Безымянная скрипка

14. Офис

Искусственный свет потолочных ламп просторного холла резал глаза. Стажеры заполняли анкеты на низких квадратных диванах напротив ресепшена, кадровый менеджер дизайн-студии, присматривающий за ними, был похож на охранника. Я морщился от гудящей головной боли похмелья каждый раз, когда кто-то повышал голос, чтобы задать дурацкий вопрос.

– Какое сегодня число?

– Двадцать третье, – буркнул я, не оборачиваясь, инстинктивно прижимая к груди футляр со скрипкой.

Я уже успел заехать в клуб. Я незаметно пробирался по коридорам, чтобы забрать из гримерки скрипку Бафомета, и вовсе не испытывал угрызений совести. Оставшиеся после вечеринки тела даже не проснулись.

Если они говорили, что это моя скрипка, значит, я могу свободно ей распоряжаться.

– Мистер Майер, – сообщила девица, приблизившаяся ко мне, улыбаясь широко – насколько позволяло невыразительное лицо, – миссис Томпсон ожидает вас.

Я поднялся с дивана, с футляром скрипки под мышкой, и пошел в кабинет вверх по коридору мимо стеклянных панелей опенспейса в указанном секретарем направлении. Офис был стильным, лаконичным, без ощущения мертвенной корпоративной тесноты. Пройдя мимо статуи танцующего фавна, я невольно хмыкнул: уж очень он мне кое-кого напомнил.

– Виктор, я рада, что вы сразу откликнулись, – заявила миссис Томпсон сразу после приветствия.

Она указала на круглое кожаное кресло напротив. Я плюхнулся в него без промедления.

– У меня есть, чем вас заинтересовать.

В девять утра меня разбудил звонок. После ухода страшного гостя я лег на кровать и мгновенно уснул сном без сновидений. Миссис Томпсон сказала, что у нее есть для меня предложение, спросила, когда я могу приехать в ее офис, чтобы обсудить детали… Я плохо соображал, она воспользовалась моментом, я согласился явиться к ней после полудня.

Мне было просто жизненно необходимо развеяться.

Четырнадцатый этаж тридцатипятиэтажного бизнес-центра в Мюррей Хилл был похож на декорации ситкомов про нью-йоркский офис, однако, все же, лучше, чем место съемок фильмов ужасов. Мрачные тени отступили при свете дня, скрипка, лежащая на коленях, вибрировала, будто живая.

Нет ничего сверхъестественного в ночном посетителе – он не собрался забрать мою душу или выпить кровь, как городской вампир. Этот фокусник лишь хотел отобрать у меня скрипку. И скрипка не живая – это просто скрипка.

– Я бы хотела предложить вам работу.

Я оторвал взгляд от своих сложенных поверх футляра рук, уставившись на миссис Томпсон.

– Работу? – переспросил я в недоумении.

– Вакансия специалиста по цифровому моделированию свободна. Работа за компьютером, в комфортабельном офисе, проекты – как от частных заказчиков, так и от крупных брендов и корпораций. Дизайнер собирает воедино детали, он должен уметь видеть картину целиком и непредвзято.

Я утратил дар речи. Она предлагает мне работу? Миссис Томпсон предлагает мне работу, нормальную работу в офисе, настоящую, черт возьми, работу?

Вау.

– Вы уверены? – наконец, выдавил я. – Вам нужен человек с опытом и портфолио. Я же ничего не умею.

– У вас есть способности, Виктор. И свежий взгляд, – миссис Томпсон сложила руки под подбородком, внимательно рассматривая меня. – Остальному можно научиться.

Я поспешил возразить:

– Это потребует время.

– Ну так что, вы согласны?

Она поставила меня перед фактом. Она точно знает, что делает… Я пожал плечами.

– А почему бы и нет?

На лице Марты Томпсон появилась в удовлетворенная улыбка.

Если я переживу предстоящую встречу с монстром, то впереди интересная работа. Никогда не думал, что офис это для меня: день по распорядку, менеджеры-чайки, корпоративный стиль и этика… Вдруг все не так плохо?

– Вот и замечательно. А теперь, Виктор, давайте обсудим детали.

…Осенний день был в самом разгаре. Я спускался по ступеням каменного парадного крыльца, смотрящего на оживленную Парк-авеню, перспективы, обрисованные миссис Томпсон несколько минут назад, казались ненастоящими, не из моей реальности, вовсе не вписывающимися в обыкновенный уклад жизни молодого музыканта, утонувшего в хаосе. Я шел, прижимая к груди скрипку, я считал квадратные блоки тротуара, уставившись в серый гранит под подошвами.

Что будет, после того как я отдам ему скрипку?

Если бы он хотел меня убить, он бы уже давно сделал это. Черная тень знала, где я живу, и кто я такой, он наверняка следил за мной… Но почему он был уверен, что именно я – обладатель скрипки? Если бы он убил меня тогда, в переулке, то как бы он узнал, где скрипка?

Когда миссис Томпсон спросила о скрипке, я, как параноик, насторожился… Она всего лишь поинтересовалась, выступаю ли я с инструментом на концертах, а я ответил невнятно: что я нечасто играю, и что меня мало интересуют скрипки.

Я неспешно брел к стоянке на углу, где оставил свой Дефендер, лавируя в потоке прохожих, отрешенно глядя под ноги. Прохладный ветер забирался под водолазку, я зябко ежился, прижимая к груди футляр.

Вдруг кто-то толкнул меня в левое плечо, я обернулся. Мимо меня, безучастно пробормотав извинения, даже не поворачивая головы, проплыла девушка.

Я ничего не ответил – но продолжал стоять, преграждая дорогу остальным пешеходам, оглядываясь на нее.

Сердце почему-то гулко стучало в горле, и я часто моргал, я не мог пошевелиться, я таращился ей вслед. Я был готов поспорить, она вовсе не обратила внимания, что налетела на меня, она не заметила меня.

Она поднималась по каменным ступеням ко входу в здание, из которого я только что вышел, а я по-прежнему не мог оторвать от нее взгляда. Пальцы вцепились в скрипку, ладони вспотели.

Она была одета во все черное – как и я, – на бледном лице играли осенние тени. Каштановые волосы струились по плечам, а белые руки крепко прижимали к груди папку и ноутбук.

Она вошла в здание, и стеклянные вращающиеся двери закрылись за ней. Я был готов уже помчаться следом, но тут же спохватился.

Не без усилия я резко развернулся на пятках и пошел прочь, чеканя шаг. В голове беспорядочно крутились мысли. Очевидно, незнакомка не могла идти к миссис Томпсон… В бизнес-центре много офисов.

Да какое мне дело, куда она пошла.

Залезая в машину, я поймал себя на том, что улыбаюсь широкой улыбкой идиота.

15. Пережить рассвет

– Она пропала! – истошно вопил в трубку Бафомет. – Она пропала!

Я закусил губу.

– Мет, успокойся…

– Ее украли!

– Мет, я…

– Виктор, она пропала! Что теперь делать?! О моя Королева, Расщепленная Звезда!

Он продолжал орать, телефон хрипел и не выдерживал обертоны.

– Бафомет, скрипка у меня.

Он мгновенно прекратил кричать. После обоюдного продолжительного молчания, Мет, наконец, спросил:

– Зачем ты ее взял?

Не говорить же ему, что мне угрожает психопат в черном плаще?

– Она мне нужна, я тебе потом все расскажу.

Мне уже было не по себе, я ощущал себя виноватым, но иного выхода не было. Иначе, этот монстр меня просто-напросто убьет.

– Ты все-таки решился?

Я не сразу понял, о чем он говорит. Решился попробовать играть на скрипке…

Пришлось многозначно промычать в ответ; солгать, что я решил начать учиться играть на фамильной реликвии, было сложно. Жизнь важнее фамильных реликвий.

– Прекращай истерику, все в порядке, – успокоил я его и попрощался.

Повесив трубку, я взглянул на часы – полвосьмого вечера. Скоро стемнеет.

Скрипка лежала на кровати, завернутая в черный шелк, я вынул ее из футляра, чтобы убедиться, что она не превратится в кролика из шляпы фокусника.

Почему-то мне уже не хотелось ее отдавать. Очевидно, я не хотел уступать этому человеку-тени с горящими глазами.

Я ходил по комнате кругами, выкурив полпачки Ричмонда, но время тянулось так долго… Одна половина меня желала, наконец, отделаться от скрипки, покончить с этим кошмаром, а вторая – не допустить появления монстра в моем доме, оттянуть момент как можно дальше.

Ночь опускалась на город, за окном один за другим зажигались фонари. Их желтые шары казались огромными глазами, глядящими на меня в упор. Я зашторил окна, пытаясь сбежать от навязчивых ассоциаций, я сидел в темноте.

Я отчетливо слышал гудение машин на стоянке напротив, шум воды у соседей сверху. Я различал множество звуков, вторгающихся в одинокое пространство, но ни один из них не был похож на громовые раскаты в странном голосе.

Глупые театральные спецэффекты.

Уже миновало полночь, когда я посмотрел на часы. Яркий экран телефона осветил комнату, и жуткие тени поползли по стенам и потолку.

Но ни одна из них не была такой черной, как его плащ.

Быть может, он забыл… Я поймал себя на мысли, что надеюсь на его забывчивость.

Много ли таких вот идиотов, которых он пугает до смерти, навещая по ночам? Я один такой неудачник. Ему нужна была именно эта скрипка, и никакая другая. Он хотел украсть инструмент, пока меня не было дома – но ему не повезло.

Кто-то заскребся в окно, и я дернулся на кровати. Затаившись и почти не дыша, я вслушивался в ритмичное постукивание крыльев о стекло – то была лишь обычная летучая мышь, охотник за мотыльками.

Я вздохнул и перевернулся на бок. Образы прошедшего дня проплывали перед глазами, и я невпопад улыбнулся. Я бы уснул, удобно устроившись, подпирая затылком подушку, но, увы – меня ожидала долгая и беспокойная ночь.

Сердце начинало биться чаще от каждого резкого звука, слух обострился. Я всматривался в очертания мебели и разбросанных вещей. Я так и не прибрал беспорядок, учиненный непрошенным гостем.

Что за беспредел? Явился ко мне домой, разбросал вещи… Откуда у меня столько хлама? Черные футболки, рубашки и джинсы по-прежнему валялись на полу.

Лишь книги остались стоять на своих полках нетронутыми: скрипач не смог позволить себе расшвырять монографии по истории искусства и теории музыки.

Я скрестил руки на груди, скривив рожу в темноту, чуть откинувшись на подушки.

Я не должен уснуть – иначе придурок застанет меня врасплох во сне, – и я буду легкой добычей. Я должен бороться со сном, я должен…

Когда я решился посмотреть на часы вновь, они показывали три часа тридцать восемь минут ночи. Или утра, как кому больше нравится.

Я отшвырнул телефон куда-то в откинутое покрывало. Четыре часа ночи – а этот поганец так и не соизволил прийти!

Я был раздосадован – и, громко фыркнув, повернулся на бок. Подтянув ноги коленями к животу, я обхватил себя руками за плечи.

Главное – пережить рассвет.

16. Один

Работа мне нравилась. Эрвин Фрай, руководитель команды цифровых дизайнеров, за два дня объяснил мне инструменты программного обеспечения, а после терял дар речи и едва сдерживался, чтобы не ударить меня стулом. Я с удовольствием критиковал проекты, состряпанные на этой неделе разработчиками макетов, не стесняясь собственного видения – когда на их примере Фрай вводил меня в курс дела.

Все было в новинку, пусть и отнюдь не так легко, как я предполагал.

Фрай посоветовал не признаваться, что у меня нет опыта. С первого дня меня сочли выскочкой, очевидно, я разворошил муравейник, поросший мхом и плесенью. Я ожидал, что после очередной жалобы в мой адрес миссис Томпсон выгонит меня, не дожидаясь окончания испытательного срока – однако она не только одобряла нестандартные задумки, но и инструктировала студию к более активному участию и помощи мне.

Она по какой-то причине сделала ставку на меня, я был не только свежим взглядом, но и катализатором процессов, на меня реагировали – пусть и не всегда дружелюбно.

Прислушался к рекомендации Томпсон пока только Петер Ридель3 из отдела технических писателей – с которым мы успели высмеять несколько документов с заданиями от заказчиков. Фрай по-прежнему косился меня с подозрением, пусть и ему пришелся по вкусу мой черный юмор.

За все эти несколько дней на новой работе я ни разу не вспомнил про черную тень… Он так и не пришел за скрипкой – и это не могло не радовать. Произошедшее стало казаться лишь кошмарным сном.

Я вновь мог дышать спокойно, приходя домой, я лишь косился в сторону футляра со скрипкой, одиноко лежащей на прикроватной тумбочке. Она не доставляла мне беспокойства.

– Виктор, расскажите мне о своей семье: кто они, чем занимаются?

Миссис Томпсон под предлогом совместного обеда намеревалась получить от меня обратную связь. Как родители связаны с адаптацией на работе, я не очень понимал.

Я ответил не сразу.

– Я рос в приюте. В Австрии, в Вене. Я о них почти ничего не знаю.

Женщина всплеснула руками и ахнула, но ничего не сказала, приготовившись слушать дальше.

– В одиннадцать я сбежал из приюта, я бродяжничал. Потом, когда мне исполнилось пятнадцать, меня взял к себе мой опекун, он англичанин – поэтому у меня гражданство Великобритании. Оказалось, что я наследник австрийских богачей.

Она точно уже что-то из этого знала. Например, что в Штатах у меня даже вида на жительство нет.

– А ваш опекун?

– Сэр Ли4 историк и религиовед, он живет в лондонском пригороде, пишет книги, до сих пор преподает… Он в добром здравии, и мы с ним иногда созваниваемся. Но, согласитесь, я уже самостоятельный, мне не нужен опекун.

Когда сэр Ли взял меня к себе и рассказал о родителях, мне было достаточно общих сведений – я даже не задавал вопросов. Он, как оказалось, знал их лично, моя мать была филологом, отец архитектором, они оба занимались музыкой. Они погибли в автокатастрофе, когда я был младенцем, от них остался дом в Вене.

– Разумеется, – отозвалась миссис Томпсон.

Она понимающе кивнула, больше к этой теме мы не возвращались.

Вечером я вернулся домой измученный, но довольный, я не заметил, как пролетел день.

Я стащил водолазку и подошел к зеркалу в ванной: все та же надоевшая рожа, выпирающие ключицы и ребра, мышечный рельеф без жировой прослойки шестифутового байронического героя. Худоба всегда вызывала вопросы, в детстве меня нередко кормили силой… Чаще всего, еда тут же выходила наружу.

Причуда природы, ускоренный метаболизм. Когда я жил у Ли, я ел достаточно – но выглядел по-прежнему болезненно.

Кажется, это было вовсе не со мной и даже не в прошлой жизни.

Я включил душ, и горячая вода зашумела о поверхность ванны. Клубы пара поднимались, оседая на холодных стенах и потолке, покрывая их россыпью мелких капель.

Я сам отворачивал от себя людей. Я избегал тех, кто смотрит на внешность и социальную активность, я намеренно усугублял свой статус отшельника, стараясь казаться еще более странным, чем я есть на самом деле, я огрызался, заранее ожидая нападение, убегал первым – потому что бить не по силам.

Я, возможно, в чем-то позер. Чаще всего получалось, что я намеренно старался не нравиться.

Я носил черную, закрытую одежду – она еще больше подчеркивала бледность. В подростковый период бродяжничества мне было не до пирсинга и прочего бунта бодимодификаций; на татуировки в более осмысленном возрасте не хватило терпения. Волосы у меня до двадцати лет были длинными, несуразными прядями спадающими на лицо, под отросшей челкой я прятал прозрачно-серые глаза.

Миссис Томпсон поинтересовалась, когда я собираюсь пригласить ее племянницу на свидание. У меня не хватило смелости ответить, что я с нездоровым удовольствием сжег визитку с номером телефона, и потому объяснил свою неторопливость увлеченностью работой.

Горячий пар наполнил ванную, зеркало напротив запотело, я не заметил, как провалился в мысли. В одежде было жарко, я разделся и залез под обжигающие струи воды. Тело противилось. Но ко всему можно привыкнуть.

Я долго стоял, подставив лицо под мелкие, колючие капли, они обжигали кожу, я терпел. Я яростно намыливал голову, прогоняя непрошеные мысли, жмурился, чтобы не видеть опостылевших стен, но шампунь все равно попал в глаза, и я фыркал и отплевывался.

Когда я вновь смог спокойно дышать, я выключил воду.

Мои руки были по-прежнему холодными.

Я перешагнул через разбросанную по полу одежду, поленившись вытереться полотенцем, прошел в комнату и с обреченным стоном упал на кровать лицом вниз.

Мне было сыро и холодно, но я не смог заставить себя пошевелиться. Мне очень хотелось исчезнуть, провалиться сквозь землю.

Люди называют это чувство ненавистью к себе… От этой мысли я стиснул зубы. Да, я ненавидел себя, но и все равно, кроме себя, у меня никого нет – я у себя один.

Я один. Я всегда был один.

17. Сон про Рождество

Мне снилось Рождество – праздник, который все дети так любят. На Рождество дарят подарки, на Рождество все желания сбываются.

Я стоял напротив пушистой елки, надевая на разлапистые ветви сверкающие игрушки. Ель была настолько большая, что мне, семилетнему Виктору, было не достать даже до ее верхней половины – макушка уходила ввысь, и на ней не было ни сияющего ангела, ни Вифлеемской звезды.

Я знал, что надо делать, я притащил стоящий неподалеку стул и залез на него. Весь мир стал на порядок меньше, а верхушка елки – теперь досягаемой. Я чувствовал себя взрослым: я был высоким и храбрым принцем, который сейчас спасет заточенную в высоченной башне принцессу…

Но вместо принцессы у меня была только высокая елка и коробка игрушек, и меня это не смущало. А как же созидающая сила мысли и игра воображения?

Я изо всех сил тянулся к верхушке, встав на носки, но она была по-прежнему далеко. Я держал звезду и наклонял елку на себя, стараясь достать до верхней ветки…

– Виктор, иди обедать, – прозвучал голос совсем рядом, но я, как и все заигравшиеся дети, решил делать вид, что не слышу.

Как же – у меня величайшая миссия, и спасти принцессу положено мне. Как же я могу оторваться от такого важного дела на какой-то обед?

Я притворился, что не заметил оклика мамы – а это была, несомненно, она, – и продолжал тянуться к верхушке, стараясь надеть звезду на елку. Я был упрям, но и елка была с характером.