Миф. Греческие мифы в пересказе

Сын Солнца

Афина заменяла Эрехтею родительницу, Гея была ему матерью, Гефест – отцом. Можно счесть, что три бессмертных родителя – это перебор (и хвастовство о своем градооснователе со стороны афинян), однако в том, чтобы похваляться по крайней мере одним таким предком, ничего необычного не было. История отважного, но сумасбродного ФАЭТОНА[140], как и миф о Персефоне, объясняет, как возникли некоторые перемены в географии мира, и к тому же предлагает нам буквальный пример любимого «ай-яй-яй» – урока греческого мифа: как не доводит гордыня до добра.

У Фаэтона была божественная родословная, однако растил его отчим по имени МЕРОП, неутешительно смертный человек. Когда бы Мероп ни отлучался, мать Фаэтона КЛИМЕНА, которая то ли была бессмертной, то ли нет[141], развлекала мальчика байками о его божественном отце – достославном боге солнца Фебе Аполлоне[142].

Когда Фаэтон уже достаточно подрос, он отправился в школу наравне с другими смертными мальчиками; некоторые были полностью людьми, а другие, как Фаэтон, могли притязать на божественное происхождение по материнской или отцовской линии. Среди последних был Эпаф, сын Зевса и Ио. При таких-то блистательных родителях Эпаф считал себя выше своих однокашников. Фаэтон, гордый и пылкий юнец, терпеть не мог, когда им помыкал Эпаф, и постоянно раздражался от его спеси и высокомерия.

Эпаф вечно бесил всех выпендрежем из-за своей родословной. Мог сказать что-нибудь такое: «Да, в ближайшие выходные папа – Зевс, как всем известно, – приглашает меня на Олимп отужинать. Сказал, что, может, даст на троне посидеть и, глядишь, разрешит глоток-другой нектара. Я это уже пробовал, понятно. Маленьким кругом посидим. Дядя Арес, сводная сестра Афина, пара-тройка нимф, для комплекта. Веселуха будет».

Наслушавшись подобного небрежного упоминания имен, Фаэтон всегда возвращался домой в бешенстве.

– Почему, – жаловался он матери, – Эпафу можно видеться с отцом каждые выходные, а я со своим дажене знаком?

Климена в ответ крепко обнимала сына и пыталась объясниться:

– Аполлон ужасно занят, милый. Каждый день должен гонять колесницу Солнца по небу. А когда с этой работой покончено, ему нужно в храмы Делоса и Дельф – и еще кто его знает сколько всего. Пророчества, музыка, стрельба из лука… он из всех богов, пожалуй, самый занятой. Но, без сомнения, он скоро навестит нас. Когда ты родился, он оставил тебе вот это… Я собиралась подождать и отдать тебе, когда ты немножко подрастешь, но ладно уж, бери сейчас…

Климена ушла к буфету, достала оттуда прелестную золотую флейту и вручила сыну. Мальчик тут же поднес ее ко рту и подул; получилось сиплое и далеко не музыкальное шипение.

– А что она умеет?

– Умеет? В каком смысле, милый?

– Зевс подарил Эпафу волшебный кожаный хлыст, благодаря которому собаки подчиняются любой команде Эпафа. А эта что делает?

– Это флейта, дорогой мой. Она умеет музыку. Дивную, чарующую музыку.

– Как?

– Ну, ты учишься выдувать ноты, а затем… ну, играешь. – И в чем волшебство?

– Ты никогда не слышал музыки флейты? Это волшебнейшие звуки. Впрочем, репетировать нужно подолгу.

Фаэтон с отвращением отшвырнул инструмент и убежал к себе в спальню, где супился весь остаток дня, до самого вечера.

Примерно через неделю, в последний день учебы, перед длинными летними каникулами к Фаэтону обратился убийственно снисходительный Эпаф.

– Эй, Фаэтон, – с оттяжечкой произнес он. – Хотел спросить, не желаешь ли ты ко мне в гости на виллу на северном африканском побережье через неделю? Небольшая домашняя вечеринка. Папа, возможно, Гермес, Деметра и сколько-то фавнов. Отплываем завтра. Веселуха будет. Что скажешь?

– Ох, какая жалость, – воскликнул Фаэтон. – Мой отец Феб Аполлон, как ты знаешь, пригласил меня… покататься на солнечной колеснице по небу, на той неделе. Не могу его подвести.

– Что, извини?

– Ах да, я не говорил? Он вечно достает меня, чтоб я его разгрузил по работе – поводил вместо него эту его солнечную колымагу.

– Ты всерьез хочешь сказать…Чепуха. Ребята, идите-ка сюда, послушайте! – Эпаф подозвал других мальчишек туда, где они с Фаэтоном встали друг против друга. – Повтори им, – велел он.

Фаэтона поймали на вранье. Гордость, ярость и досада не давали ему отступить. Будь он проклят, если пойдет на попятную и позволит этому невыносимому снобу остаться на высоте.

– Да чего такого, – сказал он. – Просто мой папа Аполлон настаивает, чтобы я выучился управлять конями Солнца. Подумаешь.

Остальные мальчишки, вслед за ухмылявшимся Эпафом, недоверчиво и насмешливо заулюлюкали.

– Знаем мы, что твой отец – скучный старый дурак Мероп! – выкрикнул кто-то.

– Он мне всего лишь отчим! – завопил в ответ Фаэтон. – Настоящий отец у меня Аполлон. Правда! Сами увидите. Погодите только. Добраться к нему во дворец займет некоторое время, но на днях, скоро, гляньте в небо. Я вам помашу. Буду целый день один вести колесницу, один. Вот увидите!

И с этими словами он удрал к дому, и в ушах у него звенели смешки, вопли и глумливый смех его однокашников. Один мальчик, его друг и возлюбленный КИКН, погнался за ним.

– О Фаэтон, – вскричал Кикн, – что ты наговорил? Это же неправда. Ты мне столько раз жаловался, что никогда не видел своего настоящего отца. Вернись и скажи им, что пошутил.

– Оставь меня в покое, Кикн, – вымолвил Фаэтон, отпихивая друга. – Я отправляюсь во Дворец Солнца.

Только так можно заткнуть эту свинью Эпафа. Когда в следующий раз увидимся, все будут уважать меня и знать, кто я такой на самом деле.

– Но я-то знаю, кто ты такой, – произнес несчастный Кикн. – Ты Фаэтон, и я тебя люблю.

Отец и Солнце

Климене тоже не удалось переубедить Фаэтона. Страдая, смотрела она, как он собирает свои немногие пожитки.

– Погляди в небо – увидишь меня, – сказал он, целуя ее на прощание. – Я помашу, когда буду ехать мимо.

Дворец Солнца размещался, само собой, на востоке – в такой далекой дали, как Индия. Как Фаэтон туда добрался, пока не договорились. Я читал, что волшебные солнечные ястребы сообщили Аполлону о трудном походе мальчика через континентальную Грецию, Месопотамию и далее по землям, которые ныне зовутся Ираном, и что бог велел этим великолепным птицам подобрать ребенка и нести его остаток пути на себе.

Как бы то ни было, Фаэтон явился ко дворцу ночью и был тут же призван в тронный зал, где восседал Аполлон, облекшись пурпуром, в переливах золота, серебра и самоцветов, украшавших зал. Один только трон был инкрустирован десятью с лишним тысячами рубинов и изумрудов. Совершенно потрясенный величием дворца, ослепительными каменьями и, конечно, лучезарной славой своего отца-бога, юноша пал на колени.

– Так ты, значит, Клименин парнишка, да? Встань, дай глянуть на тебя. Да, вижу, ты, может, и впрямь плод чресл моих. Есть в тебе стать, блеск. Мне донесли, что ты преодолел долгий путь, чтобы оказаться здесь. Зачем?

Вопрос прямой, и Фаэтон несколько растерялся. Ему удалось пробормотать какие-то слова про Эпафа и «прочих мальчишек», и он мучительно осознал, что больше похож на избалованного ребенка, чем на гордого сына олимпийца.

– Да, да. Очень злые они, сплошное расстройство. А я здесь при чем?

– Всю мою жизнь, – сказал Фаэтон, пылая гордыней и обидой, что курились в нем так долго, – всю мою жизнь мать говорила мне о великом достославном Аполлоне, золотом боге, моем сиятельном безупречном отце. Н-н-но ты ни разу не навестил нас! Никогда никуда нас не звал. Ты даже не признал меня.

– Ну да, извини. Оплошал. Я был ужасным отцом, вот бы как-то тебе воздать. – Аполлон выговорил слова, которые все отцы-дезертиры произносят повсюду и ежедневно, однако мысли его были о лошадях, музыке, питии… о чем угодно, кроме этого занудного, обиженного ребенка-нытика.

– Выполни, если можно, одно мое желание. Всего одно.

– Конечно, конечно. Говори.

– Правда? Честно-честно?

– Конечно.

–Даешь слово, что выполнишь?

– Даю, – сказал Аполлон, веселясь от чрезмерной серьезности этого мальчика. – Клянусь своей лирой. Клянусь ледяными водами самой Стикс. Говори же, ну.

– Хочу поводить твоих лошадей.

– Моих лошадей? – переспросил Аполлон, не вполне понимая. – Поводить? В каком смысле?

– Хочу вести солнечную колесницу по небу. Завтра. – Ой нет, – сказал Аполлон, и на лице у него расплылась улыбка. – Нет-нет-нет! Не дури. Такого никто не умеет.

– Ты обещал!

– Фаэтон, Фаэтон. Это храбро и здорово – даже мечтать о чем-то подобном. Но никто,никто не правит теми лошадьми, один я.

– Ты поклялся водами Стикс!

– Да сам Зевс не в силах ими управлять! Это сильнейшие, буйнейшие, упрямейшие и неукротимейшие жеребцы на свете. Они подчиняются только моим рукам – и ничьим более. Нет, нет. Нельзя о таком просить.

– Яуже попросил. А ты дал слово!

– Фаэтон! – Остальные одиннадцать богов оторопели бы от такого молящего, отчаянного тона, к какому прибег Аполлон. –Заклинаю тебя! Что угодно другое. Золото, снедь, власть, знание, любовь… Назови – и твое навек. Но не это. Ни за что.

– Я попросил, а ты поклялся, – повторил упрямый юнец.

Аполлон склонил золотую голову и мысленно выругался.

Ох уж эти боги и их поспешные языки. Ох уж эти смертные и их глупые грезы. Образумятся ли когда-нибудь они – и те и другие?

– Ладно. Пошли, покажу тебе их, раз так. Но знай, – сказал Аполлон, пока шагали они к стойлам, и лошадиный дух в ноздрях у Фаэтона делался все крепче и резче. – Ты волен в любой миг передумать. Это никак не уронит тебя в моих глазах. Честно говоря, ты в них даже вырастешь будь здоров как.

С приближением бога четыре жеребца – белые с золотыми гривами – затопали и завозились в стойлах.

– Эй, Пирой! Ну же, Флегон! Тихо-тихо, Эой! Спокойно, Эфон! – обратился к ним по очереди Аполлон. – Так, иди сюда, юноша, пусть познакомятся с тобой.

Фаэтон никогда прежде не видывал таких великолепных коней. Глаза у них сияли золотом, копыта высекали из каменных плит искры. Фаэтона охватило благоговение, но тут же пронзило его и страхом, который он попытался выдать за восторженное предвкушение.

У тяжелых врат зари стояла золотаяквадрига – великая колесница, в которую четырех жеребцов собирались вскоре впрячь. Мимо поспешила безмолвная женская фигура в шафрановой хламиде. Фаэтон уловил аромат, который не смог распознать, но голова у него пошла кругом.

– То была Эос, – проговорил Аполлон. – Скоро придет ее время отпирать врата.

Фаэтон был наслышан об Эос – богине зари. Ее звалирододактилос – розоперстая – и за ее обаяние и нежную красоту ей всюду поклонялись.

Он помог отцу вывести жеребцов к колеснице, и тут его грубо отпихнули в сторону.

– Что тут делает этот смертный?

Здоровяк, облаченный в сияющий доспех из бычьей шкуры, взял разом всех четырех жеребцов под уздцы и повел их вперед.

– А, Гелиос, привет, – сказал Аполлон. – Это Фаэтон. Мой сын Фаэтон.

– И что?

Фаэтон знал, что Гелиос – брат Эос и богини Луны Селены, что он помогает Аполлону с его каждодневными обязанностями. Аполлон в присутствии титана словно бы засмущался.

– Ну, короче, колесницу сегодня поведет Фаэтон.

– Что, прости?

– Ну, пусть заодно и научится, как считаешь?

– Ты, никак, придуриваешься?

– Я вроде как пообещал.

– Тогда вроде какразобещай обратно.

– Гелиос, не могу. Сам знаешь, что не могу.

Гелиос затопал и взревел, от чего кони вскинулись и заржали.

– Тымне не дал вести ни разу, Аполлон. Ни разу. Сколько я просил, и сколько ты говорил мне, что я не готов? А теперь ты пускаешь этого… эту креветку к вожжам?

– Гелиос, будешь делать так, как тебе велено, – сказал Аполлон. – Я свое слово сказал, а значит… кхм, сказал.

Аполлон забрал поводья из рук Гелиоса, подсадил Фаэтона в колесницу. Увидев, как Фаэтон болтается туда-сюда по колеснице, Гелиос хохотнул.

– Да он там катается, как горошинка! – сказал он с неожиданно визгливым смешком.

– Справится. Так, Фаэтон. Эти вожжи – они тебе для общения с конями. Те сами знают дорогу, проходят ее каждый день, но им надо показать, что ты их повелитель, понял?

Фаэтон рьяно закивал.

Что-то от нервного возбуждения Фаэтона и ярости Гелиоса, похоже, передалось коням – они брыкались и беспокойно фыркали.

– Самое главное, – продолжил Аполлон, – не лететь ни слишком высоко, ни слишком низко. Посередине между небом и землей, ну?

И вновь Фаэтон кивнул.

– Ой, чуть не забыл. Руки выстави… – Аполлон взял кувшин и вылил масло в протянутые ладони Фаэтона. – Намажься этим как следует. Защитит тебя от жара и света этих жеребцов, когда они поскачут по небу. Земля внизу согреется и озарится, а ты держись по прямой на запад, к садам Гесперид. Двенадцать часов в пути. Держись. Помни: кони знают. Успокаивай их по именам: Эой и Эфон, Пирой и Флегон. – Аполлон называл их, и кони по очереди прядали ушами. – Но еще не поздно, мой мальчик. Ты видел их, ты с ними пообщался, я подарю тебе их золотые статуэтки, отлитые Гефестом, заберешь домой. Это угомонит твоих школьных друзей.

Еще от одного визгливого смешка Гелиоса щеки у Фаэтона вспыхнули.

– Нет, – сказал он, стиснув зубы. – Ты обещал – я тоже.

Заря

Сказал это Фаэтон, и тут возникла Эос – на ярком жемчужно-розовом облаке. С улыбкой поклонилась Аполлону и Гелиосу, растерянно и вопросительно посмотрела на Фаэтона в колеснице и заняла свое место у врат рассвета.

Страннику, глядящему на восток и вверх, на облака, скрывающие Дворец Солнца, первый знак того, что Эос принялась за дело, – вспышка кораллово-розового, что всякий раз поутру пронизывает небо. Распахнула она врата пошире, и этот розовый окреп до блеска золота, а тот делался все ярче и яростней.

Для Фаэтона во дворце зрелище было обратным: врата распахнулись и явили темный мир, озаренный лишь серебряным блеском сестры Эос и Гелиоса – лунной богини Селены, добравшейся до конца своего ночного пути. Эос раскрывала врата все шире, пока Фаэтон не увидел, как розовый и золотой свет вырывается вовне, затопляет тьму ночи. Словно то был знак для четырех коней: они навострили уши, содрогнулись и встали на дыбы. Фаэтона отбросило назад, и колесница под ним поехала.

– Помни, сынок, – прокричал Аполлон, – не полошись. Крепче хватку. Не натягивай поводья. Просто покажи коням, что ты владеешь положением. Все будет хорошо.

– В конце концов, – прокричал Гелиос, когда колесница начала отрываться от земли, – что может пойти не так? – Его визгливый смех фальцетом хлестнул Фаэтона, будто плеткой.

И вновь переключимся на странника, что смотрит с дороги внизу на восток: золотое свечение превращается в громадный огненный шар, его все труднее наблюдать не щурясь. Краткая вспышка рассвета окончена, приходит день.

Поездка

Кони Аполлона ринулись вперед, топча воздух. Все шло гладко. Они знали, что делать. Забравшись на определенную высоту, взяли нужный курс и дальше гнали прямо. Все просто.

Фаэтон выпрямился, старательно не дергая за поводья, и всмотрелся в даль. Разглядел кривую, отделявшую синее небо от заполненной звездами тьмы. Видел, как действует пылающий свет колесницы. Сам Фаэтон был защищен, в волшебной безопасности от жара и света, но громадины облаков таяли и растворялись до пара. Фаэтон посмотрел вниз и увидел, как сжимаются по мере его приближения длинные тени гор и деревьев. Видел, как складчатое море рассыпается миллионами искр света, видел, как сияние росы возносится трепетным туманом, когда подъезжали они к берегам Африки. Где-то к западу от Нила Эпаф отдыхает на пляже. Ох, ну и триумф же ожидает Фаэтона – каких свет не видывал!

Побережье сделалось отчетливее, и Фаэтон натянул поводья, пытаясь направить Эоя, ведущего коня слева, вниз. Эой, возможно, думал о чем-то своем – о золотой соломке или хорошеньких кобылках, и уж точно не ждал, что его станут сбивать с пути поводьями. Переполошившись, он вильнул и нырнул, потащив остальных коней за собой. Колесница дернулась и понеслась прямо к земле. Как бы ни тянул Фаэтон за поводья, которые почему-то перепутались у него в руках, – все без толку. Зеленая земля с ревом мчалась ему навстречу, и Фаэтон смотрел в глаза собственной смерти. Еще раз отчаянно дернул за поводья, и в самую последнюю минуту – то ли в ответ на этот рывок, то ли инстинктивно желая спастись, – четыре жеребца взмыли ввысь и погнали вслепую на север. Но Фаэтон с ужасом и отчаянием успел заметить, что кошмарный жар солнечной колесницы подпалил землю.

Они летели дальше, а яростная пелена огня плескалась по земле, сжигая дотла все и вся. Целая полоса Африки пониже северного побережья осталась выжженной начисто. И поныне бóльшая часть тех земель – сухая пустыня, которую мы называем Сахарой, а греки именовали ее Землей, спаленной Фаэтоном.

Теперь он уже напрочь ничем не управлял. Кони наверняка поняли, что знакомая твердая рука Аполлона не ведет их. Неукротимая ли радость свободы, переполох ли от недостатка власти над ними свел с ума эту четверку? Рухнув достаточно низко, чтобы земля успела загореться, они ринулись так далеко к багровой линии, отделяющей небо от звезд, что мир внизу сделался холоден и темен. Даже море замерзло, а земля обернулась льдом.

Мечась, раскачиваясь, ныряя и несясь вперед, без всякого руководства и направления, колесница моталась и болталась по воздуху, как листок в бурю. Далеко внизу люди Земли вглядывались вверх с изумлением и тревогой. Фаэтон орал на коней, умолял их, угрожал им, дергал поводья… но все втуне.

Падение

Вести о разрухе, учиненной на земле, дошли до богов на Олимпе и наконец достигли ушей самого Зевса.

– Ты посмотри, что творится, – вскричала расстроенная Деметра. – Урожаи выжгло солнцем или побило морозами. Катастрофа.

– Люди напуганы, – сказала Афина. – Прошу тебя, отец. Надо что-то делать.

Зевс со вздохом полез за молнией. Глянул, где там несется колесница Солнца – она опрометью мчала к Италии.

Молния, как любая у Зевса, попала в цель. Фаэтона с колесницы вышибло начисто, и он, пылая, упал на землю, как выгоревшая ракета, – в воды реки Эридан, с шипением и паром.

В отсутствие заполошного мальчишки и его воплей да диких рывков за поводья великие солнечные скакуны угомонились, вернулись наконец на положенные высоту и маршрут и одним чутьем добрались до земель Гесперид на дальнем западе.

Феб Аполлон не был ни добрым, ни любящим отцом, но смерть сына сокрушила его тяжко. Он поклялся никогда больше не водить колесницу Солнца и передал эту задачу благодарному и увлеченному Гелиосу – и тот с тех пор стал колесничим Солнца, соло[143].

Влюбленный в Фаэтона друг Кикн отправился к реке Эридан, в воды которой упал несчастный убитый Фаэтон. Кикн уселся на берегу и оплакивал утрату возлюбленного с таким горестным воем, что безутешный Аполлон лишил его дара речи и из жалости и раскаяния перед непрестанной, однако теперь беззвучной и неутолимой мукой, превратил его в красавца-лебедя. Эта птица, лебедь-шипун, стала для Аполлона священной. В память о возлюбленном Фаэтоне птица молчит всю жизнь, вплоть до мига своей смерти, и тогда она поет с ужасной тоской свое странное милое прощание – лебединую песнь. В честь Кикна лебедят называют cygnets.