Гаргантюа и Пантагрюэль. Книга первая

Глава IV

– О том, как Гаргамела, прекрасно ладившая с Гаргантюа, съела огромное количество рубцов.

Обстоятельства и способ, при которых Гаргамела слегла в постель и родила ребенка, были таковы: (и, если ты в это не веришь, я желаю, чтобы твоя задница вывалилась наружу и устроила руладу). На самом деле, третьего февраля, у неё заболел живот, сразу же после обеда, когда она съела за ужином слишком много годебильо. Годебильо – это жирные рубцы из койроса. Койрос – это коровы, которых откармливают в стойлах для быков или на свежих лугах Гимо. Луга Гимо – это луга, которые из-за их плодородия можно косить два раза в год. Из этих жирных бычков они забили триста шестьдесят семь тысяч четырнадцать, чтобы засолить их на Масленицу, чтобы с приходом весны у них было вдоволь говяжьего фарша, которым можно было подсластить рот в начале трапезы и сделать вино вкуснее. Как вы уже слышали, у них было так много приекрасно приготовленных рубцов, и они были такими вкусными, что все облизывались. Но беда была в том, что, как бы люди ни старались, не было возможности долго сохранять их в свежем виде, и потому что они очень скоро провоняли бы, что было бы неприлично. Поэтому был сделан вывод, что их следует проглотить целиком, не потеряв при этом ни крошки. С этой целью они пригласили всех горожан из Сене, Сюйля, Рош-Клермо, Вожодри, не исключив Кудре, Монпансье, Ге де Вед и других своих соседей, всех любителей крепкого алкоголя, храбрых парней и хороших игроков в кайлы. Добрый человек Грангузье получал огромное удовольствие от этой разношёрстной компашки и приказал, чтобы у пирующих ни в чём не было недостатка. Тем не менее, он велел своей жене есть умеренно, потому что у неё приближались сроки родов, а эти рубцы были пищей довольно тяжёлой.

– Кишок без дерьма не существует! – сказал он, – Эти двуногие с удовольствием ели бы даже навоз из печи!

Несмотря на эти увещевания, она съела шестнадцать бочонков, два бушеля, три пека и целый кувшин жареных кишок.

О, какая прекрасная плодовитость! Какой аппетит! Как она набухала от такого количества этой дерьмовой дряни!

После ужина они все гурьбой устремились в ивовую рощу, где на зелёной травке под звуки весёлых флейт и бойкой волынки принялись плясать так галантно, да так весело и буйно, что было любо-дорого наблюдать за их резвыми прыжками и невообразимыми фортелями.

Глава V

– Речи пьянчуг.

Затем они наткнулись на запасы съестного и кое-какой мебелишки для своих задниц, которые можно было стащить там же.

О назначении этих блюд говорить не стоит, но сразу же заходили кувшины, поплыли по воздуху окорока, залетали кубки, побежали большие чаши, бокалы зазвенели.

Наливай!

Давай!

Доставай!

Не зевай!

Разливай!

Перемешивай!

Подай без воды!

.Так что, друг мой, выпей-ка хорошенько этот бокальчик, принеси мне сюда немного кларета, полный бокал, смотри только, чтобы пополнее был!

Никакого мира с жаждой!

Ха, лихорадка треклятая, а ну убирайся?

Клянусь богом, крестная, я пока не могу ни веселиться, ни пить так много, как хотелось бы.

– Ты не простудилась, бабуля?

– Да, конечно, сэр! Клянусь чревом Святого Баффа, давайте поговорим о нашем пойле!

Я пью только в своё время, как папский мул.

И я пью, как истинный монашек, разливаю на требнике, как честный отец-хранитель!

Что было первым – жажда или питье?

Жажда, ибо кто в пору невинности стал бы пить, не испытывая жажды?

Нет, сэр, это было пьянство, ибо privatio praesupponit habitum. Я, видите ли, учёный человек!

Foecundi cdlices quem non fecere disertum?

Мы, бедные невинные детки, пьём, но слишком много! Мы пьём в плепорцию, не испытывая жажды! На самом деле, хоть я и грешник, я никогда не пью без жажды, ни сейчас, ни в будущем. Чтобы предотвратить это, как вы знаете, я пью, чтобы утолить жажду.

– Я пью вечно!

Не пойму, меня ждёт целая вечность пьянства или пьянство вечности!

Давайте споём, давайте выпьем и заведем хоровод!

Где моя воронка?

– Что, мне кажется, я пью только по рекомендации адвоката?

– Вы мочите глотку, чтобы обсохнуть, или вы сохните, чтобы потом обмочить себя?

– Тьфу, я не разбираюсь в риторике (я бы сказал, теоретической), но я немного помогаю себе практикой! -Пейте! Хватит ограничений! Я ужинаю, я смачиваю, я смачиваю свой желудок, я пью, и все это из страха умереть!

– Пей всегда, и ты никогда не умрёшь!

– Если я не пью, я черствею и превращаюсь в землю, сухую, покрытую гравием и истощённую.

– Я мёртв без бухла!

– Моя душа готова улететь в какое-нибудь болото к лягушкам! Моей душе не сидится в сухом закутке, засуха убивает её!

О вы, дворецкие, творцы новых форм, сотворите из меня непьющего – пьяницу!

– Постоянно и нескончаемо поливайте мои иссохшие и жилистые внутренности.

– Он пьёт всуе, потому что ему не в коня корм!

– Всё прямо к кровь идёт и всасывается, нужник пусть отдохнёт!

– Я с удовольствием вымыл потроха телёнка, которые я приготовил сегодня утром.

– Я уже изрядно набил желудок!

– Если бы бумаги с моими облигациями и векселями могли пить так же хорошо, как я, мои кредиторы не нуждались бы в вине, когда приходили бы навестить меня или когда им нужно было бы официально заявить о своих правах на то, что они могут от меня потребовать.

– Следи за руками! Эта твоя рука крутит тебе нос.

– О, сколько ещё таких же стаканов войдет сюда, прежде чем уйдет!

– Что, пить такими напёрстками? А нужно воробьям причастие?

– Какая разница между бутылкой и бутылью?

– Классно сказано!

– Наши отцы пили с аппетитом и легко опустошали свои бочки.

– Хорошо похлебали, хорошо спели!

– Пойдем, выпьем! Незачем дуть на реку! Вон кто-то собирается вымыть рубцы.

– Я пью не больше, чем губка!

– Я пью, как рыцарь-тамплиер!

– А я – как tanquam sponsus!

– А я – rак secut terra sine aqua!

– Назовите мне синоним окорока с беконом!

– Это обязательное условие для любителей выпить: это механизм. С помощью троса вино спускается в погреб, а с помощью окорока – в желудок.

– Эй! А теперь, ребята, идите сюда, выпейте, немного, выпейте. В этом нет ничего сложного!

– Уважайте друг друга, играйте вдвоем, автобуса нет, как обычно.

– Если бы я мог вскакивать так же хорошо, как могу глотать, я бы уже давно летал по воздуху.

– Так разбогател Том Тошпот, так сложился портновский стежок.

– Так Бахус дошёл до Инда – такова наша философия, Мелинда!

– Небольшой дождичек утихомиривает сильный ветер: долгое возлияние глушит гром!

– Вот, паж, насыпай! Прошу тебя, не забывай обо мне, когда придет моя очередь, и я внесу тебя в книгу рекордов моего сердца.

– Угощайся, Гильотина, и не жалей, в банке еще кое-что осталось!

– Я подаю апелляцию от имени thirst и отказываюсь от её юрисдикции. Паж, подай мою апелляцию по форме!

– А, ну допивай недопитое!

– Раньше я обычно выпивал всё до донышка, а теперь вылизываю стакан!

– Давайте не будем слишком торопиться, нам необходимо всё это доесть!

– Хэйдей, вот рубцы, подходящие для нашего спорта, и, если серьёзно, отличные годебильо из бурого быка (вы знаете) с чёрной прожилкой.

– О, ради Бога, давайте выпорем их хорошенько, но по-хозяйски.

– Пейте, или это сделаю я!

– Нет, нет, пейте, я умоляю вас (о, вы, ваша гордость!). Воробьи не станут есть, если их не щелкнуть по хвосту, а я не смогу пить, если со мной не начнут говорить честно.

– Впадины моего тела похожи на еще один ад из-за их вместимости.

– Lagonaedatera. Во всем моем теле нет ни уголка, ни укромного уголка, где это вино не утоляло бы мою жажду.

– Ого, это сильно ударяет по голове.

– Пусть мир утонет в алкогольном тумане.

– Давайте же затрубим в наши рога под звон кувшинов и бутылок и громко воскликнем, чтобы тот, кто утолил жажду, не приходил сюда за ней снова.

– Продолжительные клизмы для питья и будем пить без запоров.

– Великий Бог создал планеты, и мы словно шатаемся по небу.

– У меня на устах слово Евангелия, Sitio.

– Камень под названием асбест не более неутолим, чем несокрушима жажда моего отца.

– Аппетит приходит во время еды, говорит Ангестон, но жажда проходит, когда пьёшь!

– У меня есть средство от жажды, совершенно противоположное тому, которое помогает от укусов бешеной собаки. Продолжай бегать за собакой, и она никогда тебя не укусит; пей всегда, пока жажда не овладела тобой, и она никогда тебя не настигнет!

– Вот я тебя и ловлю, я тебя разбужу!.

– У Аргуса была сотня глаз, а у дворецкого, как у Бриарея, должна быть сотня рук, чтобы он неустанно подливал нам вина. Эй, ребята, давайте освежимся, время высыхать грядёт позже. Белого вина, вина, парни! Разливайте все во имя Люцифера, наливайте сюда, вы, наливайте и наливайте (посыпьте горохом), пока не наполнится до краев. У меня язык отслаивается от нёба!

– За тебя, земляк, я пью за тебя, за доброго молодца, за товарища, за тебя, крепкого, жизнерадостного!

– Ха-ла-ла, это было выпито не зря и храбро выпито залпом!

– О, лакрима Кристи, это вино из самого лучшего винограда!

– Честное слово, это настоящее греческое, приморская гроздь!

– О, прекрасное белое вино! По совести говоря, это вино из тафты, – хин, хин, оно цельного сорта, хорошей выдержки и из хорошего бурдюка!

– Мужайся, приятель, не унывай, Билли! Мы не проиграем в этой схватке, потому что у меня есть один трюк!

– Пьём от случая к случаю. В этом нет ни чар, ни обаяния, каждый из вас это видел.

– Моё ученичество по боку, оно закончилось, я свободный человек!

– Я – престер маст (Престре мейс, магистр прошлого), Приш, Брам! Я бы сказал, мастер прошлого!

– О пьющие, о те, у кого пересохло в горле, о бедные жаждущие души! Добрый паж, друг мой, налей-ка мне немного и, прошу тебя, увенчай вино.

– Как кардинал!

– Природа не любит пустоты.

– Ты уверен, что муха могла бы здесь напиться?

– Это по швейцарской моде!

Сыпь! Сыпь, чистое, литое!

– Итак, придите, киники, к этому божественному напитку и небесному соку, пейте его от души и не жалейте ни о чём!

– Это просто цимус из нектара и амброзии!

Глава VI

– Каким странным способом Гаргантюа явился на свет.

Пока они вели этот разговор и мило болтали о выпивке, Гаргамела почувствовала легкое недомогание в нижней части живота, после чего Грангузье поднялся с травы и принялся очень искренне и ласково утешать её да умасливать, подозревая, что у неё начались схватки, и сказал, что ей лучше прилечь на травку под ивами, ибо ей хотелось как можно скорее увидеть маленькие ножки и, следовательно, ей было удобно собраться с духом и порадоваться появлению на свет своего малыша; при этом он сказал ей, что, хотя боль и причинит ей некоторое неудобство, она продлится недолго, и что последующая радость быстро избавит её от печали, так что она потом даже и не вспомнит о ней.

– Тогда вперёд, мужественные Христовы овцы! – сказал он. Тащите этого скверного мальчишку, а мы немедленно примемся за работу по изготовлению другого!

– Ха! – сказала она, – Хорошо же тебе, наглецу, молоть языком, вы – мужчины, такие легковерные, вернее – легкомысленные! Что ж, тогда, во имя Господа, я сделаю всё, что в моих силах, чтобы у тебя были все возможности исполнить своё намеренье, но лучше бы, как я уже говорила, чтобы у тебя его благополучно отчекрыжили сарычи!

– Что? – сказал Грангузье.

– Ха! – сказала она, – Ты ведь на самом деле – умница, сам всё хватаешь на лету!

– Что? Мой член? – сказал он, вздыбив брови, – Клянусь козлиной честью и кровью зелёной ящерицы, если тебе угодно, это будет сделано немедленно – а ну, тащите-ка сюда нож!

– Увы, – сказала она, – не дай бог, я пошутила, сболтнула сгоряча лишку, прости меня Господи! Я сказала это не от чистого сердца, по глупости, так что оставь его в покое и не причиняй мне никакого вреда за то, что я так выразилась. Но мне хотелось бы, чтобы на сегодня у меня было достаточно работы для вашего, сударь, члена, да благословит Бог вас и Его Величество!

– Смелее, смелее, – сказал он, – не заботься ни о чём, пусть четыре передних вола делают всю работу! А я пойду дерябну стаканчик-другой, и если за это время с тобой случится что-нибудь экстраординарное, что потребует моего присутствия, я буду так близко от тебя, что при первом же твоём свистке я немедленно буду тут-как-тут!

Немного погодя она стала стонать, причитать, кричать, рыдать и вопить так, что издали казалось, что это в аду завывает на разные регистры орган или прорвало плотину в преисподней.

И тут вдруг со всех сторон сбежались повитухи, которые, ощупывая её внизу, нашли какую-то пелодерию, какие-то кожные лоскуты, которые оказались довольно мерзкими на вкус, цвет и запах. Они думали, что это и был выпавший ребёнок, но, как мы уже говорили, из-за размягчения её внутренностей, которые вы по-научному называете кишками-потрохами, из-за того, что она давеча объелась требухой, у неё выпала наружу матка. После чего одна старая уродливая девка из труппы, имевшая репутацию искусной врачевательницы и повитухи, приехавшая из Бриспаля, что недалеко от Сен-Гену, за три десятка лет до этого приготовила ей такое ужасное, конвульсирующее и вяжущее лекарство, что все её гортани, анальные трубки и мышечные кольца, которые до того были ужасно расслаблены, так страшно сжались и застыли в такой судороге, что их и зубами бы не разжать и, о чём страшно даже подумать; всё повторилось, как в той истории с чёртом, когда увидев дьявола на мессе в церкви Святого Мартина, он был озадачен подобной задачей, когда зубами расправлял пергамент, на котором подробно записывал сплетни о двух молодых паршивых шлюхах. Из-за этого неудобства семядоли её матки вскоре расширились и освободились, и ребёнок выскочил наружу и запрыгал, как голыш, пущенный по воде, и таким образом, войдя в полую вену, поднялся по диафрагме даже выше её плеч, где вена разделяется надвое, и оттуда, направляясь к левой стороне, выскочил, как пивная пробка из бутылки, наружу прямо из её левого уха. Как только он родился, он закричал не так, как обычно кричат другие младенцы: «И-и, и-и, и-и, и-и», а высоким, сильным и звучным басом стал вопить: «Бухать, бухать, бухать!», словно приглашая весь мир присоединиться выпить с ним. Шум от этого ора был столь силён, что его услышали сразу в обеих странах – от Босе до Бибарды. Я сомневаюсь, что вы до конца верите в правдивость этого странного рождества! Что ж, это ваши проблемы! Хотя вы и не верите этому, чёрт с вами, дурни вы набитые, пеньки закомплексованные, меня это мало волнует; но честный и здравомыслящий человек всё равно верит тому, что ему говорят приличные люди, и тому, что он находит написанным и тем более напечатанным. Выходит ли это за рамки нашего закона или нашей веры, противоречит ли разуму или Священному Писанию? Что касается меня, то я не нахожу в Священном Писании ничего, что осмелилось бы противоречить всему этому. Но скажите мне, если бы на то была доказанная воля Божья, вы бы сказали, что он не мог этого сделать? Ха, ради всего святого, я умоляю вас, никогда не раздувайте и не переутомляйте свой дух этими суетными, пустопорожними мыслями и праздным тщеславием; ибо я говорю вам, что для Бога нет ничего невозможного, и, если ему будет угодно, если ему приспичит, все женщины отныне и навсегда будут рожать своих детей то через правое ухо, то через левое, то через оба сразу… Вам нужно будет только выбрать, через какое ухо родиться, и от этого будет зависеть ваша судьба! Разве Бахус не был порождением бедра самого Юпитера? Разве Рокетайяд не появился на свет из пятки своей матери, а Крокмуш – из туфельки своей кормилицы? Разве Минерва не родилась в мозгу Юпитера, пусть даже и через его ухо? Разве Адонис не мог выскочить из коры миррового дерева, а Кастор и Поллукс вылупиться из яйца, которое благополучно снесла и высидела Леда? Но вы удивились бы ещё больше, и реагировали на всё это с гораздо большим изумлением, если бы я сейчас представил вам ту главу Плиния, где он говорит о множестве странных родов, которые он якобы лично наблюдал, по сути противоречащих Природе, но, скажу по чести, всё же я не такой наглый лжец, каким был этот древний врун.

Прочтите седьмую книгу его «Естественной истории», глава 3, и не прекратите забивать мне больше этой чушью голову. Не несите глупые памороки на мою тризну!

Глава VII

– В честь чего Гаргантюа получил своё имя, и как он отхлебывал из бочки, обливался слюной и приправлял её соусом карри.

Добряк Грангузье, клюкавший и лакавший вместе с остальными, вдруг услышал ужасающий вопль, который издал его сын, вылезая на свет из иного мира, когда он закричал: «Лакай! Лакай! Лакай!», после чего он сказал по-французски: «Ке гран тю а!» или в переводе «Как ты велик, мой сын Гусье!» то есть, какая у тебя большая и грозная глотка. И все присутствующие, услышав это, сказали, что действительно есть резон назвать ребёнка Гаргантюа, потому что это было первое слово, которое после его рождения произнес его отец, подражая древним евреям и по их примеру; на что он снизошёл и согласился, и его мать тоже осталась этим очень довольна. Тем временем, чтобы успокоить ребёнка, они дали ему хряпнуть чуток винца, то есть позволили глотать до тех пор, пока у него не запершило в горле, и он закашлялся и стал отплёвываться; затем его отнесли к купели и там крестили, как подобает добрым христианам. Сразу же после этого ему выделили семнадцать тысяч девятьсот тридцать шесть коров из городов Паутиль и Бреемонд, чтобы они поставляли ему молоко, поскольку во всей стране невозможно было отыскать подходящую кормилицу, учитывая огромное количество молока, которое требовалось для его прокорма; хотя не было недостатка в докторах, разделявших мнение Скотуса, что его собственная мать давала ему грудь и что она могла каждый раз исторгать из своей груди тысячу четыреста два бочонка и сорок девять вёдер молока, что на самом деле весьма маловероятно, и этот пункт в дальнейшем был признан крайне скандальным и оскорбительным для нежных ушей горожанок, поскольку в нём было небольшой привкус ереси. Так он пролежал один год, десять месяцев, три недели, двенадцать дней и семь неполных часов в люльке, по истечении же этого времени, по совету врачей, его начали таскать на руках, гукать и баюкать не по-детски, и тогда для него была сделана прекрасная маленькая тележка, запряженная быками, изобретения Яна Денио, на которой его с великой радостью возили туда-сюда по долам и горам. При этом на него любо-дорого было смотреть, потому что он был красивым мальчиком, с крепкой мордочкой и почти десятью подбородками. Плакал он очень редко и мало, но ежечасно впадал в бешенство, ибо, по правде говоря, был удивительно флегматичным ребёнком, как из-за своего естественного цвета лица, так и из-за мало предсказуемого характера, который проявился у него в результате чрезмерного употребления случайно забродившего сентябрьского сока.

И всё же без всякой причины он не выпил ни капли; ибо, если ему случалось быть раздосадованным, рассерженным, недовольным или огорчённым, если он волновался, если он плакал, если он плакал навзрыд, и какую бы печальную несдержанность он ни проявлял, ему всегда подносили успокоительного пойла, и тогда он мгновенно успокаивался, приходил в себя, и снова долго гукал, баюкал и мурлыкал в хорошем настроении, и засыпал так тихо, как должно младенцу. Одна из его гувернанток рассказывала мне (клянусь своим дружком-посошком), что он настолько привык к такому образу жизни, что при звуке пинт и кувшинов сходу впадал в экстаз и начинал сучить ножками, как будто только что вкусил дивных райских вкусняшек; так что они, памятуя о его божественном цвете лица, каждое утро, чтобы подбодрить его, играли ножичками со стаканами, с бутылками с пробками, с кастрюлями и с крышками, при звуке которых он веселился и прыгал, дрыгал ногами и махал ручонками от радости, и при этом весело похихикивал, нежился, потягивался и покачивался в колыбели, затем кивал головой, щёлкал пальцами и выводил задницей сложные диатонические кластеры и рулады.

Глава VIII

– Как нарядили Гаргантюа.

Когда он достиг младенческого возраста, отец распорядился, чтобы ему сшили одежду в стиле его собственной ливреи, которая была, как вы уже поняли, бело-голубой. Тогда за дело взялись портные, и они с большим старанием скроили, сшили и изготовили эту одежду, скроили и сшили ее в соответствии с тогдашней последней модой. Согласно древним записей и архивных актов, которые хранятся в счётной палате или казначейском суде в Монсоро, я склонен считать, что он был одет следующим образом.

Чтобы сшить ему рубашку, было израсходовано девятьсот локтей шатерского полотна и двести пошло на ластовицы, что-то вроде подушек, которые они подложили ему под мышки. Его рубашка обошлась без сборок, потому что сборки не было изобретено до тех пор, пока швеи (когда острие их иглы (Besongner du cul, по-английски игольное ушко, ломалось) не начали работать другим концом иглы.

На его камзол ушло восемьсот тринадцать локтей белого атласа, а на шнуровку – полторы тысячи девять собачьих с половиной шкур. Тогда-то люди и начали привязывать свои бриджи к камзолам, а не камзолы к бриджам, ибо это противно природе, как наиболее наглядно показал Оккам на экспонатах мастера Хольтех-Шоссейда.

На его штаны ушло тысяча сто пять локтей и треть белого сукна. Они были скроены в форме столбиков, скошены, закруглены и скреплены сзади, чтобы почти не перегревались, а внутри были отделаны подкладкой из синего дамаста, которого было столько, сколько требовалось, и обратите внимание, что у него была очень хорошие ляжки, в размер лошадиных, и признаем, очень красивых форм.

На его гульфик ушло шестнадцать локтей с четвертью той же ткани, и сверху он был скроен в виде триумфальной арки, изящно скрепленной двумя эмалевыми застежками, в каждой из которых было по большому изумруду величиной с апельсин; ибо, как говорит Орфей, в своей книге «DeLapidibus» и подтверждает Плиний, в конечном счете, он обладает эрекционным эффектом и поддерживает член. Выступающий или виднеющийся край его гульфика был длиной в ярд, с зазубринами и защипами, отделанными голубой дамастовой подкладкой, как и у его бриджей. Но если бы вы увидели великолепную вышивку мелким бисером и причудливо переплетённые узелки, выполненные с ювелирным искусством и украшенные бриллиантами, драгоценные рубины, прекрасную бирюзу, дорогие изумруды и персидский жемчуг, вы могли бы сравнить это с прекрасным рогом изобилия, таким, какой вы можете увидеть в антикварной лавке, или такие, какие Рея подарила двум нимфам, Амальтее и Иде, прославленным кормилицам Юпитера.

И, подобно тому рогу изобилия, он по-прежнему был благородным, сочным, сочно-сочащимся, содержательным, живым, всегда цветущим, всегда приносящим плоды, полным сока, цветов, фруктов и всевозможных удовольствий. Клянусь Богом, было бы неплохо повидаться с ним, но я расскажу вам о нём подробнее в книге, которую я написал – «О достоинствах гульфиков». Одно я вам скажу: поскольку он была длинный и вместительный, внутри было много мебели и провизии, ничего общего с лицемерными гульфиками некоторых влюблённых женишков и придворных девиц, которые набиты только ветром, к великому сожалению женского пола.

На его башмаки было отпущено четыреста шесть локтей прекрасного синего малинового бархата, они были очень аккуратно скроены параллельными линиями и соединены в одинаковые буфы. На их изготовления был израсходовано одиннадцать сотен шкур бурых коров, и по форме они издали напоминали киль большого корабля. На его камзол пошло тысяча восемьсот локтей синего вельвета, крашеного в мелкий горошек и расшитого по краям прекрасными цветами морской капусты, а посередине украшенного серебряной каймой, вперемешку с золотыми пластинками и россыпью жемчуга, что благовествовало о том, что в свое время он проявит себя чудо как хорошим парнем и исключительным ловкачом, пронырой, не говоря у ж о том, чтобы слыть великим пьянчугой.

Его пояс, если я не ошибаюсь был сделан из трехсот с половиной локтей шёлковой саржи, наполовину белой, наполовину голубой. Его меч был не из Валентии, а кинжал – не из Сарагосы, потому что его отец терпеть не мог всех этих идальго, боррачос, маранисадо, комо диаблос, но у него был прекрасный меч из деревяшки и кинжал из вареной кожи, так хорошо раскрашенный и позолоченный, как только мог пожелать настоящий мужчина. Его кошелёк был сделан из слоновой кости, которую подарил ему господин Праконталь, проконсул Ливии.

На его мантию, как и прежде, было израсходовано девять тысяч шестьсот локтей синего бархата, не хватало двух третей, и все они были сшиты по диагонали так, что при правильной перспективе получался необычный цвет, подобный тому, который вы видите на шее горлицы или индюка, что удивительно радовало глаз любого наблюдательного человека. Для его шляпы или колпака было отмотано триста два локтя с четвертью белого бархата, и форма его была широкой и круглой, по размеру его головы; потому что его отец говорил, что кепки по маррабезской моде, сделанные в виде крышки от пирожного, рано или поздно принесут вред тем, кто их носит. Вместо плюмажа у него было большое голубое перо, выдернутое из онокротала из дикой страны Гиркания, и оно очень красиво свисало и покачивалось у него над правым ухом.