- -
- 100%
- +
– Гальса! – крикнул он, распрямляясь. – Иди-ка сюда.
– Что тебе, Стожар, – донесся женский голос. – Сам проверить не можешь?
– Оглохла от старости? – рыкнул он, оборачиваясь. – Или уши водой залило? Сюда иди, говорю.
– Язык-то придержи, – ответила та, подходя ближе. – Молод еще мне указывать.
Она некоторое время с удивлением рассматривала воина и повисшую на его шее Лагоду. Потом качнула головой и скорбно поджала губы.
– Думала, брешут злые языки, – заворчала с укором, но совсем беззлобно, – завистью, как ядом, брызжут. Ан нет, к нашему Стожару и в такой глуши девки липнут. Медом тебя что ли мажут в Плиссе? Вон, Хорлая, так поди только беленой и натирают, да и кормят ею же. А он все тебя и корта Вилони, у которого девок охочих, что сучьев в лесу, клянет.
– Оставь ее, Стожар. Меченая она.
Мягкий голос гостьи с янтарными глазами вернул Лагоду с небес на землю. Воин расцепил ее руки на шее, отошел на шаг, смотрел так, будто только что встретил, а не разглядывал с ног до головы чуть не с час и слезы ей утирал.
– Махота кнутом рассек, – выдавила из себя Лагода, – стражник сартов.
«Волосы гладил. Шрам, как и не заметил! – она потерянно опустила голову. – Губ касался. Рукой, правда, но ведь не кривился брезгливо». Затем вскинула вмиг высохшие глаза. Вгляделась в тонкие черты белого лица гостьи: безразличного, холодного, как лед, непрогретый солнцем. А у той выпрямился крутой изгиб бровей, сузились удивительные глаза, и не янтарь, а яркая желтизна лесного зверя из-под ресниц на нее уставилась. Поняла, что ее слово последним будет. Скажет бросить увечную на лицо девку здесь – никто и не оглянется.
– Как же тебя угораздило, девчушка?
Лагода непонимающе повернула голову к той, кого Стожар назвал Гальсой. Еще не старая женщина с нее ростом, но тоже в доспехе, как и остальные. Волосы с одной стороны так коротко стрижены, будто нет их совсем, а с другой на плечо ячменными колосьями ложатся, в левом ухе серьга, длинная, чуть не до плеча достает, лицо на перепеченный хлеб похоже, а в глазах, окруженных сеткой мелких морщин, вопрос участливый.
– Сказала уже, – она нахохлилась воробышком, втянула голову в ворот рубахи и скрипнула зубами.
– Что ж ты все прошлое поминаешь? Нам с твоего лица воды не пить, – так скорбно сказала, будто хоронить ее собралась. – На ладонь ее глянь, Стожар.
Воин рассмотрел пальцы Лагоды, потрогал прижженный порез, хмыкнул, бледнея загорелым лицом, и отпустил руку. Испугаться не успела, что навсегда, как притянул к себе и повернул лицом к желтоглазой.
– Скажи, госпоже, кто знак подать научил, – он склонил голову, ткнулся губами ей в ухо, зашептал: – О приданом не печалься. У купцов, что от султана в Герсику едут, целый воз купим.
Она задохнулась от счастья, слова вымолвить не могла, как тут же окунули с головой в выгребную яму.
– Мертвые ее не оставят, Стожар.
– Знаю, – ответил он, вновь нахмурившись, и стиснул рукоять меча, – и клеймо на ней сразу почувствовал. Лодочники кладбищенские опередили, чтоб их. Устала она от голода, сон на берегу и сморил.
Лагода похолодела. Вспомнила, как скрежетало железо под рваным балахоном в челноке. А лицо гостьи изменилось, стало таким же жестким, как и кусок вяленой дичины, что лежал перед ней на столе. Вытянулся лицом и Стожар, нащупал ее ладонь, сжал, а желтоглазая отрезала кусочек мяса, положила в рот, медленно жевала, рассматривая его одного.
– И наша вина здесь есть, – она скосила глаз на Хорлая, угрюмо рассматривающего свои сапоги. – Что скажешь? Удержится на этой стороне?
– Удержу, если меня выберет, – ответил Стожар.
Твердо ответил, с вызовом, но та не оскорбилась, кивнула легонько, повертела нож в руке и вонзила перед собой в дерево стола.
– Нельзя ей в Плиссу.
– Я знаю, госпожа.
Четыре пары глаз не сводили с нее взгляда, и Лагода поняла только то, что сейчас и от нее что-то зависит. Ждут все ее слова, а какого, так и разобрать из их запутанной речи невозможно.
– Что сказать должна? – прошептала чуть слышно.
– Ты же знак подала. К тебе сватов и отправят. Примут их?
Она прижалась всем телом к Стожару, спрятав изуродованную щеку на его груди, и сказала, как могла увереннее:
– Не к кому им идти. Одна я. Сама за себя решаю. Выбрала уже.
– Сказано и приговорено, – хлопнула гостья по столу. – Есть с нами садись.
На столе перед желтоглазой стоял запотевший кувшин, лежал на тряпице скруток вяленых с пряностями полосок дичины и пышная краюха с коричневой румяной корочкой. Такой хлеб она однажды видела в Турье. Девушка незаметно сглотнула слюну и ответила:
– Не голодная.
Лагоду выдал живот. Крякнул здоровяк Хорлай. Встал с лавки, развернул широченные плечи. Запрыгала змеиными хвостами на доспехе заплетенная в косички борода. Он сморщился лицом, как будто чего горького глотнул, и захохотал, утирая глаза. Качались на его поясе от смеха два меча, прыснула в кулак Гальса, и гостья за столом едва сдерживалась, но поплыли уголки полных губ в стороны, вызывая улыбку: такую же чудесную, как и ее глаза. А старый Спых, толкнувшийся в дверь со двора, почесал плешь в седых волосах и сел на деревянный жбан, недоумевая, как девка Бахаря, который сейчас наверняка пускает носом пузыри в канаве у харчевни, мимо него к гостям прошмыгнула.
– Гальса, – сказала девица, так и продолжая лучиться улыбкой, – одень-ка ее. Среди навьев все-таки сесть решилась.
Женщина вывела ее во двор, сняла чересседельную торбу с крупа одной из лошадей и зачерпнула ведром воды из дубовой бочки, стоящей у края стрехи.
– Сбрасывай свои лохмотья, – сказала она, – и мыло бери. Сначала тебя свежей водой отмыть надо. Не кривись: не от грязи – от духа кладбищенского.
Девушка сбросила одежду и принялась натирать себя намыленным куском ткани, стыдливо прикрываясь локтями.
– Оружием каким владеешь? – спросила ее Гальса, с размаха окатывая водой.
Лагода не ответила сразу. Тряслась всем телом под ледяной струей уже из второго ведра, прикусив губу, чтобы не вскрикнуть, а как ведро опустело, выдохнула, выстукивая зубами:
– С луком получается.
– Сильна в стрельбе?
– За пять десятков шагов лисе шкуру не испорчу. Если времени хватит выцелить, то и за сто, наверное.
Женщина протянула ей полотенце.
– У нас каждый должен уметь управляться с любым оружием. Заставить клинок петь песню победителя сможет только тот, кто слышит музыку, заключенную кузнецом в железо. Многие считают, что навьи с этим умением рождаются. Однако это не так – нам приходится тратить на упражнения с оружием больше времени, чем другим. Мы должны быть лучшими. А ты? Готова стать быстрее и точнее всех?
– Я научусь.
– Придется. Куда же тебе, горемычной, деваться.
Гальса скупо улыбнулась, а Лагода подхватила полотенце и принялась яростно вытирать тело. Затем натянула рубаху, растерянно осмотрела шнуровку, не понимая, как ее затянуть, чтобы не выглядеть одетой в мешок. Женщина дернула за один кончик, за другой, завязала узлы, и девушка почувствовала, как рубаха прильнула к телу, будто сама обхватила в нужных местах, согрела. Со штанами она справилась уже сама. Болтались они, правда, пустым местом на худых бедрах, но она тут же почувствовала, какие они удобные. Обула сапоги, затянула широкий пояс покрепче и глянула исподлобья на Гальсу.
– А ты, девчушка, красавица, – сказала та. – Стожар еще с того берега мне все в ухо дудел об этом, а я не верила.
Лагода покраснела и опустила голову.
– Он… меченую… лицо ведь не разглядел оттуда, – пролепетала она.
– А что на него смотреть? – женщина прихватила ее мокрые волосы обручем. – Хорошенькое. Нашим мужчинам такие нравятся.
Девушка прижала ладонь к рубцу и вскинула глаза, переполненные болью.
– А это?
– Тьфу.
Гальса убрала ее руку. Всмотрелась в левую щеку, которая когда-то была рассечена до кости и зашита неумелыми стежками. Затем оттянула ворот своего доспеха и показала глубокую багровую борозду над ключицей.
– У меня таких полно. И у Стожара хватает. И у тебя еще будет, не сомневайся.
Снаружи совсем рассвело и угли в очаге осыпались пеплом, когда Лагода выложила желтоглазой все, что запомнила и узнала этой суматошной и страшной ночью.
– На рукояти клинка ничего не разглядела?
После слов Гальсы о Стожаре она совсем приободрилась и уже не вздрагивала всем телом, если вопросы вынуждали ее отвернуться от лица воина, посланного ей самой судьбой.
– Какое там, – она махнула рукой. – Я только сейчас поняла, что он сломанный меч держит. Темно тогда совсем было.
– А его спутника не видела?
– Какого спутника? – она побледнела и обернулась к Стожару.
– Того, кто принес Шепетухе мешок, – ободряюще ответил он.
– Не знаю, – прошептала она. – Сбежала сразу.
– Не далеко убежала, – иларис прикрыла на миг глаза. – Мертвяки в лодке, конечно, на первый взгляд пострашнее этих костей в мешке будут, но… это смотря с какой стороны за такую историю зацепиться.
Керана свела вместе брови и так раздраженно потерла безупречно гладкий лоб, точно ее вдруг стало удручать отсутствие на нем морщин.
– Так что ты сделала, когда в окно к ворожее заглянула и кости увидела? – равнодушно переспросила она, но все почувствовали в ее голосе плохо скрытую тревогу.
– Не помню, – понуро вздохнула девушка. – Наверное, сюда бежала.
Иларис постучала костяшками пальцев по столу.
– Уходи с ней Стожар. Немедленно. Доберешься до Болнара и жди. Что бы не случилось оттуда ни шага. Сколько потребуется, столько и жди.
Дозорный склонил голову, подтверждая полученный приказ, а Хорлай старательно натянул на лицо улыбку и хлопнул его по плечу.
– Смотри там, – ухмыльнулся. – Голову от счастья не потеряй и к запретным тропам не высовывайся. Просто нас жди.
Гальса не сказала ничего, только посмотрела на Лагоду с сочувствием и опустила взгляд. Керана обернулась к старшему Дозорной башни.
– Это самое легкое из того, что им придется делать в Болнаре. Лошадей седлай.
Гальса вскинула голову, как только они с иларис остались вдвоем.
– Оставь ее мертвым, госпожа, – выдохнула она едва слышно, прислушиваясь к шорохам за стеной. – Переживет Стожар как-нибудь, а мертвяки ведь и за тобой могут увязаться.
– Меня сейчас интересует, что ты чувствуешь, когда отнимаешь жизнь этим клинком?
Керана окинула ее взглядом, беззвучно рассмеялась, когда женщина непроизвольно положила ладонь на рукоять меча и сказала, пряча улыбку:
– Не хочешь – не говори.
– Не задумывалась, – она озадаченно посмотрела на дочь Озары. – Радость? Опьянение? Сразу и не скажешь. Ведь я даю противнику возможность попытаться забрать мою жизнь, чтобы сохранить свою. Наверное, счастье. Счастье от того, что осталась жива.
– Пока жива.
– Меня тяжело убить, хотя попыток было много. Ты же сама это знаешь.
– Я говорю о тех, кто будет здесь быстрее живых.
– С мертвыми, способными убивать быстрее настоящего воина, мне встречаться не доводилось. Я только слышала о них.
– Тот, кто вызвал лишенных погребения, будет охотиться и за тобой.
– Я не сильнее мертвых, госпожа. Если ты это желала знать.
– Это, – ответила Керана. – Не надейся на мою силу, Гальса. Я хочу, чтобы после этих слов ты полагалась только на себя, на свой клинок и на Хорлая. А он на тебя.
Она затянула шнуровку ворота на доспехе, обнажила наполовину меч, проверив, бесшумно ли скользит тот в ножнах, и выровняла петли с метательными ножами на поясе. Потом провела пальцем по наплечнику Гальсы, будто захотела пересчитать кованные пластины защиты.
– В Плиссу вдвоем вернетесь. Передашь матери и Наславу, что вестника пришлю, как справлюсь, или сразу в Болнар наведаюсь.
Гальса опустилась перед Кераной на колени, отбросила волосы с шеи и схватилась обеими руками за ее сапоги.
– Руби, – простонала, – но не прогоняй.
Хорлай, вошедший со двора сказать, что все готово к обратной дороге, сосредоточенно теребил бороду, не понимая, что случиться за такое короткое время в его отсутствие.
– Домой нас отправляет. Одних!
Он бросил на Гальсу косой взгляд, сжал огромный кулак и сказал, как отрезал:
– Шага не сделаю без госпожи. С ней приехал, с ней же и уеду!
Глава 4
Ранним утром янгала Дарьяна возвращалась в Анлор. Утомительный путь в Архенар и обратно не принес ничего, кроме разочарования, скверного настроения и гадких предчувствий. И Эолата, заварившая всю эту кашу с Кераной и гребущая жар ее руками, и ее братец Элгор, будто напрочь забыли, что они какие-никакие, а родственники. Таращились на нее оба, точно в первый раз услышали о мертвеце из Гнезно и монахах, будто не сообщники они, а так, приснилось, мол, ей. Расхлебывать сотворенную мерзость Первая Ветвь Невра великодушно предоставила ей одной. Измученная долгой тряской по бездорожью и тягостными мыслями, она покачивалась в седле с угрюмым видом, и бросала на спутников такие злые взгляды, что ее свита облегченно вздохнула при виде островерхих башен великого города, позолоченного рассветными лучами. И как только янгала достигла главных ворот, где ее ждали не менее двух десятков навьев из настенной стражи, ее спутники поспешно смешались с толпой встречающих. Воины с копьями, выстроившиеся по обе стороны прохода от огромных створок первых ворот до крутого поворота ко вторым, трижды ударили листовидными наконечниками в железо доспеха, приветствуя повелительницу Анлора. Полдюжины копьеносцев отделились от остальных и направились к ней. Подходили напряженным шагом один другому в затылок. Передний смотрел на янгалу немигающими глазами, и, не доходя трех шагов, остановился, приставил ногу, рванул руку с копьем к груди и склонил голову, приветствуя свою госпожу.
Она бросила поводья на руки слуг, безмолвно покинула седло и, к изумлению стражи, направилась не к своим покоям, а свернула во внутреннею галерею стены. От самого Архенара, все два долгих дня пути после неудачной встречи и бессмысленных обвинений в волчьем логове Невра, янгала непрерывно думала об этих галереях. Уверяла себя, что если фрески на стенах встретят ее пением, то и удача не отвернется. И, в первую очередь, она торопилась не к бассейну с подогретой водой, а именно сюда, в настоящее великолепие Анлора, в мягкую полутьму внутренних помещений, выходящих множеством арочных проходов на площадь перед покоями с серебряной птицей на шпиле. Построенные теми же руками, что и Риоган, они вобрали в себя и мощь и непревзойденное до сих пор искусство, и даже время в этих галереях отличалось степенностью и текло неторопливо. Просторные, со сводчатыми потолками, украшенными фресками и чудной резьбой на стенах, где в каждом рисунке камней жила своя собственная мелодия, они завораживали и заставляли восторгаться любого навья. Можно было месяцами бродить мимо этих стен и не услышать ничего, но в один миг все могло измениться и воздух наполняли чарующие ноты. Сейчас стены пели. Обычно молчаливые они источали из себя тревожную мелодию, и она перетекала от рисунка к рисунку, следуя за ритмичным позвякиванием ножен клинков о бедра Дарьяны. Встречные навьи в недоумении смотрели на стены: и строго подтянутые неразговорчивые мужчины, и всегда улыбающиеся светловолосые женщины, и веселые розовощекие дети с игрушечными мечами у пояса. Навьи, которые только что куда-то торопились, останавливались, прислушивались к неожиданно возникшим звукам и, признав дочь Мораны в доспехах, склоняли головы в поклоне.
Задумавшись, она вышла через площадь к широкой лестнице, ведущей во внутренние помещения дворца, и вздрогнула, когда стража грозно лязгнула железом, скрестив древки копий перед ее лицом. Она вскинула подбородок. Стража тут же расступилась, подняв копья на плечо. Молодые воины во все глаза смотрели на янгалу, вместо туники или хитона облаченную в воинскую защиту, и пока она проходила мимо не смели даже слово сказать, хотя любопытство переполняло их доверху. В легких доспехах без рукавов, надетых поверх кожаной нательной рубахи, она была больше похожа на молодого охотника, собравшегося в лес, чем на навку, тем более янгалу. Дарьяна повернула голову, окинула одного из стражников холодным взглядом и приподняла бровь.
– Доброго утра, Мирта. Ты еще не стал старшим одной из башен великого города? Или сразу в сарты Анлора метишь?
Она-то узнала навья, несмотря на то, что не видела его несколько лет, да и Мирта изменился, вытянулся вверх, стал еще шире в плечах, обзавелся бородкой, правда, пока ненамного отличающейся от юношеского пушка.
– Мне еще долго служить, госпожа. Возможно, в следующую встречу я склоню голову с ярлыком сарта, – воин выдавил из себя смущенную улыбку.
Отойдя на десяток шагов, она услышала возбужденный шепот:
– Признала, смотри ты.
– Янгала ничего и никогда не забывает. Охотились как-то вместе на окраине Пограничья. Давно это было.
– На зайцев? – кто-то коротко хохотнул.
– На вигулов, – зло осадил товарища Мирта.
Удивленная тишина повисла за ее спиной, и уже подойдя к ступеням лестницы перед своими дверьми, она едва разобрала далекие голоса:
– Так уж и клинком владеет?
– Два на пояс нацепила.
– Мстить кому собралась?
– А ты попробуй спроси.
– Нарежет ремней из твоей шкуры и лоб не вспотеет. Терс фехтовать учил, – пояснил Мирта. – И меч ей сам потом подал. Не на одном колене – на обоих стоял. Второй клинок однорукого волка.
– Да, уж…
Скупая улыбка тронула ее губы. Вспомнила суровое лицо искалеченного навья: пустой рукав кольчужной рубахи, тяжелый взгляд из-под набрякших век на ярком солнечном свету, левую скулу, изуродованную четырьмя шрамами от когтей, и мускулистую руку, покрытую старым узором из глубоких отметин от чужих клинков. Вспомнила и его недовольство, когда на воинский двор Архенара, где мочалили чучела деревянными мечами десятка два подростков, Серина привела светловолосую девчонку из Анлора.
– Янгала желает научиться обращению с мечом.
– Для моего возраста шутки звучат немного не так, госпожа, – буркнул воин, и заорал, отвернув голову. – Хом, ты как меч держишь, отродье вигула!
– Терс, я не шучу, – спокойно сказала Серина.
Воин смерил их тяжелым взглядом сверху вниз, сжал единственный кулак, зло выдохнув в сторону грубое слово. Терс тогда предстал перед Дарьяной, напуганной его видом, диким, раздраженным зверем: выше Серины на голову, а уж она в свои годы не доставала ему и до пояса.
– Она дочь Мораны, – он словно выплюнул эти слова, намеренно не произнося ее полное имя. – С каких это пор повелители Срединных Пределов учатся фехтованию? Их могущество не требует укрепления железом.
– Янгала может пожелать все, что угодно, как только научится правильно выговаривать слова. Не так ли, Терс? – она хлопнула ладонью по рукояти своего клинка.
– Твое обучение, госпожа, стоило мне десяти лет жизни, – пробурчал он.
– Не думаю, что наша гостья заберет у тебя больше, чем я, – Серина усмехнулась.
– Я не смогу вынести такое еще раз, – Терс скривился и в отчаянии ударил кулаком по бедру.
Он сгорбился огромным телом, зыркнул на Дарьяну, неторопливо двигал неприязненный взгляд от сандалий к светлой макушке, разделенной семью черными прядями, и она ответила ему исподлобья таким же недоверчивым прищуром с синевой летнего неба, умытого дождем.
– Это невозможно. У нее тонкая кость, – наконец сказал с уверенностью.
– А ты ее не сломай! – твердость в голосе Серины не оставляла Терсу ни малейшего выбора.
Жесткая мужская ладонь, в которую вложили ее маленькую ладошку, против ожиданий показалась Дарьяне надежнее каменной стены, и она поступила совершенно нелогично для самой себя, неуверенно добавив к первой руке вторую, подняла голову, спокойно встретив презрительный взгляд. И Терс вздрогнул, беспомощно оглянулся на молодых учеников, откровенно таращившихся на них, возмущенно открыл было рот и сник, когда Серина повернулась и торопливо пошла прочь.
Она скривилась – таким растерянным Терс навсегда остался в ее воспоминаниях, и таким смущенным его никто, кроме нее не видел. Да и не увидит – его прах давно развеяли над Великим Запредельем, как он и просил, чтобы вигулов всегда беспокоил его запах.
Через несколько часов, скинув надоевшие до смерти доспехи и вдоволь наплескавшись в бассейне, Дарьяна сидела на скамье, пытаясь привести мысли в порядок. Звонкий перестук молотков за окном отвлекал, не давал сосредоточиться, и она поднялась, распахнув створки. Поморщилась, недовольно посмотрев вниз. На площади, где солнце уже припекало вовсю, камнерезы в одних портах взобрались на леса и работали долотами над огромным камнем. На широком щите из плотно пригнанных оструганных досок углем были расчерчены пропорции будущей скульптуры. Над камнем корпели не первый день, и уже отчетливо была видна часть спины с гребнем и хвостом, появившимся из гранитной колыбели, и частично обработанные выпуклости, которые станут когтистыми лапами. Широкая и длинная пасть начинала обретать узнаваемую форму. Как волчица, облизывая новорожденного щенка, придает ему подобный себе вид, так и острые концы инструмента, вонзаясь в камень, высекали будущую фигуру сразу со всех сторон. На широком помосте стоял старший зодчих Луст, покрикивал на резчиков, давал указания, временами сверяясь с рисунком. За его спиной высилась громада недостроенного дворца, где на одном из выступов займет свое место его творение. Или не займет – она отчетливо видела огрехи, ускользнувшие от глаз камнерезов. Мастер заметил янгалу, преклонил колено, прижав руку к груди, подал знак подмастерьям. Те побросали инструменты, притихли на обоих коленях.
Дарьяна сдвинула брови. Подумала мельком, что не мешало бы лично проучить плетьми мастера зодчих. Несмотря на его должность, надо бы указать ему на изгиб спины у дракона, который слишком крут, и если он его не исправит до завтрашнего вечера, то придется вызвать настоящего. Вряд ли зверь будет доволен, если его попробуют заставить присесть так, как изображает скульптор. Потом мысли янгалы снова вернулись к Керане. А ведь вырос, силу почувствовал старший заморыш Озары, зубы показывает, не жмется в угол. Говорили, что первым из навьей гряды рвут самый приметный сорняк, да вот не уследила. Ничего, желтоглазая, посмотрим, чего стоишь, если монахи Тримира тебя раньше в землю не вгонят. А насчет самой Озары и ее второй дочери крепко подумать надо. Они, как клин, вбитый в хребет Невриды. Найдется кто-то, вроде Эолаты, что водой его без оглядки поливать начала, и разбухнет, ломая навьи земли надвое. Худой сейчас мир между Пределами, а ведь нашли способ ужиться, как волки в логове, держатся последние города друг друга. Одна Плисса меч в ножны не вложила, да и в Ронаре седло с боевого коня не снимали. Ищет слепая Велжа союзников, будто тень редаря Хрола уже в дверь костлявой рукой постучала. Посыльных к Озаре отправляет. А ну как примет та? Ей только повод дай – для ее воинов Пограничье не преграда. Плиса уже отражала натиск редаря. Как бы сама не ударила сейчас. Раздавит и не заметит. Осторожно надо, а то всех к земле прислонят. Один Архенар в стороне останется.
Янгала ударила кулаком в открытую ладонь второй руки. Повернулась, щелкнула пальцами, и бросила худой старухе в просторном сером одеянии, появившейся словно ниоткуда, и подобострастно склонившейся перед ней:
– Гожа, повесь-ка на стену щит.
Дарьяна достала из-под скамьи широкий пояс с метательными ножами, принадлежавший какому-то следопыту из Тограна. Подбросила на руке тяжелые лезвия, каждое из которых было едва ли не шире ее ладони, и, не целясь, вогнала одно за другим в дерево щита. Все пять. По самые рукояти. За четыре десятка шагов.
– Твое мастерство, госпожа, не уступает коварству.
Гожа мерзко хихикнула, скривив губы на высохшем от старости лице, смахнула с изрытого морщинами лба редкие пряди седых волос, и уставилась на Дарьяну абсолютно пустыми глазами. Такими пустыми, будто вовсе и не глаза прятались в глубоких провалах темных глазниц.
– Я и не заметила, как желтоглазая девчонка с вечно сбитыми коленками и синяками стала взрослой, – смех захлюпал в горле старухи.
– Зачем ты постоянно напоминаешь мне о ней? – обозлилась янгала.
Гожа обмерла. Показалось, что у янгалы в волосах зашевелились черные пряди, приподнялись змеиными головками. Она хорошо помнила, что однажды, еще молоденькими несмышлеными девчонками Дарьяна и дочь Озары подрались, как самые обычные навьи ребятишки: до соплей, слез и крови. И причиной всему были именно эти черные пряди в волосах янгалы Анлора, которые Керана вздумала назвать крашеными кобыльими хвостами. Выдранные клочья оказались вполне себе настоящими, а вот их отношения с тех пор оставались не просто натянутыми. И Гожа всеми силами старалась не дать этой ненависти угаснуть, напоминала к месту и нет, а тут, видимо, перестаралась, наступив на больную мозоль крепче, чем следовало.