Мы остаёмся жить
- -
- 100%
- +
– Солдаты не станут слушать нас. Они в панике. Они уже знают, что сэмы не берут пленных. Они скорее перестреляют друг друга, чем подчинятся приказа офицеров несуществующей армии.
– Мы соберём их и усмирим.
– Как?! У них теперь новые командиры из числа бывших рядовых. Если нас не расстреляют сэмы – то они уж точно.
Я вновь замахнулся, но он остановил мой удар, схватив меня за запястье.
– Не смей больше бить меня. В былые времена, я бы оторвал тебе руку. Но я сам понимаю, в насколько тяжёлой ситуации мы очутились. И вместо того, чтобы вытирать мне сопли, лучше бы занялся делом. Я уже сталкивался с бунтами и знаю, что нужно делать.
– Мы больше не в Варшаве. И времени у нас нет. Только вместе мы сможем справиться и с солдатами, и с сэмами. Ты понимаешь это, Рудольф?
– Намного лучше, чем ты.
Он удивил меня: вместо вполне ожидаемой бури из угроз и оскорблений, которые должны были последовать, он ответил вполне спокойно и даже кивнул, как усталый мастер выпутываться из сложных ситуаций.
– Ты прав в одном – мы должны созвать людей, хотят они того или нет, – он вдохнул побольше воздуха, – и признать своё поражение, чтобы иметь хоть какой-нибудь шанс…
Теперь, настала моя очередь удивить себя. Я не думал, что это произойдёт, но мне пришлось согласиться со словами Рудольфа и сделать так, как мы с ним задумали.
– Осталось совсем мало времени. Приступаем сейчас же.
Тем временем, взобравшись на крышу какого-нибудь не разрушенного здания, можно было разглядеть вдали ряды танков и тянущихся за ним, прячущихся за их бронёй, солдат. Они медлили и всё никак не могли решиться. Никто не хочет этой битвы. Остаётся лишь верить, что у нас ещё есть немного времени; надеяться, что кто-нибудь не совершит ужасную ошибку, которая погубит всех нас.
Каким образом наш любимый герой и его новый лучший друг при поддержке Рудольфа доставали своих разбежавшихся солдат из укрытий, руин и бомбоубежищ – отдельная история, полная сильных чувств, грубых слов и незабываемых эмоций. Хорошо, что бессмертие, помимо вечности, дарует так же и полное равнодушие к разного рода опасностям; а так же презрение к любому виду времени. Несколько минут я простоял у развалин своего пивного дворика, которому посвятил лучшие свои месяцы за последние годы и который успел на короткое время стать мне вместо дома. Но я завидовал участи своего детища. Так трудно из века в век повсюду видеть смерть и не иметь ни малейшей возможности её попробовать. Так, постепенно, я становился мертвее, чем само мёртвое; стал ещё большей руиной, чем мой пивной дворик.
Только другой бессмертный может понять мои чувства и помочь мне. Как и я – только я один могу помочь своему единственному вечному спутнику во времени навсегда избавиться от этого пути. Но и тут не всё так просто. Всё познаётся через сравнение, но даже во всей паутине человеческой жизни мне трудно сыскать подходящий пример, чтобы это описать. Но я постараюсь.
Наше с ним общее бессмертие можно представить в виде сообщающихся сосудов, наполненных водой, а ещё лучше, спиртом. Всё в них уравновешено; и если из одной ёмкости исчезает содержимое, то потери возмещаются из другой, сохраняя баланс. Разница здесь в том, что сосуды эти – бездонны и жидкость из них, хоть сколько её не проливай, не кончится никогда просто так. Если жизнь простого человека похоже на колбочку с парой капель на донышке, то у нас на двоих – двадцать тысяч океанов воды плюс вся бесконечность в запасе. И чтобы разбить такие сосуды – придётся приложить больше сил, чем просто много.
Постараюсь объяснить по-другому: представь себе алмаз – такой большой, что сведёт с ума даже самого уравновешенного ювелира. Сколько ни пытайся разбить его – останешься с носом. И только знающие секрет алмазов поймут, что нужно сделать. Алмаз разбить можно другим алмазом. Сам я никогда не пытался, а только слышал, что есть такой способ. Разбить алмаз бессмертия другим таким алмазом, проделать дырочки в сосудах, чтобы осушить их полностью – это наша цель.
Но и здесь всё не так просто.
Мы могли бы встать друг напротив друга, взять по пистолету и выстрелить одновременно. А затем очнуться и тереть себе лбы, размышляя над тем, в чём же была ошибка в моём сравни. Вот тут мы и приходим к тому отличию, разделяющему нашу ситуацию с примером про алмазы, которое я искал столетиями и, наконец, нашел. Грубая сила здесь бесполезна.
Когда я обнаружил это, я стал искать другой путь, пока мой друг страдал от своих множественных любовей, путешествий вокруг света и участием во всех без разбору войнах, потрясающих мир. Решение было неожиданным, необычным и для постороннего человека – крайне странным и нелогичным. Хотя, впрочем, само наше существование является исключением из всех известных мне логических умозаключений.
Для нашей смерти, а если быть точнее, для нашего исчезновения, нам необходимо выплатить все долги, если мы кому-то успели задолжать; исполнить все взятые на себя обязательства перед другими людьми и перед самими собой. В каком-то смысле, мы напоминаем привидения, которые застряли в этом мире из-за невыполненных при жизни целях. Мы должны полностью искупить себя, выпить своё существование до дна – и сделать это одновременно. Такова моя теория. А другой у нас попросту нет. Но и не нужно, потому что я уверен в том, что она должна сработать.
Мы должны стать – это состояние, если его и удаётся достичь, длиться совсем недолго. Мир сам найдёт для тебя хлопоты и заботы, если их не остаётся. Поэтому, должно пройти много времени, прежде чем мы оба сможем покинуть этот мир, а там – как получится, разойтись каждый своей дорогой. Таков мой план. Я пожил достаточно и переделал столько дел, сколько и тысяче было бы не под силу. Я готов занять себя ничего неделанием; но если ты считаешь, что не можешь себе этого позволить и будешь продолжать брать на себя обязанность за обязанностью – пускай. Я могу ждать хоть до того момента, как человечество покорит Марс – мне всё равно, сколько времени пройдёт. И я дождусь, даже если ты возьмёшь на себя дел ещё на десять тысяч лет жизни. Я буду помогать тебе время от времени, чтобы ты поскорее справился. Но позволь дать тебе совет: не сильно заморачивайся чужими проблемами.
Людей мы с Рудольфом собрали не без труда. Многие из них забыли, когда в последний раз ели досыта или принимали ванну. В подобных условиях рождение банд и группировок – обычное дело. Дети подчиняются старшим; слабые слушают силу. И сейчас, мы должны были стать этой силой, чтобы вернуть себе власть и над контроль над ситуацией.
Насколько ребят из команды стрелков, ставшие свидетелями моей смерти, пришло в ужас, увидев меня вместе с Рудольфом. Они вконец перестали понимать, что происходит. Но кроме них, никто больше не видел меня мёртвым – за это нужно благодарить Ганса. Теперь, нужно действовать решительно; иначе вся эта толпа в несколько сотен человек пойдёт против нас.
– Храбрые защитники родины, – начал я, – эти шесть лет войны – были настоящим адом для нашей страны. Но теперь, она, наконец, закончилась. Канцлер мёртв, а в Берлине был подписан акт капитуляции. Я знаю, практически никто из присутствующих здесь не сражался на поле боя с первых дней войны. Но теперь все, кто были нашими союзниками с самого начала – развернули свои пушки против нас. Наша борьба, наша идея – не нужны этому миру. Эта война была проиграна ещё год назад, но мы продолжали защищать свою землю и свои города от захватчиков – точно так, как они защищали свои дома и свои города от наших отважных солдат, да простят их души на небесах, ибо не ведали, что творили. Мы – последний гарнизон, не сдавшийся врагу. Если бы родина призвала нас – мы бы и дальше защищали свои поля и леса, доставшиеся нам от предков. Но той страны, которую мы защищали – больше нет. И сражаться нам больше не за что. И тем не менее, мы с Рудольфом – остаёмся вашими офицерами. С минуты на минуту войска сэмов войдут сюда. И мы оба приказываем вам сложить оружие и сдаться. Мы все – каждый из нас – должны остановить это безумие.
– Это из-за вас мы все должны погибнуть! – выкрикнул кто-то из толпы, – а теперь, вы предлагаете нам всем умереть трусами, не сделав ни единого выстрела! Всем известно, что сэмы – пленных не берут. Сколько солдат они уже расстреляли – а ведь те подняли руки вверх и бросили свои винтовки?! Сколько ещё наших жен и дочерей они будут ублажать своими грязными руками?! Они не считают нас за людей – мы их тоже. С чего нам сдаваться, а им принимать нашу капитуляцию?! И это ваша вина. За это, я бы приказал расстрелять вас обоих на месте.
– Так достань свой пистолет и исполни свой приказ. Тебе выдали его, чтобы ты защищал родину и слушал командиров. Так выстрели из него в своего офицера! Это приказ.
Голос умолк. Я так и не разглядел лица говорившего, скрывавшегося за чьими-то спинами. Только взгляды сотен пар напуганных до безумия глаз были мне ответом.
– Я прошел эту войну от начала до самого конца, – внезапно подал голос Рудольф, – был везде, где я был нужен своей стране. Я всегда выполнял приказы и сам отдавал их, готовый принять на себя всю ответственность за их исполнение. Я жил ради своего отечества и защищал родину, когда время пришло. И все, кто был рядом со мной, готовы были умереть за неё. Почти все так и сделали. Но ваш обербанфюрер прав. Больше нет страны, за которую мы сражались и за которую мы могли бы умереть. Приказы отдавать больше некому. Никто из нас больше не имеет права командовать. Теперь, я могу только поступать по совести. И я прошу вас; если сэмы возьмут вас в плен – большей части из вас ничего не грозит. Вы пройдёте через ад, но вернётесь домой, в новую страну. Сможете забыть, кем вы были и получите шанс построить свою жизнь заново.
Его голос запнулся. Он не верил, что это происходит с ним. Всё то, за что он сражался, рухнуло – и он сам только что признал это.
– Вы ни в чём не виноваты. А вот меня будут судить за каждый отданный мною приказ. Я не могу убежать – куда бы я ни подался, меня найдут. Когда я понял это, я хотел погибнуть сражаясь. Но обербанфюрер открыл мне глаза. Только остановив эту борьбу, мы сможем получить маленький, пускай ничтожный, но шанс на прощение и искупление. Пусть даже после нашей смерти.
– Сэмы уже приближаются, – напомнил я, – возможно, они вот-вот готовятся войти в город и ещё не знаю, что их здесь ждёт. Я прошу каждого из вас, когда вы их встретите, бросить своё оружие и поднять руки. Война закончилась. Живите в мирной стране. Когда-нибудь, мы вернём себе всё, что потеряли, но не на поле боя, а честном труде и борьбе за справедливость. Я больше не обербанфюрер, не офицер, никто. Всего лишь солдат несуществующей страны, готовый сполна заплатить за свои ошибки.
И я бросил свою фуражку и пистолет на землю.
– Я сдамся первым. И первыми, кому я сдамся – будете вы и ваша собственная совесть, солдаты.
– Не с места! Всем поднять руки! Будем стрелять! – голос сэмов, пускай издалека, но мог услышать теперь каждый.
– Но, – тихо сказал солдат, стоящий ближе всего ко мне, – кем мы будем, если сделаем это?! Трусами? Предателями?
Я искренне улыбнулся и ответил так, чтобы услышал только он один – ведь только у него хватило смелости задать этот вопрос:
– Свободными.
Бойня №3
Подымитесь, дети отечества, день славы настал. Против нас вышли тираны, кровавое знамя уже поднято вверх…
Продолжим тем, что смысл жизни сам находит нас, а остальное – только ложь и усталость. Мы пришли на этот свет, чтобы стать свободными. Эта разновидность истины постигается в самую длинную и шумную из ночей. И если мне удастся сохранить её до утра – значит, я победил. И больше ничто не сможем меня побеспокоить.
…К оружию, граждане, вставайте в батальоны. Их проклятая оросит наши поля.
«После победы, мы должны карать бунтовщиков», – таким был девиз кровавой недели, – «Карать по закону, но неумолимо». Коммуна ещё не пала – она по-прежнему живёт в наших сердцах. А они хотят вырвать её из нашей груди. Парижане продолжили защищать свой город, заливая баррикады, площади и улицы своей кровью. Самые отважные и достойные погибли в тот день; вместе и с теми, кто не имел к коммуне никакого отношения, а просто оказался не в том месте в неправильное время. Тем, кто остался в живых, пятнадцать лет пришлось провести на ужасных каторгах, где коммуна погибла от ударов кнутов и беспощадных болезней. Но дух её – навсегда останется жить на этих улицах.
Многим хотелось бы забыть это время, вычеркнуть его из памяти и истории. И всё равно ужасающие картины вновь и вновь возникают перед глазами, будто это происходит до сих пор. Конечно, мне приходилось слышать описания того, что бывает, когда армия входит в город с боем. В прошлом, я знал людей, рассказывающих о взятии Константинополя турками, захвате крестоносцами Иерусалима, разграблении монгольскими ордами русских городов… Но ещё никогда мне не приходилось находиться в центре событий и видеть всё своими глазами, будто всё самое ужасное и дикое, что было в людях, вырвалось наружу. Все, кто оказались в этом мире – стали жертвами. Да будет проклята память, раз за разом заставляющая меня переживать этот день снова и снова, каждый раз начиная с начала.
Вы слышите рёв этих кровожадных солдат? Они идут прямо к вам – резать ваших сыновей и подруг.
Хорошо было бы верить, что гибель коммуны всё равно принесёт какую-нибудь пользу нашей идее и истории. Хотя, несчастный, подвешенный за ноги, потерявший голос из-за собственных криков, медленно умирающий от рук палача – не думает о том, что эти страдания могут принести хоть какую-нибудь пользу. Боль – вообще никому не позволяет думать ни о чём другом, кроме как о самой себе. Все мучения в корне бессмысленны. А вокруг: один лишь триумф слепой жестокости. Но чем меньше каждая жертва заслуживает этой участи – тем справедливее будет приговор, вынесенный судьбой и историей каждому палачу. Наш конец – всегда ужасен. Но он приведёт к победе, рано или поздно. Возможно, не совсем к той, на которую мы рассчитывали. Но даже после смерти дух коммуны продолжит борьбу в умах тех, кто ещё не родился.
– Куда вы идёте?! – крикнула мне убегающая женщина, – в той стороне солдаты. Спасайте лучше свою жизнь.
Она бы ещё что-нибудь сказала, если бы не вспомнила, что ей тоже грозит смертельная опасность и тогда она снова бросилась бежать. Вот только куда? Выбраться из города – всё равно вряд ли возможно.
Я боюсь не смерти, которая бродит по этим улицам повсюду; даже не плена и последующей долгой каторги – мне приходилось уже бывать там и как им не удалось сломить мой дух тогда, так им не удастся сделать этого сейчас. Куда страшнее всего осознавать, в какой опасности оказалась Мария и её нерождённое невинное дитя. Стоило мне только найти её на днях вместе с Фрицем – как она снова будто испарилась в воздухе.
Та женщина, которая призывала меня спасаться – возможно, она уже мертва. Версальцы бродят тут и там, заходят с тыла и не оставляют в живых никого, кто бежит или сопротивляется. Я стою чуть ли не в самом эпицентре битвы между простыми горожанами и вооружёнными солдатами. Не сражение, а бойня – так её было бы правильнее всего назвать. Коммунары – те, кто ещё не пополнили трупные ямы – изо всех сил пытались удержать баррикады, последнюю защиту от орд зла. Но на одного живого бунтаря приходилось десять настоящих солдат, которые ещё до коммуны не питали особой симпатии к надменным парижанам. Слишком много людей погибло при обороне пригородов – защищать сам город было уже почти некому. Армии у коммуны больше нет, но её осколки будут держать отчаянную оборону на узких улочках ещё несколько дней, продлевая этот ад. Здесь, в одиннадцатом округе, опаснее и шумнее всего. Вскоре, во всём городе не останется мест, где не будут проводиться обыски, аресты и убийства. Ах, женщина, от кого и куда же ты бежала?! Останься ты на одном месте – мало что изменилось бы.
Я шел мимо самих баррикад, защитники которых уже через десять минут все до последнего будут мертвы. Я чувствовал себя призраком, до которого никому не было дела – сражение заняло всё внимание и последние мысли отважных мужчин, женщин и детей. Пули и камни пролетали мимо – всего в паре метров от меня. Обе армии – победителей и побежденных – смотрели друг на друга, не замечая человека, бродящего тут и там в поисках своей потерянной подруги. Будто я исчезал из этого мира постепенно, а может, уже исчез. И за все эти бесконечно долгие годы – не оставил после себя и следа.
Я должен был найти в этом аду Марию – она единственное моё спасение от кошмаров, которые будут длиться до вечера, всю ночь, весь завтрашний день и целую вечность для тех, кто оказался здесь. Без Марии – мне не зачем спасаться. Лучше мне умереть тысячу раз, чтобы допустить, чтобы кто-нибудь нашел её до меня. Я блуждал по лабиринтам Парижа, будто бы без всякой цели – действительно, я надеялся что ли, что она сама попадёт мне на глаза?! Но где мне её искать? Какие шансы, что она ещё жива или останется в живых, когда я найду её? Лишь бы не опоздать.
Как же много пыли в этом воздухе. Здесь люди разучились ходить и теперь могут только бежать сломя голову, пока рано или поздно не сваляться на землю без сил. Потом их подберут. Но даже после смерти между мертвецами не будет равенства. У гробовщиков работы не станет больше; она появится только у могильщиков. Мастерам по изготовлению гробов придётся закрыть свои мастерские и попробовать найти себя в другом ремесле. Только павших версальцев будут хоронить как солдат. От остальных же избавятся как придётся. Даже избежав участи жертвы, но всё равно оказавшись здесь, людям кажется, что этот кошмар не кончится никогда.
Пройдя несколько улицу, я оказался на бульваре Сен-Мартен, а оттуда попал во второй округ. Только в квартире её матери, что жила в седьмом округе, на том берегу Сены, я имел хоть какой-нибудь шанс найти Марию. В опустевших кварталах второго округа, теснившихся к реке, ещё не так был слышен запах разгрома коммуны. По дороге на меня напал сумасшедший, который сначала попытался убить меня с помощью камня, а когда ему это не удалось, расплакался у меня в ногах, крича на всю улицу о наступившем конце света. Кажется, внимание на меня обращали теперь лишь сбежавшие из приютов безумцы. Будто я снова оказался капитаном корабля дураков, затонувшего четыре века назад. Конец света – это слишком хорошо. Вряд ли этот кошмар когда-нибудь кончится.
Я шел по обрывкам воспоминаний, долго блуждая по лабиринтам улиц, постоянно сталкиваясь с людьми, спасающихся бегством, а так же с коммунарами, решительно настроенными сражаться до конца и погибнуть. Наконец, я добрался до нужного мне дома. Квартира на третьем этаже, принадлежавшая её матери – дверь слева. Как же давно она не появлялась там?! Осталось ли ещё что-нибудь целым там, после разбоя мародёров? Всё это было бы неважным, если бы я не нашел её там; кроме этого места оставалось только одно, где она могла бы быть – трупная яма. Надеюсь, она вернулась домой, пусть лишь потому, что её ребёнку грозит опасность. По своей воле, она никогда бы не вернулась к родителям.
Я поднялся по лестнице, постучал три раза в дверь. Никто не открыл, а изнутри не доносилось ни единого звука. По всему дому валялись осколки. Мне пришлось выбить двери и ворваться внутрь силой. Кажется, после этого я перестал быть таким уж невидим. Её мать, притворявшаяся, что её нет, сначала пронзительно закричала, а уже затем перешла на человеческий голос:
– Пожалуйста, месье, прошу вас – здесь уже были люди, они всё забрали, у меня ничего не осталось. Пожалейте старую женщину, пожалуйста.
– Мадам, вы меня не помните? Я друг вашей дочери и пришел, чтобы спасти её.
– О, месье, умоляю, не трогайте мою дочь!
– Мадам, она сейчас здесь? Я хочу её спасти, увести из города, ради её ребёнка. Она беременна. Отец, наверное, уже мёртв. Я был его другом и хочу спасти их дитя. Нужно поторопиться – нельзя допустить, чтобы Марии пришлось рожать здесь.
– Я правда не помню вас, месье, но вы опоздали. Мой муж отправился вместе с ней к нашей знакомой акушерке. Воды отошли слишком рано, если не поторопиться, ребёнок может погибнуть. У нас в доме не осталось денег, месье, это правда, они всё забрали…
– Как давно она ушла?
– Отпустите меня, месье, я умру. Не надо, прошу вас, уходите.
– Мадам, ради вашей дочери и внука, скажите мне, где живёт ваша акушерка? На улицах сейчас бойня – вы представляете, в какой ваш муж с дочерью находятся в опасности?! Пожалуйста, скажите мне, где они и я уйду.
От страха, сердце этой женщины, казалось, вот-вот перестанет биться. Но она назвала адрес. И я не стал терять ни секунды. Это находилось всего в нескольких кварталах отсюда. Но каким бы близким не оказался бы путь, он будто растягивался в памяти и пространстве. Всё время, что ушло у меня на преодоление этого необозримо далёкого расстояния, я думал о ней.
Приказы версальских генералов их солдаты исполняли беспрекословно, с радостью и воодушевлением, будто в один миг с цепи сорвались все их демоны. И вот-вот, среди бури смертей и ярости, раньше времени должен был родиться ребёнок от самой прекрасной девушки во Франции – по крайне мере, для меня она точно была ею. Больше всего я боялся не успеть. Страшно представить, какая опасность может угрожать ребёнку, выбравшему себе время для рождения в один из самых ужасных дней века.
Когда я добрался до нужного дома, то вспомнил, что не знаю, какая мне нужна квартира. Тогда, то ли из-за страха за Марию, то ли из-за ужасов за окном, я словно обезумел и стал стучать во всех двери – но никто, конечно, мне не открыл. Если кто и был живым во всех этих квартирах, то они сделают всё, чтобы никто об этом не догадался, вздрагивая от каждого шороха и звуков человеческого голоса. Я бы выбил все двери в этом доме, но меня остановил пронзительный женский крик. В мёртвой тишине дома его не трудно было услышать даже с первого этажа. Он доносился из последней квартиры на самом верху. Ещё немного и я снова увижу её. И мы найдём способ сбежать отсюда – я всегда находил. И возьму её с собой.
Я открыл дверь, из которой доносились крики, и вошел внутрь.
– Стойте, – прохрипел старик, наставив на меня пистолет, по виду, точно из прошлого века, – ещё один шаг и вы нежилец, месье.
– А-а-а-а! – кричала Мария, так перекосив лицо, что его трудно было узнать.
Акушерка, принимавшая роды, будто не слышала её.
– Ну… вот так, ещё немного.
– Пропустите меня. Я был другом Жоржа и Марии, и имею право быть здесь.
Старик неуверенно опустил пистолет.
– Свои слова будешь качать перед солдатами на улице, а пока, помоги мне, – крикнула в мою сторону акушерка, жестом подзывая меня к себе, – возьми её за руку. А ты тужься, давай, милая, тужься сильнее.
– Жо-орж! Ты нашел Жоржа? Где Фриц?
– Скорее всего, Жоржа уже никто не найдёт. Как и Фрица.
– Бунтарский сброд! Попользовался и выкинул. Конечно, он ведь у нас революционер! Коммуна поступил с Парижем и со всей Францией точно так же, как и этот кобель с моей дочерью.
– Па-ап! Умоляю…
А ведь в чём-то он был прав. Жорж напоминал коммуну. Он зачал новую жизнь в этом мире, но погиб раньше, чем смог её увидеть.
– Уже почти показалась головка, ну же, дорогая!
Так длилось ещё невыносимо долго. Тем временем, там, за окном, одни люди гибли, другие попадали под арест. В какой ужасный мир придёт этот ребёнок.
Затем, крики Марии прервал детский вопль. Даже шум с улицы на время утих. Мать перестала кричать и теперь только дышала. Ни один голос не звучал во всем мире, кроме первого звука новорожденного дитя – прекрасной девочки. Ни у кого из тех, кто находился в этой комнате, не нашлось слов, которые можно было бы произнести вслух. Будто вновь над нашими головами сияло мирное небо. Все голуби Парижа взлетели вверх, а всех этих тысячей смертей – будто не было вовсе. В который раз, слушая первый плачь младенца, я убедился, что нет в этом мире ничего сильнее красоты. И имя ей – жизнь. Смерть в это время – пусть остаётся в стороне.
Ребёнок успокоился лишь тогда, когда стихла и боль матери, сменившаяся несказанным счастьем. Акушерка запеленала дочь Марии и вернула в её руки – самой прекрасной и сильной женщины во всей Франции.
– Девочка, – сказала Мария и это было первым словом новой эпохи.
Но опасности никуда не исчезли и я ни на секунду не забывал о них. Я всё ещё помнил, зачем пришел в эту комнату. Я успел вовремя; но и теперь мы не должны терять ни минуты.
– Можешь встать? – спросил я у Марии.
Она подняла на меня удивлённые глаза, будто впервые заметила моё присутствие. Я был нежен и ласков с ней как никогда. Я действительно, будто впервые за много веков, стал другим человеком. Я должен был поздравить её и дать отдохнуть наедине с этим маленьким чудом у неё на руках. Но пока она кормила малышка, я сразу перешел к делу – неприятному, но жизненно важному.