Возвращение в Парадизо
- -
- 100%
- +
– Откуда она знает, хорош он или плох?
– Просто знает, и все. Она постоянно на это жалуется. Но потом она влюбляется в садовника, и они все время занимаются сексом. Дни и ночи напролет. Так, как ей нравится.
– А граф не узнает?
– Нет. В этом-то и суть. С графом у нее секса нет, поэтому беременеть нельзя, иначе граф догадается об измене. Графиня и садовник выбирают такой секс, который исключает риск зачатия.
– Это как?
– Они бесконечно целуются.
– А поцелуи считаются сексом?
– Да. По крайней мере, некоторые. Страстные. Поцелуи графини и садовника – отдельный вид искусства. И они касаются языками.
– Языками? Это как?
– Они целуются так же, как мы с тобой, но не только губами, а еще и языком.
Я задумалась. Целуя Джанфранческо, я старательно убирала язык подальше.
– Значит, мы все неправильно делаем?
– Да нет. Не то что неправильно. Просто по-другому.
Я дотронулась языком до нёба, раздумывая, как это может вписаться в поцелуй. Если нам захочется попробовать, надо потренироваться заранее.
– Но целуются они не только в губы, – продолжал Джанфранческо. – Они целуют все. Все тело, целиком. И при этом они раздеты.
Меня накрыло горячей волной. Джанфранческо заерзал и перевернулся на живот.
– И еще они делают друг другу приятно – гладят интимные места.
От удивления я рот разинула, но и этим объяснение не ограничилось: Джанфранческо добавил, что садовник целует графиню между ног ровно так же, как в губы, причем и тут не последнюю роль играет язык.
Внезапно все оказалось еще более запутанным, чем я думала. Я и не догадывалась, что за тайной секса прячется столько нюансов.
Джанфранческо снова перекатился на бок и положил руку мне на талию.
– Может, как-нибудь почитаем ее вместе? – предложил он, обнимая меня. – А то я абсолютно убежден – на все сто процентов и даже больше, – что от чтения точно не забеременеешь.
Я притянула его к себе и поцеловала в губы, но теперь попробовала высунуть язык. Джанфранческо закашлялся. Как я и думала, придется потренироваться.
Нас отвлекло далекое громыхание. Резкий порыв ветра зашелестел травой. Потянуло холодом. От горизонта на нас темной полосой надвигались тучи.
– Сейчас дождь пойдет. – Джанфранческо поежился и потянулся за одеждой: – Давай домой, пока не промокли.
Сильная гроза наконец-то одолела засуху. Сизые тучи низверглись на землю Всемирным потопом, а молнии рассекали небо надвое. От грома в «Парадизо» дрожали стены и дребезжали стекла. Сточные канавы переполнились, и двор залило водой. Дождь лил часами, порой перерастая в настоящий ливень, и сделалось так темно, что даже сад было толком не разглядеть. Когда гроза наконец прошла, над полями поднялись тонкие полоски пара и поплыли над приникшими к земле колосьями, но тучи никуда не делись, обещая новую бурю.
Маме я сказала, что мы с Джанфранческо ходили на речку, однако о том, что я научилась плавать, умолчала. Вдруг по моему виду или тону она догадается, что мой день прошел не совсем невинно?
Мое внешнее спокойствие никак не вязалось с тем, что творилось у меня в душе. Я все вспоминала нашу встречу с Джанфранческо: как мы оказались почти что раздеты, как целовались и ласкали друг дружку под ивами, как Джанфранческо признался, что думает о сексе со мной. Но сильнее всего мной овладело желание прочесть «Сад наслаждений».
Маму особо не заботило ни где я была, ни чем занималась. Она трудилась над очень сложным кружевом, где приходилось постоянно отсчитывать петли и умножать на двенадцать.
– Иди помоги дзии Мине, – отмахнулась она и продолжила считать себе под нос.
Долгие недели засухи, на смену которым пришел сильнейший ливень, превратили огород в грязное болото по щиколотку глубиной. Тетя разложила по дорожкам доски, чтобы ее клоги не завязли в жиже. Сейчас она выдергивала лук, пока тот не сгнил в мокрой земле.
– Ты где была? – спросила она.
– На речке, – ответила я.
– С этим Маркезини, чует мое сердце. – Тетка нахмурилась и неодобрительно цокнула языком. – Была бы у меня дочь, я б ей не позволила вертеть хвостом перед такими парнями.
– Дзиа Мина, мы просто на речку ходили. Он мой друг.
Тетя поджала губы и посмотрела мне в глаза.
– Друг? – ухмыльнулась она. – Это ты матери рассказывай, пускай и дальше верит твоим байкам! Только сама себя не обманывай, если чего-то ждешь от Маркезини.
– Это ты о чем?
– О том, что мужчины его круга не женятся на таких, как ты! – Она отвернулась и, бубня себе под нос что-то о Маркезини, оставила меня в огороде одну.
Я ужасно радовалась, что дзиа Мина не моя мама, и не придала ее осуждению особого значения. Мне показалось, что она просто-напросто никогда не влюблялась. Какая разница, почему тетя недолюбливает Маркезини, она просто не понимает, что мы с Джанфранческо чувствуем. Былые обиды и знатное происхождение тут ни при чем. Мы с ним твердо убеждены, что любим друг друга, а что может быть важнее?
В мечтах о том, чтобы прочесть «Сад наслаждений», я полночи не могла уснуть. На следующее утро я торопливо расправилась с делами, и стоило маме отпустить меня, как я уже спешила к «Кашине Маркезини».
– Мама уехала, – сказал Джанфранческо, заключая меня в объятья, – кроме нас, дома никого. Заходи, а то сейчас опять дождь начнется.
Не успел он впустить меня, как на крыльцо упали первые крупные капли. В доме пахло дождем и сыростью. Из неровной трещины на потолке в кухню сочилась вода, растекаясь по полу лужей. Кастрюля, которую подставили под течь, почти переполнилась.
– Крыша совсем прохудилась, – вздохнул Джанфранческо, обреченно взглянув на щель в потолке, – но денег на починку у нас нет. Я обожаю нашу виллу, но иногда думаю, что лучше бы мы жили в обычном доме.
Мы стали разглядывать щель, и немного погодя Джанфранческо сказал:
– Когда-нибудь я верну этот дом к жизни. Продолжу дело отца, который пытался восстановить его.
– А ферма как же?
– Я и там хочу все наладить, но не так, как отец. Он трудился наравне с простыми работниками, а это хоть и достойно уважения, однако, считай, свело его в могилу. Я получу образование, устроюсь на хорошо оплачиваемую работу, сперва найму управляющего и лишь потом возьму дело в свои руки. Потихоньку, шаг за шагом, отстрою все заново, но в долги, в отличие от отца, постараюсь не влезать.
Джанфранческо вышел из кухни, и я следом. Посреди овальной гостиной громоздилась гора мебели и коробок.
– Я тут собрал мебель, которая досталась нам от деда. Мы хотим ее продать, чтобы хватило денег на ремонт. Скоро антиквар приедет оценивать.
Возле резного серванта стоял огромный портрет Карло Маркезини. Красный сюртук местами потускнел, покрывшись разводами плесени. Маркезини по-прежнему смотрел на меня сверху вниз.
– Я наверху тоже кое-что разобрал, – сказал Джанфранческо, – дедовы покои привел в порядок. Пошли посмотрим.
Мы поднялись по величественной изогнутой лестнице. На втором этаже я еще не бывала. Синьора Маркезини ревностно защищала свое право на уединение и вообще не любила, когда мы сидели в доме. В плохую погоду она разрешала нам заниматься в гостиной, а еще нас пускали в библиотеку – правда, мне там не нравилось, потому что от книг противно пахло плесенью, мышами и гнилой кожей, и к тому же эта часть дома не прогревалась даже летом.
Хозяйские покои, хоть и слегка обшарпанные, поразили мое воображение: лепнина, золоченые карнизы, стены, выкрашенные синим всех возможных оттенков. Потолок украшала фреска с виноградной лозой. Роскошные фиолетовые гроздья выглядели настолько правдоподобно, что казалось, будто и впрямь свисали с потолка.
В центре комнаты стояла широкая кровать с шелковым балдахином. По ее резному деревянному изголовью шел узор – лебеди и арфы. Эта кровать была намного выше обычных кроватей, и с обеих сторон у нее имелись полированные ящички, чтобы было удобнее подниматься.
Сбросив обувь, Джанфранческо забрался на кровать и привалился к горе подушек. Я уселась рядом и оглядела комнату. Одинокий луч света, пробившись сквозь щель в ставнях, заиграл на позолоте.
– Ну что, почитаем? – Джанфранческо шаловливо вскинул брови и вытащил из-под подушек тоненькую книжку. Она была размером с открытку, запросто влезла бы в карман, и, судя по загнутым уголкам, потрепанной обложке и надорванному корешку, и правда успела побывать не в одном кармане. Это был «Сад наслаждений».
Я поудобнее устроилась на кровати и положила голову на грудь Джанфранческо. Он поднял книгу так, чтобы мы оба видели текст с иллюстрациями, и принялся читать.
Первые полдюжины страниц напоминали любой другой роман. Читал Джанфранческо с выражением и чувством. Мы познакомились с прекрасной графиней, ее хилым злобным мужем и красивым задумчивым садовником. Бестолковый граф пьянствовал и буянил. Графиня, покинув родных и не найдя друзей, влачила жалкое существование в своих роскошных владениях. Однажды, гуляя по саду совсем одна, она встретила садовника. Их охватило влечение, потянуло друг к другу, они стали жертвами запретной страсти и вожделения.
На восьмой странице разразилась настоящая вакханалия слов, за которыми стояли такие чувства и откровения, что у меня дыхание перехватило, а Джанфранческо начал запинаться и сбиваться.
Название книги – «Сад наслаждений» – намекало вовсе не на тот сад, где виделись тайком графиня и садовник. Тут я ошиблась: садом наслаждений графиня нарекла свое тело, а точнее, ту его часть, которую я привыкла называть «срамотой». Срам графине был неведом.
Я представляла себе графиню с ярко-алыми губами и пыталась вообразить, каково это, когда тебя целуют в такие сокровенные места, куда ее целовал садовник. И чем отчетливее я это представляла, тем сложнее мне становилось усидеть на месте.
В одном особенно длинном абзаце описывалось, как садовник раскрывает ее розовый бутон, – Джанфранческо пришлось растолковать мне, что скрывается за этим эвфемизмом. Каждый пассаж был полон намеков и иносказаний, но все равно завораживал. И все же, хотя мой разум сгорал от любопытства, а тело – от желания, я ни за что не отважилась бы повторить все те удовольствия, что описывались в книге.
«Сад наслаждений» – роман, а все романы – вымысел. Вдруг автор, по какой-то загадочной причине пожелавший остаться анонимным, все напридумывал? Здравый смысл одолевал сжигавшую меня страсть, а где-то на задворках сознания не утихал страх забеременеть.
Мы немного освоили науку поцелуев с языком. Я позволила Джанфранческо расстегнуть на мне платье и целовать мою грудь, но когда его руки скользнули вниз, на бедра, а губы явно наметили тропинку к моему саду наслаждений, я напряглась и резко вдохнула, выдав тем самым мою тревогу. Тогда Джанфранческо снова переключился на мою грудь, после чего на ней и сосредоточился. Неожиданно часы где-то в недрах дома пробили четыре.
На прощанье я, подавив в себе желание остаться, горячо поцеловала его, а затем вернулась в «Парадизо» ровно в тот час, когда полагалось, и старалась вести себя обыкновеннее некуда.
Глава 4
Когда я училась в выпускном классе, Джанфранческо был далеко: его приняли в Классический лицей в Кремоне. Считалось, что учиться в этом лицее трудней, чем в любом другом, кроме разве что Естественно-научного.
Чтобы Джанфранческо вспоминал обо мне во время разлуки, я сделала ему подарок – вышила платок с нашими инициалами, а в углу еще и герб Маркезини попыталась изобразить. Мама всегда настаивала, что узор нужно сперва прорисовать на бумаге, а лишь потом переносить на ткань, но я слишком торопилась, поэтому со всем старанием воспроизвела рисунок по памяти. Бывали у меня вышивки и получше, но я все равно подарила платок Джанфранческо.
– Спасибо, – поблагодарил он. – Чудесно получилось.
– Не знаю. Я как будто что-то упустила.
Он долго рассматривал герб, а потом сказал:
– Цапли немного на уток похожи. А ноги у них вывернуты не в ту сторону.
– В смысле?
– У цапель колени сгибаются не вперед, как у нас, а назад. А у твоих цапель – вперед.
Я огорчилась и попыталась забрать у Джанфранческо платок.
– Я тебе новый вышью, – сказала я. – Схожу на кладбище и перерисую там герб как следует.
Джанфранческо поцеловал меня в щеку и платок не отдал.
– Даже не думай. Мне он и так нравится. Буду его все время с собой носить. И вспоминать тебя, как только захочется высморкаться.
По будням я Джанфранческо не видела, а по субботам и воскресеньям времени у нас оставалось в обрез. Джанфранческо задавали огромное количество домашней работы, которая почти не давала нам встречаться даже на каникулах. Каждый предмет в Классическом лицее изучался намного подробнее, чем в других учебных заведениях, и наряду с основными дисциплинами здесь также проходили греческую и римскую историю, историю искусств, философию и латынь в невообразимых объемах.
Я сомневалась, пригодятся ли вообще все эти предметы Джанфранческо, если в будущем он собрался возрождать ферму при «Кашине Маркезини». Но когда я поделилась с ним своими опасениями, он сказал:
– Хорошее образование – основа для чего угодно. А в Классическом лицее оно самое лучшее.
– Ну да, для тех, кому нужны латынь, греческий и философия. Но чтобы коров разводить, они тебе ни к чему, да и фрукты выращивать они вряд ли помогут. Может, лучше в сельскохозяйственное училище поступить?
Джанфранческо покачал головой:
– Мать будет против.
Как бы там ни было, учеба Джанфранческо нравилась, и в лицее он встретил старых друзей по частной школе. А вот мой год прошел одиноко. Я завела несколько подружек, но не сказать, чтобы близких. Рита, считавшая, что я предала ее, подружившись с Джанфранческо, ясно дала понять, что в ее компании мне не рады.
Окончив школу и успешно сдав экзамены, я наконец получила возможность поступить в педагогическое училище.
Мама имела полное право потребовать, чтобы после выпуска из школы я, как большинство моих одноклассниц, пошла работать. Рита, например, устроилась в нашу деревенскую парикмахерскую. Однако мама всецело меня поддержала. Мне первой в семье предстояло получить образование, которое не ограничилось бы начальной или даже средней школой.
Весть о том, что меня приняли в училище, облетела деревню всего за несколько дней после того, как я получила письмо комиссии. Обычно маме было несвойственно сплетничать, но сейчас ее переполняла гордость, и она каждому встречному принималась рассказывать, что я собираюсь получить педагогическое образование. Отправившись в деревню по делам, я выслушала поздравления от мясника, секретарши мэра и других людей, с которыми прежде и не разговаривала ни разу.
В педагогическое училище принимали только девочек в возрасте четырнадцати или пятнадцати лет. Спустя четыре года – разумеется, хорошо сдав все ежегодные экзамены, – эти девочки выходили в жизнь уважаемыми молодыми женщинами, чей диплом позволял работать воспитательницами в детском саду или учительницами в начальной школе.
От студенток ожидали безупречной репутации – как в училище, так и за его пределами. Безнравственное поведение – общение с неподобающей компанией, крики, курение или прием пищи в общественных местах, сквернословие, плохая посещаемость занятий, воровство и драки – порой приводило к наказаниям или даже к исключению из училища, но это в крайних случаях.
К местному этикету я быстро привыкла. Перед каждой лекцией мы вставали возле парт и не садились, не дождавшись позволения. Если во время занятия в класс входил кто-то из учителей, нам полагалось встать и не садиться, пока с нами не поздороваются и не разрешат занять свои места. В коридорах и на лестницах мы ходили по правой стороне. Мы придерживали двери, пропуская учителей вперед. Непременно здоровались, прощались, говорили «пожалуйста» и «спасибо». Предлагали помощь всем, кто в ней нуждался, а иногда и тем, кто не нуждался – просто из вежливости. И никогда не повышали голос.
В стенах училища царил дух товарищества, хоть студентки и происходили из очень разных семей. Дочери врачей и государственных служащих сидели за одной партой с дочерьми зеленщиков, плотников и фермеров. Учитель – профессия, где все равны, а снобизму нет места. Нам не просто советовали выручать и поддерживать друг друга – от нас этого требовали. Мы представляли собой своего рода армию будущих учительниц, верных своему педагогическому призванию.
Такая атмосфера в училище возникла стараниями его удивительной директрисы, профессорессы Сольди, к которой мы относились с благоговейным ужасом. Не секрет, что во время войны она активно помогала Сопротивлению и выражала открытое несогласие с взглядами Муссолини, отводившего женщинам второстепенное место в обществе. Она протестовала против «Битвы за рождаемость», начатой с целью увеличить население Италии, и чудом избежала тюрьмы. Отказавшись присягать на верность фашистскому режиму, она даже на некоторое время лишилась возможности преподавать.
Когда в стране начали собирать металл на военные нужды, профессоресса Сольди велела снять со школьных ворот кованые украшения в виде фасций. Фасция – эмблема фашизма, давшая ему название, – представляла собой пучок розог с топором в середине и символизировала силу через единение.
Профессоресса Сольди поступила очень смело, убрав символику, которую считала опасной и отсталой, а властям ничего не оставалось, кроме как принять такое щедрое пожертвование: когда нация в опасности, от металла не отказываются. После войны ворота украсили обычным литьем.
В первый день в училище нас собрали в актовом зале. Профессоресса Сольди заняла место на сцене и строгим взглядом окинула нас, новичков.
– Добро пожаловать, – начала она. – Я хотела бы поздравить каждую из вас с выбором учебного заведения, а точнее, с выбором профессии. Сейчас, когда вы, юные девушки, стоите на пороге нового жизненного этапа, мне кажется важным напомнить, что вы находитесь здесь благодаря женщинам, чья борьба и лишения подарили вам возможность пройти этот путь. Многие из них принесли немалые жертвы. Некоторые даже отдали за это жизнь. Их вклад не должен быть забыт.
Мы сидели в полной тишине, словно зачарованные, вслушиваясь в ее слова.
– И тем не менее, – продолжала профессоресса Сольди, – выйдя из мрачной тени фашизма, мы пока не попали в сияющую Утопию. За многое еще предстоит побороться. У нас появилось право голоса, однако в правительстве по-прежнему нет ни одной женщины – разве что на местах. У нас есть право поступить в университет, но среди врачей, юристов и инженеров по-прежнему ничтожно мало женщин. Причина проста: мужчины полагают, что если мы физически слабее, то должны отставать от них и в умственном развитии. Они уверены, что у нас не хватит ни сил, ни храбрости удержаться у власти. Такое устаревшее, патриархальное отношение основано на лжи. С ложью необходимо бороться, но оружием против нее станут не кулаки, не грубая сила и произвол, а образование. – Последнее слово она особенно выделила. – Дать образование – это не просто выучить с детьми цифры, буквы или исторические факты. Образование сформирует их юные умы. Ваши ученики придут к вам похожими на пустые сосуды, и в вашей власти заполнить эту пустоту справедливыми и разумными идеями. Учитесь распоряжаться этой властью со всей мудростью.
Свою речь она завершила девизом училища: Virtus Scientiae Decus, «Нравственность – сестра мудрости».
В Италии 1950-х о феминизме почти не слышали. Простые люди знать не знали ни о каком освобождении женщин, а идея равенства полов только зарождалась. И все же нас не покидало ощущение, будто мы живем в эпоху перемен. Экономика переживала расцвет. Война закончилась. Никто не голодал. Уровень всеобщей грамотности рос. Технологии развивались с поразительной скоростью. В отличие от большинства наших матерей, у нас появилась возможность получить образование и обеспечивать себя самим. Ни один закон не требовал, чтобы мы всю жизнь стояли у плиты.
Мое решение поступить в педагогическое училище мало на чем основывалось, кроме желания маленькой девочки во всем подражать своей первой учительнице, и все же я радовалась, что сделала такой выбор, и была очень благодарна за такую возможность.
К концу первого курса я изменилась, и порой эти изменения приводили маму в замешательство. Например, когда я решила пойти на демонстрацию в Женский день, она здорово перепугалась. Я тогда вышла из дома вся в желтом, с веткой мимозы в волосах и плакатом из старой простыни под мышкой.
Лозунг у меня на плакате требовал равных прав при трудоустройстве и одинаковой зарплаты. При фашистском режиме женщинам отводили не более десяти процентов рабочих мест в общественном и частном секторе. Хотя эти квоты упразднили, многие отказывались брать на работу замужних женщин детородного возраста.
Уверенность в том, что, получив работу, женщина занимает место, по праву принадлежащее мужчине, было сложно поколебать, как и стремление платить мужчинам больше, чем женщинам, даже на одной и той же должности. Будь профессоресса Сольди мужчиной, ее жалованье выросло бы больше чем на треть. И когда на демонстрации она подняла именно мой плакат, радости моей не было предела.
Я погрузилась в учебу. Наряду с базовыми дисциплинами мы изучали психологию, развитие ребенка и юриспруденцию. Мне нравились все предметы, и я активно участвовала в студенческих дебатах. Нам прививали любовь к чтению, и книги мы обсуждали не только из обязательного списка литературы – все, что заставляло нас задуматься, только приветствовалось.
Впрочем, далеко не вся печатная продукция, которую мы потребляли, имела отношение к учебе. Студентки обожали дешевые любовные романы, отпускавшиеся в киосках за пятьдесят лир, и постоянно давали друг дружке их читать. Такие названия, как «Обреченные любить», «Жестокие страсти» и «Страждущие души», завораживали и пленяли нас.
Зачитывались мы и еженедельными журналами, где, помимо рекламы кухонной утвари и кремов для подтягивания груди, печатались увлекательные рассказы о любви, ревности и кознях. Больше всего я любила «Гранд Отель». Там истории рассказывали посредством картинок и фотографий, реплики героев помещали в специальные «пузыри», а мысли – в летающие над головой «облачка». Такие журналы освещали все до единого человеческие чувства.
Страницы, где читатели делились собственными проблемами, не только наставляли нас в делах сердечных, но и давали повод хорошенько развлечься. Эти истории мы читали вслух, обсуждали, сами предлагали решения. Мы смеялись и ужасались, узнавая о передрягах, в которые попадали читатели, чужое горе разжигало в нас странное любопытство.
Чаще всего попадались жалобы на парней, женихов и мужей. Неверность или подозрения в неверности всегда вызывали у нас самые горячие споры.
Такое бульварное чтиво профессоресса Сольди не одобряла и немедленно отнимала, если ловила кого-то с журналом в учебное время.
– Займите голову чем-нибудь получше этого! – говорила она и брезгливо, точно грязный носовой платок, выбрасывала очередной выпуск «Гранд Отеля» в мусорную корзину.
Но мы не унимались. Мы стремились стать сильными женщинами, современными и независимыми, но в то же время нам хотелось подражать героиням романов и завоевывать сердца мужчин. Мы страстно желали, чтобы нас обожали, и мечтали о любви и приключениях.
Но была одна тема, которая ни в коем случае не затрагивалась ни в книгах, ни в журналах, – тема секса.
Девушки должны были хранить невинность до первой брачной ночи. Но даже после свадьбы происходящее в спальне ни с кем не обсуждалось. От юных девушек ожидали целомудрия и воздержания, и большинство безропотно соглашалось. Чаще всего студентки, особенно представительницы среднего класса, относились к сексу с отвращением. Все старались сохранить безупречную репутацию. Ее, подобно девственности, теряли раз и навсегда.
Некоторые студентки точно встречались с парнями, другие утверждали, что якобы у них есть парень или воздыхатель. Разрешалось признаться, что вы целуетесь или держитесь за руки, но не больше. Нарушишь это негласное правило – и однокурсницы от тебя отвернутся. Одну девушку, намекнувшую, что ее парню позволено запускать руки ей под юбку, назвали шлюхой и навсегда заклеймили позором. От этого клейма она до конца учебы так и не избавилась, несмотря на все свое обаяние, чудесный голос и непревзойденное умение играть на флейте.
Разумеется, я рассказывала подружкам о Джанфранческо, но очень осторожно подбирая слова, чтобы никто не догадался, что я позволяю ему трогать мою грудь и вообще веду себя нескромно. Про «Сад наслаждений», ясное дело, я помалкивала. Этот роман мы с Джанфранческо то и дело перечитывали и не раз собирались познакомиться с описанными там наслаждениями, но я все не могла набраться храбрости. Джанфранческо легко мирился с моими страхами и уверял, что не потребует ничего такого, к чему я не буду готова. Однако по мере того, как приближался мой шестнадцатый день рождения, я чувствовала, что вот-вот решусь.