Вампир. Естественная история воскрешения
- -
- 100%
- +
С точки зрения общественного порядка «расправа» над вампирами, к чему столь страстно призывали жители, бесспорно имела смысл. «После проведения экспертизы местные цыгане отрезали вампирам головы, которые вскоре были сожжены вместе с телами». То, что местом проведения этого отвратительного обряда выбрали цыганскую общину, объясняется, с одной стороны, нежеланием привлекать к процедуре осквернения тел родственников покойных, подозреваемых в вампиризме, а с другой – профессиональными навыками: в подобных делах цыгане славились по всем Балканам39. «Пепел выбросили в реку Мораву. Тела же, подвергшиеся разложению, поместили обратно в соответствующие могилы»40. Ситуация наконец успокоилась. Можно было вздохнуть с облегчением. Теперь-то уж точно вампиры никого не побеспокоят, ведь умершие не могут воскреснуть дважды. Во всяком случае, без разрешения на то короля и чиновников.
История перемещается в Венгрию
Если бы кто-нибудь спросил, к примеру, голландца, где находится Медведжа, он бы наверняка ответил, что и понятия не имеет. В крайнем случае взял бы карту и пальцем правой руки пробежался по названиям восточноевропейских городов, а после поместил бы эту самую Медведжу наугад – где-нибудь между Балтийским и Черным морями. Так примерно и произошло. Все-таки Медведжа не была пупом земли, и почти никто за пределами ее окрестностей о ней не слышал.
Несколько веков назад дело осложнялось еще и тем, что варианты названия этого населенного пункта различались: например, Medveđa по-сербски или Mettwett по-немецки, да и на картах его обычно не обозначали, разве что на самых подробных. Стоит ли говорить о том, что ни одной карты самой Медведжи не было.
Так где же тогда этот богом забытый угол? Редакторам гаагского журнала Glaneur Historique, которым удалось заполучить копию столь заманчивого отчета Флюкингера, пришлось, вероятно, изрядно поломать голову, прежде чем опубликовать статью, которая сделала то, что не удалось предыдущим эпизодическим печатным заметкам, – положила начало оживленной европейской дискуссии о вампирах. Что тут сказать: тайна на тайне. В тех записях, пришедших издалека, к примеру, часто повторялось слово hajduk («гайдук»). Но сколько сотрудники редакции ни старались, они так и не смогли отыскать его ни в одном словаре. Тот же Арнольд Паоле именовался гайдуком и при этом описывался как «архивампир», видимо от греческого arché, что значит «главный». Гайдук Паоле, с которого и началась страшная эпидемия. Иначе говоря, «нулевой пациент», как, собственно, мы его и назвали прежде. Прочие люди, упомянутые в показаниях офицера, тоже звались гайдуками – живые ли, мертвые или даже живые и мертвые одновременно.
Напомним, что термин «гайдук», несмотря на некоторые смысловые оттенки, в целом обозначал славянина, в нашем случае – серба, обычно православного*, входившего в состав нерегулярных вооруженных формирований, которые, оказав сопротивление османам, теперь, в условиях мира, охраняли весьма размытые границы тех территорий, что оказались под властью Габсбургской монархии41.
Другими словами, гайдуки создали своего рода импровизированное местное ополчение: скорее это были вооруженные пастухи, которые, хотя и являлись звеном центральной власти, все же гарантировали относительную автономию в управлении общественным порядком в отдаленных провинциях42. Всего этого, однако, не знали в редакции гаагской газеты. Отсюда – и догадки, и поиски ответов, зачастую ошибочных, но прекрасных, как гениальные озарения.
В Венгрии, на границе с Румынией, в самом деле существовал округ с названием комитат Гайду (встречается и как комитат Хайду)43. Следует отметить, что такое внимание к этому локусу связано не с простым созвучием, а с тем, что за много веков до интересующих нас событий там поселилось немало гайдуков – что бы этот термин ни значил в то время (однако нет сомнений в том, что и они были вовлечены в воинскую службу)44. Разумеется, Венгерский регион не был вовлечен в события, описываемые Флюкингером. Но редакторы Glaneur Historique, знакомые, скорее всего, с сообщениями о нежити, бродившей по улицам Венгрии, должно быть, решили, что раз уж это земля гайдуков, то и само это слово обозначает геоэтнографическую принадлежность, а не профессиональное занятие45.
Именно из‑за такой смысловой путаницы действие перенеслось из Сербии в Венгрию. Эту страну, во всяком случае, не представляло труда отыскать на карте46. И вскоре Венгрия обрела ореол таинственности, сделалась для Европы фантастическим «иным миром», населенным душами мертвецов47. Или – что еще страшнее – их ожившими телами. Особенно большое количество этих домыслов и вымыслов сконцентрировалось на границах Трансильвании, которая со временем стала неотъемлемым местом действия литературных историй про вампиров48. Статью озаглавили, как и полагается, максимально заманчиво: «Научный взгляд на одно должным образом засвидетельствованное чудо». Именно на фразе «должным образом» в статье сделали акцент. Факт был налицо, и теперь оставалось только найти объяснения.
В одном из регионов Венгрии, известном на латыни как Oppida Heidonum, по ту сторону Тисы, в просторечии – Тейссы, а точнее, между этой рекой, протекающей по мирной территории Токая и Трансильванией, живут люди, известные как гайдуки. И эти люди верят, что некие мертвецы, которых они именуют вампирами, высасывают всю кровь у живых49.
Добро пожаловать в ад! Оба офицера, служивших в Медведже, – сначала Глазер, затем и Флюкингер – должно быть, и в самом деле отовсюду слышали навязчивое «Вампир! Вампир!». Так часто, что это слово прочно засело у них в голове – и оттого столь мучительно часто повторялось и в их отчетах, отправленных властям. Более того, в этих записях встречается даже глагол «вампиризировать» в возвратной форме, что значит самому обрести идентичность вампира путем определенных действий. Что-то сродни «обрусеть», «огерманиться», «офранцузиться»… И все же. Если вы еще не призрак, но, допустим, желаете им стать, никто ведь никогда не скажет, что вы можете «офантомиться». Или как-то так. А вот «вампиризироваться», оказывается, можно.
Тем не менее именно этим Глазер и Флюкингер, похоже, и занимались: на каждом шагу они вводили в оборот это странное слово «вампир». Справедливости ради стоит упомянуть, что оно и прежде изредка встречалось в отдельных незначительных заметках, но все же в официальном немецком языке еще не существовало. Также его не было ни во французском, ни в каком другом западноевропейском языке. Глазер, чей отчет, впрочем, был опубликован далеко не сразу, хотя бы попытался перевести его: «вампиры, или кровососы». Флюкингер уже и не старался подобрать немецкий аналог, принимая это слово как данность. Вот так два офицера представили вампира своему начальству и, как оказалось, целой Европе – без лишних объяснений, будто все и так должны знать, кто или что это такое.
Но нет, никто о нем не знал. И, возможно, именно тайна, загадка и составила мировую славу вампира, «чье имя, ранее неизвестное» приобрело такую популярность, что за мгновение зазвучало «в устах и ушах чуть ли не всех европейцев»50. То, что прежде это слово было не на слуху, давало людям понять: перед ними – не очередная обычная история о призраках. Все походило скорее на обнаружение нового вида оккультных сущностей со своим собственным именем. И никакое другое земное слово им не подходило. Более того, этих существ и вовсе не было прежде, иначе, ей-богу, люди о них хоть как-то да узнали бы. И запомнили бы такое сочетание звуков: «вам-пир». Потому именно новизна слова придавала неведомым сущностям онтологическую значимость и самостоятельность. Делала их реальными. Перед людьми, по сути, оказался пустой сундук, который предстояло заполнить всеми мыслимыми страхами XVIII века. В самом деле, представьте на минуту, что стало бы с отчетом Флюкингера, если бы для описания событий в Медведже он использовал слово «призрак». Можно не сомневаться, такое дело никогда бы не приняло широкого оборота. Да, где-то, вероятно, написали бы о «новом призраке», и в итоге именно его – призрака – мы бы все и получили, а Дракула просто пополнил бы ряды привидений и бродил бы по старинному замку, накрывшись простыней. Или бы его и вовсе никогда не было.
Но все случилось иначе. С появлением статьи в Glaneur Historique зажегся фитиль вампирской истории. «Эти факты несказанно всех удивили», – вскоре прокомментировал газетную заметку лютеранский дьякон Михаэль Ранфт. Новость о том, что иные мертвые способны возвращаться в наш мир, не давая покоя живым, разлетелась от одного журнала к другому, дополнилась подробностями, раскрасилась деталями и стала предметом мыслей и разговоров. «Где бы и кто бы ни встречался – будь то люди из высшего класса или из низшего – они говорили об этом. Даже дамы принялись обсуждать вампиров. На последней пасхальной ярмарке в Лейпциге нельзя было войти в книжную лавку, не увидев там что-то о кровососах»51. Шел 1732 год. «Год вампиров», как его назовут. Никто и никогда его не забудет.
Массимо Интровинье, автор обширного исследования на тему вампиризма, рассуждая о событиях в Медведже, говорит, что «они стали детонатором для взрыва европейского интереса к вампирам, особенно в Германии и Франции52. Остается только удивляться, почему все случилось именно в этот год, ведь подобные слухи ходили уже довольно давно. И за несколько первых десятилетий XVIII века свидетельств о вампирах собралось изрядное количество. Случай в Медведже, конечно, не был единичным. Но именно в тот год мертвые, казалось, восстав из могил, сговорились собраться вместе, чтобы забрать с собой живых. И ни праздник Рождества, ни радостное убранство домов не смущали восставших, чьи мертвые тела шли без оглядки и любой ценой готовы были добиться своего. Сначала они завоюют сельскую местность, а потом и города. И втянут в этот хаос перепуганную Европу эпохи Просвещения. Битва между мертвыми и живыми только начиналась.
Глава вторая. Злые ветра с юго-востока
Гуль
Грохот мира
Война закончилась. Три громких залпа – и по небу поползли облака дыма. Сразу же после грома орудий последовало грандиозное шествие тысяч солдат, колесниц и животных, среди которых были даже верблюды. Действо происходило 15 июня 1719 года в окрестностях Парачина. Глазер, которому суждено было стать Contagions-Medicus, австрийский граф Гуго фон Вирмонт и османский Ибрагим-паша переглянулись и поняли, что им удалось добиться успеха. Они оказались здесь проездом, направляясь кто в Стамбул, кто в Вену, и в руках они держали копию договора, тщательно согласованного в предыдущем году, а теперь и подписанного их государями. И в этом документе в полной мере проявилась неистовая мощь австрийцев: они расширяли свои владения за счет турок, по сути отбирая у них Темешварский банат и часть Славонии, которая к тому моменту уже принадлежала Венгерскому королевству. Также Австрии отходили некоторые территории Сирмии – центральной области современной Сербии, тонкая полоска Боснии и Олтения, то есть Нижняя Валахия. Вместо того чтобы присоединить эти территории к Венгерскому королевству, их передали под прямой контроль Вены и оставили в качестве защитного рубежа от по-прежнему грозной Османской империи1.
После заключения соглашения 1718 года, вошедшего в историю как Пассаровицкий мир (ныне место заключения договора зовется не Пассаровиц, а Пожаревац), австрийские чиновники, покинув имперские особняки столицы, отправились на юго-восток, в лачуги балканских деревень, где все еще царили таинственные традиции предков. Именно там привыкшие к европейскому лоску господа обнаружат, что, выиграв войну с живыми, теперь должны сражаться с мертвыми2.
Выходит, на самой границе с благоразумным цивилизованным миром, каким без тени сомнений считала себя Европа, могло случиться нечто невообразимое3. Впрочем, новизной эта история не отличалась: уже в Средние века люди верили, что «в самых отдаленных уголках мира нередко происходят невероятные события, будто на краю света природа чувствует себя свободнее и проявляет себя во всей полноте и изобретательности, – не то что рядом с нами, в центре»4. Это была эпоха «топографических чудес», по прекрасному выражению историков науки Лоррейн Дастон и Кэтрин Парк5. С тех пор прошло немало времени. За несколько столетий видоизменились и оформились новые представления о том, что можно считать значимым для познания и понимания процессов бытия, а что нет. Более того, особенно ярко разгорелась и страсть ко всему необычному, к «заявлениям, основанным не на какой-либо теории, но скорее на личном опыте»6. И вот от прославления естественных законов, которым полнились прежние научные и околонаучные труды, созданные в духе аристотелевской философии и ориентированные на поиски первопричин и первооснов, познавательный интерес человека сконцентрировался на тщательном изучении отдельных, на первый взгляд странных или малозначительных фактов. Отныне гораздо большее внимание привлекало исключение, чем правило. Целые статьи посвящались именно этим – единичным, выбивающимся из общей, понятной картины мира – случаям. Одна за другой выходили заметки в ставших популярными периодических изданиях. В борьбе за внимание читателей редакторы неустанно искали оригинальные сюжеты.
Именно в этом mare novum хлынувшей информации вампиризм в буквальном смысле создал новостной шторм, захвативший разные страны. Как и в наши дни, за успехом изданий стояли журналисты и редакторы. Все они, понятное дело, стремились стать первыми и выйти на широкую аудиторию, в отличие, скажем, от официальных органов научных академий, которые – даже когда их просили высказаться – старательно избегали публичности, возможно чувствуя некий подвох в этих приглашениях к общественным дискуссиям. Зато печатные издания наперебой выстраивались в очередь за каждой «научной» новинкой, особенно если та могла стать поводом для громкого обсуждения. Все это происходило в обновленном (а вернее было бы сказать – в новом) непринужденном и более организованном пространстве публичных дискуссий: его сформировали обычаи того времени, такие как, например, коллективное чтение газет в гостиных, табачных клубах или кофейнях7.
Можно сказать, то была «цивилизация беседы» с кругом читателей и любителей пересказывать прочитанное и услышанное на свой лад – свободно, без оглядок на научное мнение. В этих пространствах беседы и возник спрос на нечто небывалое, фантастическое, невероятное, и издательский рынок не преминул отреагировать на него8. Не важно, верили люди в вампиров или нет, – кровопийцы были постоянным предметом разговоров, а значит, можно было рассчитывать на высокие продажи изданий, в которых так или иначе упоминались эти странные существа.
Так на читателей нахлынула волна многочисленных газетных статей про вампиров. Сюда же стоит добавить и внушительные тома, пестрящие самыми неправдоподобными историями, которые фактически превратили то, что должно было стать теологическим трактатом – таким, к примеру, как «Трактат о <…> привидениях и вампирах в Венгрии, Богемии, Моравии и Силезии» французского бенедиктинца по имени Огюстен, или Дом Кальме, – в собрание рассказов в жанре хоррор9. Труд Кальме, кстати, выдержал огромное количество переизданий и переводов10.
Как известно, религиозная книга долгое время держала пальму первенства среди печатных изданий, и казалось, так будет вечно. Однако же церковные публикации по нашей теме, основанные на священной истории и вопросах теологии, не вызывали особенного интереса у читателей. Возможно, так было еще и потому, что теологи и духовенство оказались застигнуты врасплох поступавшими со всех сторон новостями про вампиров и не успели толком осмыслить информацию, а потому слова их звучали неуверенно, глухо, словно откуда-то из‑за тумана конфессиональных и доктринальных представлений. Вскоре и вовсе все церковные теории отошли на второй план, освободив место грандиозной сказке, увлекательной и пугающей. Где-то в глубине человеческого сознания уже зародилась готическая фантазия, которая через несколько десятилетий воплотится в таких текстах, как, например, «Замок Отранто» Хораса Уолпола.
Однако открывали вампириану не пространные сочинения, а газетные и журнальные статьи. Важно отметить, что этот впечатляющий массив публикаций в большинстве случаев оставался вне контроля политической власти, которая географически, понятное дело, была более ограничена, чем информация, не знавшая преград (вспомните хотя бы публикации в Священной Римской империи: зачастую одни и те же новости могли стать предметом радости для Берлина и поводом для беспокойства в Вене и наоборот). И потому, желая подавить противоречия, которые вспыхивали в прессе и в светских заведениях, где эта пресса активно обсуждалась, со временем власти стали преследовать неугодные публикации и принимать против них меры, в том числе законодательные.
Выходит, «заражение» страхом происходило через печатное слово и неустанно поддерживалось изданиями, большинство из которых несколько десятилетий назад еще не существовало. Например, журнал, впервые опубликовавший доклад Флюкингера, – Glaneur Historique – был основан только в 1731 году. А ведь именно под конец этого года и случилась история в Медведже, захватившая с головой, кажется, всю Европу. В том же году увидел свет нюрнбергский Commercium Litterarium – один из первых немецких медицинских еженедельников, выходивший, однако, на латыни. Жизнь этого журнала началась с публикации Глазера-старшего, отца Contagions-Medicus Глазера, и за 1732 год в еженедельнике появилось бесчисленное множество статей «на тему», породивших гротескное нагромождение гипотез и контргипотез11.
Новости о вампирах кочевали из одного издания в другое, создавая обширное информационное пространство из ложных фактов. А если же факты вдруг оказывались правдивыми, то подавались они таким особенным образом, что неизменно приводили к противоречивым выводам. Возможно, все это объясняется литературной природой подобных публикаций, обретших поистине континентальный масштаб. Иными словами, то были издания, которые вряд ли могли опираться на новую информацию, полученную «с полей», с места событий, и потому нарочито обращали свой интерес лишь на философское осмысление проблемы. Время так называемого «собственного мнения». Конечно, на определенном – своем уровне. Вся эта издательская суета проложила путь тому, что историк Ричард Сагг, занятным образом соединив слова «вампир» и «развлечение» (entertainment), назовет «вампотейнментом» (vampotainment)12.
Однако по ту сторону Ла-Манша к новостям про вампиров относились с некоторой настороженностью. Все же в Англии газетная культура была более широко распространена среди разных социальных слоев и публика хорошо представляла журналистские приемы. В 1726 году, за добрый десяток лет до событий в Медведже, в британской периодике уже прогремело дело Мэри Тофт. Англичанка обманула власти, врачей и журналистов, заявив, что родила крольчат. Впоследствии обман был раскрыт. И потому британцы, зная, как работает мощный публицистический инструмент формирования и распространения новостей и информации, как легко, в сущности, создавать чудовищ из воздуха, решили сначала обратиться к фактам. Все же в проверке данных и прагматичном взгляде на ситуацию британцы всегда были сильны. Недаром у них существует такое понятие, как культура факта – culture of fact13. И, ознакомившись с историей возвращения Арнольда Паоле и его восставших из могил товарищей, британские издатели предупредили своих коллег на континенте: «Мы с большим подозрением относимся ко всем этим чудесам и свидетельствам о них, и мы предполагаем, что [все это] со временем будет выглядеть так же глупо и нелепо, как в Англии – свидетельства в пользу нашей „женщины с кроликами“»14. Тот, кто не подает плохих примеров, обычно дает хорошие советы. Только большинство из них остаются без внимания.
Так называемые люди культуры создавали в текстах собственные миры, придумывали этнографические qui pro quo, однако же, высмеивая прочие мнения, они превращали свое время в эпоху убежденных скептиков, которые сомневались и во лжи, и в правде, и во всех – даже нашумевших – событиях15. Тому, кто пытается рациональным образом, не искажая исходных данных, объяснить несуществующий феномен – будь то возвращение мертвеца или рождение кроликов у женщины, – придется исказить свои методы рассуждения. Такой смельчак отправляется нести свет, а возвращается – с ног до головы – окутанный серой тенью.
Во всем виноваты османы
Дрожь по позвоночнику пробегала у тех, кто читал о полчищах вампиров, готовых идти против течения Дуная. Люди хотели знать больше, и потому страстный интерес различных изданий к теме вампиризма лишь возрастал: раскручивая страхи, нагоняя туман ужаса на земли, где, как предполагалось, обитали вампиры, представители газетного и книжного миров укрепляли свои позиции на печатном рынке, который становился все более перспективным и конкурентным. В любом случае нельзя недооценивать тот заряд негативного символизма, каким для Вены, а вслед за австрийской столицей и для всей Западной Европы, обладали эти загадочные юго-восточные территории. «Границы – явление неоднозначное, какими бы четкими они ни выглядели на карте. Для путешественника, который их пересекает, пограничная линия оказывается размытой, и различия между соседними странами обретают множество плавно перетекающих друг в друга оттенков, геологических, политических, экономических и культурных. Государственные власти часто пытались отгородиться от соседей, но в местах пересечения границы путешественники все равно оказываются в переходных зонах»*. Человек выходит из одного мира и попадает в другой, а между этими двумя пространствами – «нечто подобное лимбу»16.
Неудивительно, что в таких местах происходили странные события, связанные с этническими группами, которые западные европейцы – эти новые хозяева в чужих домах – со свойственным им снобизмом считали менее развитыми и даже дикими. А возможно, думая об этих территориях, те же жители Вены представляли себе темный тысячелетний уклад восточного мира с его оккультными и угрожающими силами природы17. Эти народы, обитающие на границах империи, воспринимались как некая промежуточная ступень между австрийцами – шире – западными европейцами – и турками. Между цивилизацией и варварством. Между религией спасения – римским католицизмом – и религией погибели – исламом. И меж теми двумя мирами звенело колоколами, сияло иконами архаичное пестрое православие18.
В общем-то австрийцы ничего нового не придумали. За столетие до событий в Медведже брат Керубино да Валлебона, супрефект миссий в Албании, уже докладывал в Конгрегацию пропаганды веры о странных обычаях, которые, по его мнению, местные заимствовали у турок:
Не единожды… они повторяли, что мертвые едят живых, и… тогда они выкапывали мертвецов из могил – по десять за раз – вонзали в них мечи, отрезали им головы и клали эти головы им между ног, вырывали и сжигали их сердца… Именно это и случилось в четырех местах в нынешнем году – без всякого страха пред Богом, без порицания. И такой величайшей жестокости они научились у турок19.
Так писал Керубино из Албании, ужасаясь, что ему еще долго придется иметь дело с турками. Но даже и более северные территории, послужившие местом действия драмы «Возвращение Арнольда Паоле», хотя и были теперь завоеваны Габсбургской монархией и являлись отныне ее частью, все еще воспринимались как земли, находящиеся под влиянием «османского демона». Край бездны. Или даже сам ад. Поэтому австрийцы и опасались, что именно из этих приграничных территорий и появится враг: затаится сначала в том неведомом пространстве «среди миров», а затем, окрепнув, пойдет в атаку. Осадит Вену. И обессиленный город окончательно перейдет в руки османов. Или к проклятым вампирам – порождению того хаоса, что воцарился среди нехристей и извратил отношения между жизнью и смертью. Ведь, по слухам, да еще подтвержденным газетными статьями, эти жуткие покойники во плоти ели, пили и даже предавались телесным наслаждениям, которые могли длиться десятки лет20. И потому испуганные крики пред лицом восставших из могил не сильно отличались бы от крика «Спасайтесь! Турки идут!».
На границах усилили патрулирование. Военные вглядывались в горизонт, представляя, как в далекой «Татарской пустыне» (где бы она ни была) враги – живые или мертвые – «затаились в кустах, в расщелинах скал, неподвижные и немые, стиснули зубы и ждут темноты, чтобы напасть»21. Сомнений не было: рано или поздно они это сделают. Но придут на земли австрийцев не яростные войска – нет, то нагрянет ветер, несущий эпидемию, какую-то страшную болезнь, которая есть только там – в том темном пограничье22. И зло не заставило себя ждать. Оно проявилось в Медведже. Впрочем, события там, казалось, не были связаны с демонологией: в конце концов, все случившееся засвидетельствовали и следователи, и хирурги – серьезные люди с чинами и звездами на погонах.