Под флагом цвета крови и свободы

– Дружище, ну как ты тут? – громким шепотом спросил Эндрю, трогая его за плечо. Смит мысленно сосчитал до трех и, протирая ладонью глаза, спросил с деланным зевком:

– Долго я спал?

– Часов пять, не меньше, – пожал тот плечами со своим обычным бодрым видом. Присев на край кровати, он бесцеремонно развернул лицо Смита за подбородок: – Ну-ка, как себя чувствуешь? Голова уже прошла?

– Да, вроде полегчало, – солгал Том, с трудом вынуждая себя смотреть в его некрасивые, серо-водянистые, но невыносимо честные глаза. Эндрю ухмыльнулся, заметно расслабившись:

– Вот и отлично! Тогда выдвигаемся.

Как выяснилось уже на судне спустя еще почти час, раньше вечера их никто и не ожидал; боцман, осмотрев доставленные канатные бухты, коротко покивал и тотчас отправил их смолить корпус вместе с остальными. Работа эта была не из легких, однако отлынивать от нее по матросским меркам считалось неправильным: дурно просмоленный корпус легко мог аукнуться сильнейшей течью после или, что еще хуже, во время шторма – и потому отвратительно пахнущим черным варом покрывали буквально каждую доску. Вахта Томаса начиналась с восьми вечера и длилась до полуночи, однако в порту это обычно означало, что матросы ложились спать между десятью и одиннадцатью вечера, чтобы подняться с восходом солнца и заранее растопить смолу для дневных работ. Поэтому ближе к полуночи никто не остановил Смита, когда он потихоньку выбрался из трюма – он и прежде порой, страдая от головной боли и приступов бессонницы, не всегда снимавшихся лекарствами, уходил на верхнюю палубу; так что если кто-то и видел его, то едва ли придал этому большое значение. Спустить на воду шлюпку было уже сложнее, но необходимые запасы еды и пресной воды, украденные на камбузе, Томас заготовил еще вечером, до начала вахты, а справляться в одиночку со шлюп-балкой и найтовочным канатом он умел – просто это было несколько дольше и тяжелее, нежели вдвоем с кем-нибудь. Судьба благоволила Томасу: как ни дрожали у него руки от волнения, как ни скользили ноги по мокрой поверхности планшира, как ни погружалось с казавшимся ему неимоверно громким всплеском в воду весло – никто из товарищей по команде не заметил его и не поднял тревогу.

Бывшие пленники ждали на мысе: сперва Смит различил лишь фигуру пирата, стоявшего у самой кроки воды и напряженно озиравшегося по сторонам, но, присмотревшись и внутренне холодея от ужаса, сумел-таки отыскать и Фрэнсис – та, закутанная едва ли не с головой в какие-то обрывки ткани, сидела на земле, сгорбившись и покачиваясь из стороны в сторону. Выглядела она плохо – чуть живая, оказавшаяся вне стен подвала удивительно маленькой, едва ли по плечо своему спутнику, и неимоверно худая; но при виде Томаса, причалившего к берегу и выбиравшегося из шлюпки, лицо ее озарилось слабой улыбкой:

– Ты! Все-таки ты пришел!..

– Я же обещал, – не в силах смотреть, как она дрожит от прохладного ночного ветра, Смит на ходу стянул с себя камзол и накинул ей на плечи. – Теперь слушайте внимательно! В шлюпке запасы еды и воды – их вам должно хватить на всю дорогу. Отправляйтесь на остров Меланетто – знаешь, где это? – обратился он в мужчине, однако кивнули сразу двое, и Томас усмехнулся: – Отлично. Ты, – теперь он смотрел только на пирата, – ты разыщи капитана Джона Рэдфорда и скажи ему, чтобы собирал своих людей, шел к Тортуге и предупредил остальных капитанов – пусть делают то же самое! Скажи, что раз Джеймс Рочестер так жаждал избавиться от капитана Морено, узнавшего о нем лишнего, значит, есть человек, способный шантажировать его этой информацией и страстно ненавидящий пиратов. Скажи – время еще есть, но его немного, и нельзя бездействовать, не то на вашу столицу обрушится буря, которую ей не пережить!

– Так ты не пойдешь с нами? – глухо спросил тот, и Фрэнсис, все еще дрожа, протянула темневшую прогалинами кое-как перевязанных ран руку к Тому, хватаясь – уже привычно – за его плечо. Смит покачал головой:

– Я останусь здесь. Узнаю как можно больше о неприятеле и сам доберусь до Тортуги.

Пират, спасшийся с его помощью из темницы, оказался человеком смышленым и, что важно, исполнительным: ни секунды не усомнившись в словах Томаса, он коротко кивнул и метнулся к шлюпке – проверять припасы и сталкивать ее обратно в воду. Смит обнял Фрэнсис за плечи и повел следом. Та со всхлипами втягивала холодный воздух, на выдохе шепча:

– Я не понимаю… Не понимаю, что происходит. Кто ты такой? Откуда я тебя знаю? Пожалуйста… Пожалуйста, пойдем с нами… мне так страшно, что ты умрешь…

– Не думай об этом, – поддерживая ее и помогая забраться в шлюпку, улыбнулся Том – уродливое лицо его, испещренное множеством шрамов, против воли кривилось в самой искренней, неподдельной улыбке. – Достаточно того, что я знаю тебя… девочка, которая когда-то сумела меня обхитрить… и которую я полюбил за это…

В шлюпке воцарилась мертвая тишина: мужчина-пират уже взялся за весла, а Фрэнсис сидела молча, бледная, с огромными глазами, остановившимися на Томе с выражением, какого он никогда прежде не видел – и, чувствуя, что пройдет еще секунда – и он не выдержит, не сможет уже уйти, Смит уперся обеими руками в транцевую доску шлюпки, с силой толкнув ее навстречу морю:

– Держитесь! Удачи вам!..

И неживая, беспомощно-отчаянная тишина разорвалась между ними наконец, когда Фрэнсис, ярко освещенная лунным светом, вскочила в шлюпке, метнулась на корму, обеими руками схватившись за планшир – ее спутник тотчас бросился следом за ней, не дав спрыгнуть за борт – и крикнула не слишком громко даже, чего ей не позволило бы надорванное в рочестеровском застенке горло, но с неистовым, безумным, ликующим узнаванием, от которого у ее спасителя невольно дрогнуло и зашлось в судорожно-быстром ритме сердце:

– Антонио!..

…Он долго стоял еще на том берегу – пока шлюпка окончательно не скрылась из виду – хотя знал уже точно и наверняка, что еще свидится с обоими спасенными им пленниками. Глубоко вдохнув всей грудью, тот, кто раньше звался Томасом Смитом, развернулся и пошел по песчаной косе вдоль берега, утопая сапогами в тяжелом мокром песке: нужно было вернуться на корабль до того, как кто-то заметит его отсутствие.

***

К чести Эрнесты, нужно было сказать, что с неожиданным и страшным ударом судьбы она справилась молниеносно: прошло всего несколько секунд, прежде чем над палубой «Попутного ветра» уже раздался заполошный звон рынды – людям, хоть раз вскакивавшим с коек в трюме по подобной тревоге, он сразу же сказал бы, что произошло нечто ужасное.

– Зови Джека, сию секунду! – обернув к Генри безумное, с горящими глазами лицо, крикнула не своим голосом Эрнеста, но это уже не требовалось: капитан, на ходу натягивавший рубаху, был уже на палубе. Из трюма, подобно муравьям, снующим внутри вдруг разрушенного муравейника, вовсю выбирались матросы. Практически одновременно с этим тревогу подняли и на «Морском льве»: повернув голову, Эрнеста смогла разглядеть среди толпы пиратов фигуру Эдварда. Бледный и решительный, он сухим, отрывистым и громким голосом говорил что-то всем, кто стоял вокруг; по его слову большинство людей, видимо, канониров, сразу же снова бросилось вниз, готовить пушки, остальных – тех, на кого ложилась работа с такелажем – Эдвард оставил под непосредственным началом Макферсона. Моргана девушка заметила не сразу: почему-то ей показалось, что тот должен быть где-то на квартердеке – но рулевой оказался на своем законном месте, у штурвала, с неожиданной исполнительностью выслушивая приказы старшего канонира.

Эрнеста превосходно знала возможности «Морского льва»: достаточно маневренный для своего типа, со значительным запасом пушек и приличной скоростью при подходящем ветре, он был залогом победы в бою с менее крупными судами и мог бы даже соперничать с одним или двумя гигантами, направлявшимися ему навстречу. Однако в схватке сразу с восемью он был обречен, и такой человек, как Эдвард Дойли, не мог не понимать этого, и Морено с ужасом думала о причинах, сподвигших его на подобное самоубийственное сумасшествие.

– Разворачиваемся! Уходим, пока ветер позволяет, – распоряжался громко с капитанского мостика Рэдфорд, но Морено почти не слышала его: она видела, как надвигаются широким полукругом вражеские галеоны, так что между ними и «Попутным ветром» единственным рубежом оставался «Морской лев», под командованием Эдварда Дойли готовившийся дать свой, несомненно, последний бой, прикрывая их отступление…

За годы, проведенные как в море, так и на суше, Эрнесте Морено довелось много увидеть и пережить: ее сердце успело стать крепче стали и холоднее льда, когда требовалось, и казалось, что ничто уже не сможет изменить этого. Но теперь, глядя издалека на чужого и чуждого ей человека, сына далекой северной страны, всегда тяготившегося тем, что для нее было привычно и естественно – человека, не раз честно признававшегося ей в своей неприязни к пиратам, собственноручно казнившего множество их и признававшегося в полуобморочном бреду в любви к другой женщине – человека, ставшего ее спасителем, ее помощником, старшим канониром, без колебаний взявшим на себя в эту нелегкую минуту командование целым кораблем – глядя на него, Эрнеста чувствовала, как в ее всегда ясных глазах закипают беспомощные и яростные слезы, а в душе поднимается волна гнева на эту несправедливость.

– Мэм, скорее, Джек вас зовет! – схватив ее за рукав, крикнул Генри – и именно в эту самую секунду первый вражеский галеон дал залп. «Морской лев» окутало пороховым дымом, послышался грохот ломаемых снастей и крики раненых, но ответный огонь с правого борта последовал практически сразу. Едва ли он достиг своей цели – орудия испанцев были крупнее калибром и, следовательно, дальнобойнее: атака вражеского галеона не захлебнулась, и он продолжал методично расстреливать противника. Всего через минуту к нему должен был подключиться еще один, а дальше – и остальные по очереди. Морено, задыхаясь от слез, смахнула с плеча руку продолжавшего что-то говорить юноши и бросилась к капитанскому мостику. Джек, бледный и заметно растерянный, оказался за штурвалом:

– Эрнеста, вот ты где! Сейчас больше не отходи от меня. Нам нужно…

– Мы не можем их там бросить, – глухим, изменившимся голосом проговорила Эрнеста, глядя на него с каким-то страшным выражением. Джек всем корпусом повернулся к ней – лицо его просветлело, но сразу же стало абсолютно пораженным:

– Но как же тогда…

– Мэм, у нас нет времени, нужно уходить, – пробовал вмешаться Генри, однако Рэдфорд посмотрел и на него совершенно дико, а Эрнеста лишь повторила хрипло, громко:

– Мы не можем бросить на верную смерть половину команды!

– Согласен, – вдруг отрывисто выдохнул Джек, глядя мимо нее на охваченный огнем и пороховым дымом корабль. Морено тотчас метнулась на квартердек, а сам капитан, глухо прорычав что-то ругательное, крепче вцепился в неподатливое колесо штурвала.

«Морской лев» продолжал отстреливаться – ближайшие два галеона были уже не более чем в двухстах ярдах – однако кое-как «Попутный ветер» смог вклиниться между ними под углом в сорок пять градусов, не рискуя получить пробоину левым бортом от своих же.

– Пушки готовы, Айк? По моей команде! – рычал, не выпуская из рук штурвала, Рэдфорд, как никогда свирепый и решительный – в такие-то редкие моменты и становилось совершенно понятно, почему он, а не кто-либо иной, стал капитаном «Попутного ветра». С опердека, на ходу вмешиваясь в бой, дружно прогрохотали два носовых орудия – один из галеонов захлебнулся ответным огнем, второй начал разворачиваться боком к новому противнику. На «Морском льве» закричали, когда обычно предназначенные для абордажа доски, лестницы и крючья с веревками начали перебрасываться с корабля-спасителя.

– Ну же, ребята, давайте! Перебирайтесь на борт, быстро, быстро! – перекрывая, насколько хватало сил ее звонкого голоса, грохот пушек, закричала Эрнеста; ловко пробежав по одной из досок и сразу же поддержав под локоть кого-то из матросов – тот, шатаясь, хватался руками за живот, из которого торчал окровавленный обломок деревянной доски. – Вот так! Все, все живы останемся!.. Ну, мои хорошие, давайте же скорее!

Канониры покидали борт медленнее и неохотнее остальных матросов – некоторых ей под шквальным огнем приходилось тащить прочь чуть ли не силой. Про себя Эрнеста могла понять их: при мысли о том, что придется бросить судно, последнюю ниточку, связывавшую ее с прежней командой, ей становилось тошно и больно; но непрекращающаяся канонада отлично помогала справляться с подобными мыслями. Морено, воспитанная в пиратской семье, с детства помнила, что команда заключается не в судне и не в имени капитана, а в людях, ее составляющих – и привыкла в таких ситуациях думать прежде всего о них.

Эдварда она долго не могла найти: тот сам выбрался непонятно откуда, таща на себе сразу двоих, и девушка с готовностью бросилась подставить плечо тому из них, кто еще в состоянии был идти сам. Кровавые лохмотья, в которые превратился его рукав, она словно и не заметила:

– Ну, ну, милый, давай! Совсем чуть-чуть осталось…

– Рука… Что с рукой, а? Она там есть вообще, я… что… – шатаясь, тот силился повернуть голову, что не получалось из-за обломка фальшборта, торчавшего из плеча чуть выше раны – он, видимо, каким-то образом перекрыл разорванные сосуды, не дав открыться кровотечению. Эдвард, сам с разбитой головой, толкнул его вперед, одновременно взваливая второго раненого себе на спину:

– Есть, есть она, говорю тебе! Шагай быстрее… – со страшным свистом, безошибочно угадываемым любым, кто хоть раз его слышал, над ними просвистело ядро, послышался хруст дерева, и воздух вокруг превратился в тучу щепок – видимо, задело мачту. Эрнеста в последнюю секунду вытолкнула своего раненого на доску, где его уже подхватили остальные, а ее саму сразу же повалил на палубу Эдвард, закрыв собой.

– Черт… Черт, черт, черт! – едва глотнув воздуху, выругалась она, переворачиваясь на бок и пытаясь поднять своему спасителю голову – того порядочно оглушило ударом, но серьезных ран вроде не было. Кое-как вытерев стекавшую из его ушей и носа кровь и приведя в чувство парой несильных, больше от испуга данных затрещин, Морено потянула Эдварда за собой:

– Ну же, мистер Дойли, давайте! Я вас не дотащу, пожалуйста… – новый залп заставил ее вскрикнуть и зажмуриться, зато Эдвард немного пришел в себя, зашевелился и вновь потянулся к раненому матросу – но тот лежал уже неподвижно, глядя в небо пустым остекленевшим глазом – всего одним, потому что из второго торчала огромная, в мужскую ладонь шириной, деревянная щепка.

– Идемте, мистер Дойли, – глухо вымолвила за его спиной Эрнеста, без ужаса и отвращения, а лишь с затравленным отчаянием глядя на изуродованное лицо покойника.

Вся палуба была устлана трупами – и утыканными самыми разнообразными деревянными обломками, и разорванными буквально в клочья, и размозженными пушечными ядрами. Под ногами хлюпало, над головой оглушительно грохотало, но Морено крепко держала его за плечи, не давая упасть и сама хватаясь за Эдварда, когда раздавался очередной взрыв. На «Морском льве» все еще оставалось слишком много народу, и матросы толпились на корме и правом борту: кто-то прыгал в воду, пытаясь вплавь добраться до продолжавшего отстреливаться «Попутного ветра», остальные же рвались к доскам, веревкам и лестницам – своей последней надежде покинуть погибающий корабль.

– Вон он, – упавшим голосом проговорила вдруг Эрнеста; Дойли обернулся и тоже увидел ближайший к ним вражеский галеон. Чудовищных размеров гигант, чей борт возвышался над «Морским львом» на добрых семь футов, был уже совсем близко, нацелившись пушками точно на толпившихся на корме матросов. Эдвард похолодел, но вместе с тем почувствовал, как отступает перед лицом почти неизбежной смерти страх; взглянув на бледное, перепачканное сажей и кровью, но решительное лицо Эрнесты, он понял, что не один.

– Ну, же, ребята, не бойтесь! – силясь перекричать разом все полные ужаса и боли крики и грохот орудий, бросился он к доскам, вытаскивая на них всех, кто в состоянии был идти, а им на руки вручая тех, кому это было уже не под силу. – Капитан Рэдфорд не уйдет без вас, слышите? Скорее поднимайтесь, помогите друг другу! Давайте, давайте быстрее, ну же!..

– Мистер Макферсон, лезьте скорее!.. – разбирал он вдалеке не утративший своей бодрой уверенности даже в эту минуту голос Эрнесты. – А ты чего робеешь? Забирайся, я подхвачу… Эй, эй, помогите ему там, скорее! Да, да, поднимайся… вот черт, держите парня, он сам не дойдет!.. Ничего, дружище, вот выберемся отсюда, Халуэлл тебя заштопает – только шрамы и останутся, будет чем перед девками хвастаться… По двое залезаем, по трое, живее, ребята!..

Эдвард не чувствовал онемевших рук, которыми направлял тех, кто боялся идти, удерживал излишне нетерпеливых, поддерживал раненых – все слилось в одно безумное ожидание, когда гигантский галеон, зарядив опустевшие орудия, вновь откроет огонь, и единственную мысль: спасти как можно больше! Спасти их – хоть и разбойников, преступников, по которым виселица плачет – но матросов, отданных под командование ему, офицеру, доверяющих ему и лишь от него ожидающих спасения…

– Мистер Морган! – внезапно выкрикнула Эрнеста, подняв голову: рулевой, ее старый и всем известный враг, волоча простреленную ногу и хватаясь за все на своем пути, что могло служить хоть какой-то опорой, медленно тащился по палубе вдоль фальшборта. Со своего места Дойли никак не мог помочь ему и сперва был уверен, что Морено, находившаяся не в самой гуще толпы, также не станет этого делать; но она бросилась навстречу тому без малейших колебаний, так, как если бы ранен был капитан Рэдфорд или сам Дойли.

– Мистер Морган, держитесь! – мгновенно перебрасывая его руку себе через плечо и практически сгибаясь под тяжестью здоровенного рулевого, крикнула она. Тот, содрогнувшись от резкого движения и выплюнув крупный шматок крови изо рта, прохрипел:

– Не дойду. Какого черта ты выперлась…

– Еще как дойдете, слышите? Потом все вместе над этим посмеемся! – оскалившись разбитыми губами, азартно перебила его Морено. Морган раскатисто захохотал, тут же зайдясь кровавым кашлем:

– По… сме… смеемся разве что в аду!..

– Вот еще! – яростно тряхнула спутавшимися волосами Эрнеста. – Вам что, больше всех туда надо? Нам здесь рулевой нужен! Эй, эй, парень!.. – заметив среди обломков еще одного раненого, наклонилась она к нему: – Эй, идти можешь? – У того из ушей текла кровь, и он мотал головой, по видимости, ничего не слыша, но, увидев знакомое лицо «мисс штурман», протянул к ней руки с по-детски радостным выражением. Морено, извернувшись, сумела помочь и ему подняться на ноги, не уронив при этом всем телом навалившегося на нее рулевого:

– Вот так! А теперь идем все вместе… – они уже добрались до кормы, и к ним подбежали другие матросы, приняв оглушенного товарища на руки. Морган тяжело привалился к фальшборту, переводя дыхание, а Эрнеста, впервые за все время позволив себе секунду слабости, уронила руки на планшир и глянула на рулевого с чуть заметной, незлой усмешкой:

– Все в порядке?

Тот оскалил окрашенные кровью зубы и уже собирался, вероятно, сказать что-то, как обычно, резкое; но внезапно он застыл на месте, и темные глаза его остановились на лице Эрнесты с выражением, какого она никогда прежде у него не видела:

– Мистер Морган, вы…

А в следующую секунду – еще прежде, чем ветер донес до нее предостерегающий крик Эдварда – рулевой, резко качнувшись вперед, с силой отбросил ее куда-то в сторону; сразу же за тем послышался оглушительный треск дерева. Удачно пущенное испанцами ядро перерубило бизань-мачту: корабль угрожающе накренился, что Эрнеста мгновенно почувствовала, хотя ее саму с головой накрыло парусом с одной из сорвавшихся снастей – чудо, что не деревянной частью. Задыхаясь от жгучей боли в груди, исцарапанными щепой в кровь руками, девушка с трудом сорвала с пояса складной нож и принялась кромсать парусину у себя над головой. Солнце, замелькавшее в получившейся прорези, и лица оказавшихся внезапно совсем рядом людей показались благословением Божьим.

– Эрнеста! Эрнеста, ты цела?!.. – тряся ее за плечи, почему-то кричал бледный, окровавленный Эдвард, но Морено могла лишь, задыхаясь, мотать головой: боли она почти не чувствовала, однако сказать об этом своим голосом у нее никак не выходило. из-за плеча Дойли она видела то, во что превратился в последнюю секунду вытолкнувший ее из-под падающих обломков мачты рулевой Морган: уцелевшая, но совершенно обмякшая верхняя часть тела, раздробленное месиво вместо бедер и какие-то рваные куски мяса ниже колен, которые прямо наживую кромсали матросы, пытаясь вытащить его из-под завала.

– Он… Он жив?.. – с трудом заставляя язык говорить знакомые слова, спросила она – Эдвард не понял, и Эрнеста повторила, помогая себе жестами; тот обернулся, стиснув зубы, подхватил ее на руки, вручил одному из матросов и хрипло крикнул:

– Скорее перебирайтесь на «Попутный ветер»! Мистер Морган, вы как? Поднимайте его, уходим, быстро!.. – Морено все еще плохо понимала, что происходит вокруг – то ли от удара, то ли просто еще не до конца осознав, кто именно спас ее минуту назад – но прежде чем ее, передавая из рук в руки с удивительной осторожностью, перенесли с борта на борт, она успела заметить налитые кровью, безумные от боли, но совершенно живые глаза рулевого Моргана.

– …они нас окружат, а нам даже некуда будет идти! Потеряем ветер, и тогда… – с трудом вырываясь из плена этого страшного чувства, смогла она разобрать в общем шуме голос старого Макферсона и, обнаружив, что лежит на палубе, приподнялась на локтях, чтобы посмотреть в том направлении. В глаза ей бросилось лицо Рэдфорда, сосредоточенное и бледное, как всегда в минуту смертельной опасности – и внутренним чутьем штурмана сразу поняв все без объяснений, Эрнеста позвала:

– Джек! Джек, ты доверяешь мне?

Тот обернулся к ней – молча, без единого слова. Оно и не требовалось: не только они оба, но и все члены команды с самого начала схватки понимали, что положение безвыходно. И лишь с каким-то упорством, не позволяющим ни одному настоящему пирату сдаться без боя, продав свою жизнь дешево, Эрнеста проговорила, зная, что все вокруг чувствуют то же самое:

– Поворачивай. Идем к скалам, что по левому борту. Там есть ущелье – быть может, еще перехитрим их, а если нет – терять нам в любом случае уже нечего…

Глава XXV. Ультиматум

Близилось к вечеру, однако на «Попутном ветре» не спал никто, кроме тяжелораненых, которым удавалось забыться в горячечном бреду. Порядок вахт был забыт: работали все, у кого имелись силы. Из трюма, где помещался значительно расширенный доктором Халуэллом лазарет, то и дело выносили тела, тут же зашиваемые в парусину и с короткой молитвой отправлявшиеся за борт. Все находились в состоянии, назвать которое мрачным и напряженным означало не сказать ничего; Эдвард, передававший распоряжения капитана вместо совершенно на это не способного Макферсона – тот не выходил из трюма, где лежали Морган и любимец старого боцмана рулевой Айк, которому размозжило обломком борта грудную клетку – порой спрашивал себя, каким чудом Рэдфорду еще удавалось сохранять власть и присутствие духа. Даже когда Генри, до того державшийся молодцом, вдруг забился в истерике над очередным изуродованным телом, капитан лишь внимательно посмотрел на него, коротко обнял и велел идти в каюту, куда еще раньше отправил чуть живого от ужаса Роджера. Мальчишка, к слову, оклемался значительно скорее их старпома и теперь носился между камбузом и лазаретом, как метеор, разнося полуживым матросам воду, а также еду – тем, кто мог есть. Иногда, улучив свободную минутку, он вытаскивал дымящиеся бачки и на верхнюю палубу, где их тут же разбирали и ели горячее варево, не останавливая работы. Несколько раз Эдвард видел Эрнесту: совершенно бледная, с неживым застывшим взглядом, она ходила вдоль борта, делая какие-то наблюдения и возвращаясь к капитану с коротким отчетом. На Дойли она упорно не смотрела.

Никто не мог доверять никому после случившегося: кто именно выдал собственных товарищей врагам и с какой целью, оставалось загадкой – для пиратов, привыкших полагаться на командное братство едва ли не прежде всего, подобное наверняка было не менее, а, может, и более мучительно собственно ожидания новой атаки испанцев. Работа помогала ненадолго отвлечься от этих мыслей и непрерывных подозрений, и то не всегда: Эдвард сам порой ловил себя на мысли, что капитан Рэдфорд смотрит на него неприятно пристально и оценивающе, а Эрнеста и вовсе избегает, вероятно, представляя Бог весть что…

Один раз он спускался в трюм – изначально намереваясь позвать наверх старпома Фокса, но неожиданно для себя задержавшись тут. Рук не хватало, и Дойли, в офицерской школе с грехом пополам изучивший азы полевой хирургии, лишь через минут десять осознал, что накладывает то ли пятую, то ли шестую повязку, а вообще раненых, которые едва ли получат помощь в ближайшие часы, в трюме больше двух десятков. Халуэлл крутился, как мог, отряженные ему в помощь матросы тоже не сидели без дела, но многие травмы нужно было осматривать срочно: серьезные кровотечения одних не оставляли другим, с более легкими ранами и большими шансами выжить, возможности быстро получить помощь. Ими Эдвард и занялся. Все равно на нечто большее он едва ли оказался бы способен; к тому же, не лишенный практичности Дойли сознавал, что большинство его «пациентов», скорее всего, выживут – в отличие от тех, которыми сейчас занимались в первую очередь остальные.