Новая Дикая Охота. Рассказы для живых

2. Роман

Роман (отродясь его так не звали, просто для связности повествования нужно хоть какое-то имя, а «Роман», с учётом контекста, хороший, смешной вариант) встал со стула, на котором сидел, и пошёл на кухню варить добавку. И заодно чашку помыть.

Голова была не просто квадратная, как у всех добрых людей с похмелья, а гораздо более сложной формы. Квазиромбокубооктаэдр, например. Этот чёртов квазиромбокубооктаэдр не то что всерьёз болел, но довольно противно ныл всеми своими углами и гранями. И ни черта не помнил – что вообще было-то? Как я вернулся, откуда? – и туго соображал. Но Роман умел игнорировать неудобства, обусловленные капризами вздорного организма, и власти им над собой не давать. Он вообще довольно много умел такого, что может пригодиться в непростые моменты. Например, утром, которое не столько для, сколько на тебя наступило в час пополудни первого января.

Здравствуй, жопа, новый год, это видимо так называется, – весело думал Роман, включая электрическую конфорку под джезвой и, чтобы мало не показалось, настежь распахивая окно. Высунулся почти по пояс, вдохнул сладкий морозный воздух, горький запах печного дыма из соседской трубы, получил оплеуху от неуместно тёплого ветра, словно бы прилетевшего из минувшего лета, сразу вспомнил, как кутил с этим ветром в обнимку нынче утром в потаённом дворе, и рассмеялся: ай, ёлки, ну понятно теперь!

Добавочный кофе пил всё тем же квазиромбокубооктаэдром, куда от него деваться, но уже в более-менее ясном, почти что своём уме. Думал: вот интересно, почему каждая новая жизнь обязательно начинается с помрачения разума? Сейчас-то нормально, практически сразу очнулся, а раньше на это куча времени уходила; с одной стороны, вполне себе приключение, а с другой, ну его к чёрту. Пару раз, было дело, годами жил, не зная ничего о себе.

Неужели помрачение – совершенно неизбежная плата за вход в человечью жизнь? – думал Роман, стоя на сквозняке, как под душем, хотя человека, это он помнил, всё-таки лучше мыть не ветром, а горячей водой. – Или просто с моим рецептом что-то неладно? Надо будет потом его внимательно пересмотреть. Может, надо что-то убрать или добавить? Или снимать пораньше? Или напротив, подольше держать на огне? Ладно, в любом случае это не срочно. Человеческой головой ответ всё равно не найдёшь.

Так пока и не вспомнил, что у него за задача, но был твёрдо уверен, что она существует, точно не только развлечения ради решил здесь пожить. Особо на эту тему не парился, он был уже опытный. И по опыту знал, что память о поставленной цели или сама в ближайшее время вернётся, или потом окажется, что в этом конкретном деле она была не нужна.

Осмотрев квартиру, в которой очнулся, раскиданные по ней гаджеты и свой гардероб, сделал вывод, что новую жизнь можно считать хорошо приготовленной – в том смысле, что в поте лица бороться за выживание не придётся. Не в ближайшее время, скажем так. Оно, конечно, не то что великое чудо, а просто нормально: когда сам варишь себе новую жизнь, вряд ли станешь нарочно делать её неприятной. Но, во‐первых, не всё поддаётся контролю, во‐вторых, бывают такие непростые дела, которые требуют суровых условий существования, а в‐третьих, иногда просто вожжа под хвост попадает, и приходит дурная идея себя испытать.

Ясно было, что если уж устроил себе новую жизнь, то сделал это, прежде всего, ради города, где оказался. Дружить и крутить любовь с городами в роли настоящего горожанина – особый, ни с чем не сравнимый кайф. Ну, скажем так, почти настоящего. От некоторых своих преимуществ отказываться ищи дурака.

А жить в городе, – думал Роман, засовывая ногу в штанину, – прежде всего означает гулять по городу. Всюду ходить-бродить. Вдыхать его запахи, заглядывать в окна, пробовать угощения, слушать его голоса.

В общем, что делать прямо сейчас, понятно. Чего уж тут непонятного. Родился – иди гулять.

Уже в коридоре вспомнил и содрогнулся: я же в этой жизни кто-то известный. Сам, своими руками для этого специальные пряности в зелье кидал. Вроде, для дела так надо, но всё равно, какой ужас! Надеюсь, я хотя бы не рок-звезда?

На всякий случай тут же проверил. Нашёл свои документы, вошёл в интернет, ввёл имя-фамилию в поиск, изучил информацию, с облегчением выдохнул: всего лишь писатель. К тому же известный не здесь, а в другой стране, откуда, судя по штампам в паспорте, совсем недавно приехал. Ну слава богу, папарацци под дверью явно не плачут, можно смело выходить из дома без вуали и тёмных очков.

Пока спускался по лестнице с третьего этажа, вспомнил, зачем он в этой жизни писатель – пока без подробностей, только в общих чертах. Подумал: хорошо, что уже известный. Это сэкономит мне много лет и усилий. Не надо искать издателя и делать карьеру, заниматься бессмысленной технической ерундой. Можно сразу, без предварительной подготовки браться за дело… как только пойму, в чём там была фишка и с какого бока лучше к нему подойти.

Но когда он вышел из дома на улицу, в неприветливый, пасмурный и морозный январский день, один из тех, что, вроде бы, доброго слова не стоят, все дела – настоящие, прошлые, будущие, человеческие и волшебные – разом вылетели из головы, потому что город честно выполнил свою часть договора, всем собой его сразу обнял. И тогда тот, кого мы условно называем Романом (ну смешно же – писатель «Роман»), окончательно понял (он всякий раз понимал это заново, как впервые), зачем нужна вся эта возня с человечьими жизнями, почему ему недостаточно просто так путешествовать по городам. Трудно перевести это звонкое от полноты понимание на язык, состоящий из слов, но коротко говоря, ради острого ощущения невозможного чуда, которое иначе не испытать.

– Эй, – сказал он вслух, благо улица была совершенно пустынна, – признавайся, что ты добавляешь в свой воздух? Какие приворотные руны чертишь трещинами на тротуарах? Что творишь? Почему я тебя так люблю?

Ответом стало до смешного достоверное ощущение, будто его взяли на руки и понесли. Хотя, с точки зрения стороннего наблюдателя, писатель Роман просто быстро шагал по улице, педантично касаясь ногами земли.

Дал себе волю, гулял до позднего вечера. То и дело сворачивал в бары, потому что это тоже способ знакомиться, но на морозе совсем не пьянел, только настроение поднималось, хотя казалось, куда ещё.

Это его настроение ощущали даже посторонние люди, их как магнитом тянуло к нему. Девушки улыбались, чужие дети висли на шее, бармены порывались бесплатно чем-нибудь угостить, хмельные незнакомцы наперебой предлагали немедленно с ними выпить и о жизни поговорить. Ни от чего не отказывался, помнил, что приносит удачу. А возможность всегда ответственность: можешь – вот и делай давай.

К нежилому трёхэтажному дому на Башенной улице писатель Роман пришёл примерно за час до полуночи, когда мир уже так привык к темноте, словно дня и не было, и не будет, «солнце» – просто странное слово, фантазия, а свет бывает только от фонарей.

Боли на этот раз не почувствовал, только настроение заметно испортилось. Но с учётом того, насколько оно весь день было восторженное, невелик ущерб, не о чем говорить. В этом смысле «человек» – довольно удобная конструкция, почти совершенно бесчувственная, кого в неё ни засунь. И это далеко не всегда недостаток. К сожалению, нет.

В дом заходить не стал, поскольку трезво оценивал силы совсем ещё нового человека-себя – на бесстрашие их хватает, но это не означает, что хватит и на войну.

Сел на ступеньку парадного входа, где ещё нынче утром всем собой настоящим сидел. Это резко улучшило настроение. Хорошая всё-таки штука – слабым временным телом вступить в свою вечную тень.

Сказал вслух:

– Эй вы там, волшебные феи, джинны и падшие ангелы, завяжите бантиком хвосты![1] И не сцыте. Нормально всё будет. Ну или не особо нормально. Поглядим.

Он нарочно дразнился, в смысле, не для собственного удовольствия, а чтобы облегчить городу жизнь. Когда над злом насмехаются без опаски и трепета, израненное им сердце хоть немного, да меньше болит.

Даже человеческим телом почувствовал, как хищники замерли. Растерялись, ослабили хватку, перестали яростно грызть. Подумал: отлично, работает. Ах вы нежные зайки! Придётся теперь каждый день приходить над вами смеяться. Ладно, это не работа, а удовольствие. Вообще не вопрос.

Отвернулся от двери парадной и увидел, что на соседней ступеньке стоит бутылка, примерно наполовину полная (не наполовину пустая, писатель Роман, как и Рен – оптимист).

Разглядел в темноте этикетку: надо же, не дешёвая бормотуха, а какой-то непростой кальвадос. Коллекционный, шестьдесят пятого года здешнего прошлого века. Тот самый, значит, ясно с ним всё.

– Ну ты даёшь! – восхищённо сказал он городу. – Законы природы нервно курят в коридоре… ну, предположим, затмений. Нормальное место для перекура, чего. Короче, ты лучше всех в мире. Нахал, беспредельщик, бестолочь. Даже из тех, каких не бывает, самый крутой.

Сделал глоток, небольшой, просто чтобы показать, насколько рад угощению, типа невозможно терпеть. И мгновенно – вкусы и запахи часто так действуют – то ли вспомнил в подробностях придуманный утром план, то ли просто заново его изобрёл.

План, изобретённый человеческой головой, тем и хорош, что его вполне можно пересказать человеческими словами. Звучит всё равно абсурдно, но главное – наконец-то хоть как-то звучит!

Коротко говоря, план заключался в том, что клин вышибают клином. Если древнее зло всегда подбирается к жертве, прикинувшись радостным чудом, значит, хочет быть этим чудом, просто не умеет им стать. Потому и грызёт потом так беспощадно свою несчастную жертву: мстит, что не смогла своей любовью и верой его превратить. Но это, конечно, легче сказать, чем сделать, поди одной только наивной верой измени природу древнего зла. На такое никому сил не хватит, ни человеку, ни даже целому городу – пока он один. Потому и говорил поутру, что понадобятся помощники. Очень много помощников; сколько – чёрт его знает, конечно. Может, нескольких сотен хватит, а может, ста тысяч окажется недостаточно. Ладно, чего зря гадать, поглядим.

Сидел на ступеньке дома, где притаилось древнее зло, вот прямо сейчас присмиревшее, не то от его насмешек, не то от того, что впервые за всю свою тяжкую вечность встретило настолько полное понимание. И ощутило… а что оно, собственно, ощутило? Может, надежду? Было бы круто, если и правда её. Зло, которое способно надеяться хоть на какое-то условное «лучшее», не такое уж великое зло.

Ладно, – подумал Роман, – надеется оно или просто боится, я пойму когда-нибудь позже. Ну или не пойму никогда. Важно сейчас не это, а то, что никакое лютое зло оставаться собой не сможет, если достаточно много народу будет считать его прекрасным, волшебным, самым добрым в мире добром.

Взял бутылку и пошёл по направлению к дому. По дороге понемногу всё и прикончил – пока не зло, кальвадос. Прежде, чем выкинуть пустую бутылку в урну, поцеловал её в ледяное стеклянное горлышко – всё-таки самое первое настоящее чудо, которое с ним-человеком в новой жизни произошло. И услышал, как кто-то поблизости говорит насмешливым баритоном:

– Ничего себе у тебя закидоны – целоваться с холодным стеклом!

Голос звучал настолько по-человечески, что Роман сперва огляделся по сторонам и только потом сообразил, что это город так дразнится. Совершенно настоящим человеческим голосом! Который можно услышать ушами! Ну и дела.

– Сам же дал мне отпить человеческой жизни, которую для себя варил, – объяснил ему город. – Жалко, её не хватает, чтобы тоже в кого-нибудь превратиться и человеческими ногами по собственным улицам погулять. Но зато я теперь могу совсем настоящим человеческим голосом разговаривать. Здорово получилось! Раньше меня мало кто слышал, а теперь практически с кем угодно могу говорить. Я уже с кучей народу сегодня здоровался и вежливо спрашивал, как дела. Правда, они почему-то пугаются. Некоторые даже начинают креститься, словно я какая-то зловещая сказочная сатана. Это так удивительно! Совершенно необъяснимо. Но мне всё равно понравилось. Смешная игра – всех пугать!

Сказал с бесконечной нежностью, которая непонятно откуда взялась в человеческом теле, до сих пор был уверен, этой штуке настолько сильные чувства не по плечу:

– Надо же, какие странные люди. Почему-то пугаются! Незнакомого голоса, который неизвестно откуда звучит. Вот уж действительно удивительно. Совершенно необъяснимо! Никому никогда не понять.

– Это «сарказм» называется, – укоризненно заметил голос. – Высшая степень иронии, что-то там, бу-бу-бу. Думал, не догадаюсь? А я, между прочим, умный. У меня даже есть университет!

В первый год писатель Роман за работу толком так и не взялся. Официальная версия – «собирал материал». Но он и сам понимал, что это просто отмазка для бьющего копытом издателя, появившегося в его новой жизни вместе с кучей других коллег и просто знакомых, которые тоже невесть откуда взялись.

Сколько раз уже варил себе жизни, столько раз удивлялся, что к каждой из них непременно прилагаются совершенно обычные люди, которых ты якобы издавна знал. Часто думал: интересно, что они сами чувствуют? Неужели не спрашивают себя, откуда я взялся? Так уверенно помнят несуществующие события, что ни на секунду не сомневаются в них?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Здесь явно цитата из цикла Туве Янссон про Муми-троллей, герои которого поют песенку „Эй, зверятки, завяжите бантиком хвосты“.