность в своих силах и приятное осознание того, что ему известно что-то такое, о чем другие и не подозревают… День выдался долгий, спокойный и располагающий к размышлениям.

В раздевалке посреди шкафчиков, старых плащей, керамических тазов и кувшинов для умывания, стоявших на выскобленных столах, он столкнулся с генералом. Генерал оперся ладонью на один из столов.

– Ах ты негодяй! – воскликнул он.

– Где Макмастер? – спросил Титженс.

Генерал сказал, что отправил Макмастера вместе с Сэндбахом в двухместном экипаже. Макмастеру нужно переодеться перед ужином в Маунтби. Он снова повторил:

– Негодяй!

– Это потому, что я сбил с ног полицейского? – уточнил Титженс. – Он был вполне доволен собой.

– Сбил полицейского… Я этого не видел, – проворчал генерал.

– Он не желал ловить девушек. У него все на лице было написано. Всей душой не желал.

– Ничего не хочу об этом знать, – отрезал генерал. – Я уже наслышан обо всем от Пола Сэндбаха. Дайте ему фунт – и забудем об этом. Я ведь мировой судья и смогу уладить это дело.

– А в чем моя вина? – спросил Титженс. – Я просто помог девушкам спастись от преследования. Вы не хотели их ловить, Уотерхауз – тоже, полицейский – тем более. Никто не хотел, кроме той свиньи. Так в чем же дело?

– Проклятие! – проговорил генерал. – Молодой человек, вы что, забыли, что вы женаты?

Уважая годы и заслуги генерала, Титженс все силы положил на то, чтобы сдержать смех.

– Что вы, – проговорил он, – я отлично это помню. И едва ли я когда-либо публично позорил Сильвию.

Генерал покачал головой.

– Об этом мне ничего не известно, – сказал он. – Проклятие, я не на шутку взволнован. Я… Проклятие, я ведь давний друг вашего отца. – В свете запыленных песком окон из матового стекла он действительно выглядел обеспокоенным и печальным. – Эта девчонка, она… ваша приятельница? Вы с ней заранее обо всем договорились?

– Не будет ли лучше, если вы, сэр, откроете мне, что у вас на уме?

Генерал чуть зарделся.

– Не хотелось бы, – честно сказал он. – Вы – славный малый… Мой милый мальчик, я просто хочу вам намекнуть, что…

Титженс чуть более жестко проговорил:

– Я хотел бы узнать, что вы думаете, сэр… У вас есть право высказаться честно, как у давнего друга моего отца.

– Хорошо, – выпалил генерал. – Тогда хотел бы узнать, за кем это вы волочились по Пэлл-Мэлл? В тот день, когда еще был парад и выносили знамя? Сам-то я вашей пассии не видел… Но это та же самая девушка? Пол сказал, по виду она напоминает кухарку.

Титженс выпрямился еще сильнее.

– По правде сказать, это была секретарша из букмекерской конторы, – сказал Титженс. – Полагаю, я вправе ходить, с кем хочу и где хочу. И никто не смеет меня в чем-либо подозревать… Я не имею в виду конкретно вас, сэр. Но больше таких людей нет.

Генерал озадаченно проговорил:

– А ведь вы такой талантливый… все говорят, что вы невероятно талантливы…

– Можете сомневаться в моей разумности… Я могу вас понять, но взываю к вашему здравомыслию. Поверьте, там не было ничего непристойного.

Генерал перебил его:

– Будь ты глупым молодым служкой и скажи, что показывал новой кухарке своей матери дорогу до станции Пикадилли, я бы тебе поверил… Но ни один глупый молодой служка не допустил бы настолько возмутительной и гадкой оплошности! Пол сказал, что вы шагали позади нее, как король в зените славы! И это на людной улице Хеймаркет, а не где-нибудь еще!

– Я признателен Сэндбаху за похвалу… – проговорил Титженс. Потом с минуту подумал. И добавил: – Я встретил эту девушку у конторы, где она работает… И хотел с ней пообедать на углу Хеймаркет… Хотел отвадить ее от моего друга. Но это лишь между нами, разумеется.

Он сообщил об этом с большой неохотой, поскольку не хотел выносить на всеобщее обозрение вкусы Макмастера, ибо речь шла о девушке, с которой не пристало прогуливаться осмотрительным госслужащим. Но он не упомянул имени Макмастера, а ведь у него были и другие друзья.

Генерал чуть не задохнулся от возмущения.

– За кого вы меня принимаете, ради всего святого? – изумленно воскликнул он. – Если бы мой штабной офицер – глупейший чурбан из всех, кого я знаю, – сообщил мне подобную нелепейшую ложь, я разжаловал бы его на следующий же день, – сказал он, а потом укоризненно продолжил: – Проклятие, да это первая обязанность солдата – и англичанина – суметь убедительно соврать, когда тебя обвиняют. Но такая ложь…

Тут он замолчал, переводя дыхание, а после продолжил:

– Так я лгал своей бабушке, а мой дедушка – своему дедушке. И вас после этого называют гением! – Повисла пауза, а потом генерал с укоризной поинтересовался: – Или вы считаете, что я уже выжил из ума?

– Сэр, я знаю, что вы умнейший генерал во всей британской армии. Предоставляю вам возможность самостоятельно сделать выводы о том, почему я сказал то, что сказал… – проговорил Титженс. Он сообщил генералу сущую правду, но ему совершенно не было обидно, что тот ему не поверил.

– Мой вывод таков: вы лжете, но при этом всеми силами даете мне понять, что лжете. Весьма разумный маневр. Как я понимаю, вы хотите, чтобы вся эта история не предавалась огласке ради женской чести. Но послушайте, Крисси. – Его тон вдруг приобрел предельную серьезность. – Если женщина, вставшая между вами и Сильвией и уничтожившая вашу семью – ибо, черт побери, это именно так называется! – это юная мисс Уонноп…

– Ту девушку зовут Джулия Мандельштайн, – проговорил Титженс.

– Да, да, конечно! – поспешно согласился генерал. – Но если речь действительно о юной мисс Уонноп и все еще не успело зайти далеко… Оттолкните ее… Оттолкните ее, ведь вы же были замечательным парнем! Это слишком жестоко по отношению к ее матери…

– Генерал! – воскликнул Титженс. – Да я слово вам даю…

– Мой мальчик, я вас ни о чем не спрашиваю, – сказал генерал. – Я сам говорю. Вы рассказали мне ту версию событий, которую нужно сообщить обществу, и я перескажу ее людям! Но эта девчонка, она… такая честная и прямолинейная – во всяком случае, раньше так было. Осмелюсь предположить, что вам это известно лучше, чем мне. И конечно, когда такие дамы попадают в общество взбалмошных и сумасшедших женщин, произойти может всякое… Говорят, все они проститутки… Прошу прощения, если вам и впрямь понравилась эта девушка…

– А мисс Уонноп участвует в демонстрациях? – спросил Титженс.

– Сэндбах сказал, что ему не удалось внимательно ее разглядеть, и потому он не может утверждать, что это та самая девушка, что была с вами на улице Хеймаркет. Но он решил, что та же… В этом у него нет ни малейших сомнений.

– Ах да, он ведь женат на вашей сестре, – заметил Титженс. – Совершенно очевидно, что он разбирается в женщинах.

– Повторяю, я не задаю вам вопросов, – сказал генерал. – Но посоветую еще раз – оттолкните ее. Профессор Уонноп был очень дружен с вашим отцом, и ваш отец его очень уважал. Говорил, что это – самая светлая голова в партии.

– Разумеется, я знаю профессора Уоннопа, – сказал Титженс. – Ничего нового я от вас не услышал.

– А вот и не знаете, – сухо сказал генерал. – Иначе вам было бы известно, что он не оставил наследства, а проклятое либеральное правительство после его смерти отказалось от выплаты денежного пособия его супруге и детям на основании того, что он временами писал для газеты тори. Вы, вероятно, слышали, что его супруга попала в очень затруднительное положение, и только недавно дела семьи пошли в гору. Если можно так выразиться. Я знаю, что Клодин отдает им все персики, какие ей только удается выпросить у садовника Пола.

Титженс собирался было сказать о том, что роман миссис Уонноп, супруги профессора, это единственная достойная прочтения книга из написанных с восемнадцатого века… Но генерал продолжил:

Примечания