Орегонская тропа

Переводчик Андрей Нефедов

© Фрэнсис Паркмэн, 2026

© Андрей Нефедов, перевод, 2026

ISBN 978-5-0069-3613-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие к четвёртому изданию

«Орегонская Тропа» – это то название, под которым эта книга впервые увидела свет. Впоследствии издатель изменил его, но теперь оно восстановлено. Поскольку ранние издания печатались в моё отсутствие, я не корректировал гранки, что было вдвойне необходимо, учитывая, что книга писалась под диктовку. Необходимые исправления были внесены в настоящее издание.

Эти очерки были написаны в 1847 году. Летние приключения двух юношей, только что окончивших колледж, вполне могли бы кануть в забвение, если бы не тот интерес, который всегда будет вызывать повествование о том, что прошло безвозвратно. Эта книга – отражение форм и условий жизни, которые в значительной мере перестали существовать. В ней – зеркальный образ необратимого прошлого.

Помню, как мы ехали у подножия Пайкс-Пика, когда две недели не встречали человеческого лица, и мой спутник заметил тоном, далёким от самодовольства, что придёт время, когда эти равнины станут пастбищем, бизонов заменят домашние коровы, вдоль водных потоков появятся фермерские дома, а волки, медведи и индейцы окажутся в числе того, что было. Мы соболезновали друг другу по поводу столь мрачной перспективы, но мало думали о том, что готовит будущее. Мы знали, что в недрах этих нетронутых гор есть золото, но мы не предвидели, что оно построит города на пустошах и возведёт отели и игорные дома среди владений гризли. Мы знали, что несколько фанатичных изгоев пробираются через равнины в поисках убежища от преследований язычников; но мы не представляли, что орды многожёнцев-мормонов возведут кишащий Иерусалим в самой глубине безлюдья. Мы знали, что год за годом всё больше и больше обозов с эмигрантами будут медленно тянуться к дикому Орегону или далёкой и необжитой Калифорнии; но мы не мечтали о том, как Торговля и Золото породят города вдоль Тихого океана, разочаровывающий визг локомотива развеет чары причудливых загадочных гор, права женщин вторгнутся в твердыни Арапахов, а отчаявшееся дикарство, атакованное спереди и сзади, скроет свои скальпы и перья перед торжествующей обыденностью. Мы не были пророками, чтобы предвидеть всё это; и, предвидь мы это, возможно, некое упрямое сожаление окрасило бы пыл нашей радости.

Дикая кавалькада, что спускалась со мной по ущельям Чёрных Холмов, с её краской и боевыми перьями, развевающимися трофеями и пёстрой вышивкой, луками, стрелами, копьями и щитами, больше никогда не предстанет пред нашими взорами. Те, кто её составлял, погибли в кровавых схватках или пали от волчьих клыков. Нынешний индеец, вооружённый револьвером и увенчанный старой шляпой, облачённый, возможно, в брюки или закутанный в безвкусную рубаху, – всё ещё индеец, но индеец, лишённый живописности, которая была его наиболее заметным достоинством.

Горный траппер исчез, и суровая романтика его дикой, тяжкой жизни – лишь воспоминания о прошлом.

Что касается мотивов, что привели нас в горы, то наших мечтаний о них было бы достаточно; но в моём случае добавился ещё один стимул. Я отправился в значительной степени как исследователь, чтобы подготовиться к литературному начинанию, план которого уже был намечен, но которое в силу неумолимых обстоятельств до сих пор осуществлено лишь наполовину. Именно это подтолкнуло меня к некоторым шагам, которые без определённой цели могли бы быть сочтены юношеской безрассудностью. Моим делом было наблюдение, и я был готов дорого заплатить за возможность заниматься им.

Два или три года назад я навестил нашего проводника, храброго и верного Генри Шатийона, в городке Каронделет близ Сент-Луиса. С нашей последней встречи прошло более двадцати лет. Время тяготило его, как обычно бывает со старыми горцами, обзаведшимися семьёй и осевшими; его волосы тронула седина, а лицо и фигура носили следы былых лишений; но мужественная простота его характера не изменилась. Он рассказал мне, что индейцы, среди которых я жил, – отряд ненавистных Сиу, – почти все были перебиты в стычках с белыми людьми.

Верный Делорье, полагаю, всё ещё жив на границе Миссури. Охотник Раймонд погиб в снегах во время злополучного перехода Фримонта через горы зимой 1848 года.

Глава I

Фронтир

Прошлой весной 1846 года в городе Сент-Луисе было оживлённо. Не только эмигранты со всех концов страны готовились к путешествию в Орегон и Калифорнию, но и необычайное множество торговцев снаряжали свои фургоны и караваны для поездки в Санта-Фе. Многие из эмигрантов, особенно направляющихся в Калифорнию, были людьми состоятельными и с положением. Гостиницы были переполнены, а оружейники и шорники без устали трудились, обеспечивая оружием и снаряжением различные группы путешественников. Почти каждый день пароходы отчаливали от пристани и шли вверх по Миссури, переполненные пассажирами, держащими путь к границе.

На одном из таких пароходов, «Радноре» (впоследствии севшем на мель и затонувшем), мой друг и родственник, Куинси А. Шоу, и я сам покинули Сент-Луис 28 апреля, отправляясь в поездку за новыми впечатлениями и развлечениями к Скалистым горам. Пароход был нагружен так, что вода попеременно переливалась через его планшири. Его верхняя палуба была заставлена ружьями из Санта-Фе для торговли, а трюм был забит товарами для того же назначения. Там же находились снаряжение и припасы партии орегонских эмигрантов, табун мулов и лошадей, груды сёдел и сбруи и множество предметов самого разного рода, незаменимых в прериях. Среди этой мешанины с трудом можно было разглядеть маленькую французскую двуколку, того типа, что за границами цивилизации вполне уместно называют «убийцами мулов», а неподалёку – палатку вместе с пёстрой коллекцией ящиков и бочек. Вся эта обстановка никоим образом не производила приятного впечатления. В этой обстановке и атмосфере нам предстояло долгое и трудное путешествие, в чём сможет убедиться в дальнейшем и наш настойчивый читатель.

Пассажиры на борту «Раднора» вполне соответствовали его грузу. В каюте находились торговцы с Санта-Фе, игроки, спекулянты и авантюристы всевозможных мастей, а его трюм был набит орегонскими эмигрантами, «горными людьми», неграми и группой индейцев из племени Канза, приехавших с визитом в Сент-Луис.

Итак, нагруженный пароход семь или восемь дней пробивался вверх против быстрого течения Миссури, скрежеща о заторы и подолгу застревая на отмелях. Мы вошли в устье Миссури под моросящим дождём, но вскоре погода прояснилась и представила нам широкую и мутную реку с её водоворотами, песчаными отмелями, изрезанными островами и покрытыми лесами берегами. Миссури постоянно меняет своё русло; подмывая берега с одной стороны, она образует новые с другой. Её фарватер непрерывно смещается. Острова появляются, а затем смываются; и в то время как старые леса на одной стороне подмываются и уносятся водой, молодая поросль поднимается из новой почвы на другой. При всех этих переменах вода так насыщена илом и песком, что совершенно непрозрачна, и за несколько минут на дне стакана образуется осадок толщиной в дюйм. Река сейчас была полноводной; но когда мы спускались по ней осенью, уровень сильно упал, и все секреты её коварных мелководий предстали взору. Было страшно видеть мёртвые и сломанные деревья, густо уставившие дно, как военное заграждение, прочно вмурованные в песок и все указывающие вниз по течению, готовые пронзить любой несчастный пароход, который в полную воду пройдёт над этим опасным местом.

Через пять или шесть дней мы начали замечать признаки великого движения на запад, происходившего тогда. Группы эмигрантов с палатками и фургонами стояли лагерем на открытых местах у берега, направляясь к общему месту сбора в Индепенденсе. В дождливый день, ближе к закату, мы достигли пристани этого местечка, расположенного в нескольких милях от реки, на самой окраине Миссури. Картина была характерной, ибо здесь, как на ладони, представали самые примечательные черты этого дикого и предприимчивого края. На илистом берегу стояли тридцать или сорок темнокожих, раболепного вида испанцев, тупо уставившихся из-под своих широких шляп. Они были приписаны к одной из компаний, торговавших с Санта-Фе, чьи фургоны теснились на берегу выше по течению. Посреди них, прикорнув у тлеющего костра, сидела группа индейцев из отдаленного мексиканского племени. Один или два французских охотника из гор, с длинными волосами и в одежде из оленьей кожи, разглядывали пароход; а на бревне неподалеку сидели трое мужчин с ружьями на коленях. Первый из них, высокий, крепкого сложения мужчина со светлыми голубыми глазами и открытым, умным лицом, мог бы служить прекрасным олицетворением той породы беспокойных и отважных пионеров, чьи топоры и ружья проложили путь от Аллеган до западных прерий. Он направлялся в Орегон, вероятно, более подходящее для него поле деятельности, чем любое, что осталось по эту сторону великих равнин.

Рано следующим утром мы достигли Канзаса, примерно в пятистах милях от устья Миссури. Здесь мы высадились и, оставив наше снаряжение на попечение моего доброго друга полковника Чика (чьё бревенчатое жилище заменяло трактир), отправились в фургоне в Уэстпорт, где надеялись раздобыть мулов и лошадей для путешествия.

Стояло необычайно свежее и прекрасное майское утро. Пышные и буйные леса, сквозь которые вела нас скверная дорога, были залиты ярким солнечным светом и оживлены множеством птиц. По пути мы нагнали наших недавних попутчиков, индейцев Канза, которые, разодетые во все свои лучшие наряды, бодро шагали домой; и какими бы они ни казались на борту парохода, в лесном пейзаже они являли собой очень яркую и живописную деталь.

Уэстпорт был полон индейцев, чьи лохматые пони десятками были привязаны вдоль домов и заборов. Сауки-и-Фоксы с выбритыми головами и раскрашенными лицами, Шауни и Делавары, развевающиеся в ситцевых платьях и тюрбанах, Вайандоты, одетые как белые люди, и несколько жалких Канза, закутанных в старые одеяла, бродили по улицам или слонялись туда-сюда между лавками и домами.

Стоя у дверей трактира, я увидел на улице примечательную внешне личность. У него было румяное лицо, украшенное обрубками щетинистой рыжей бороды и усов; на одной стороне головы красовалась круглая шапочка с шишечкой на макушке, какие носят иногда шотландские рабочие; его пальто было неопределённой формы и сшито из серого шотландского пледа с бахромой, свисающей повсюду; на нём были штаны из грубого домотканого сукна и подбитые гвоздями башмаки; и для полноты образа в уголке рта у него была зажата маленькая чёрная трубка. В этом странном наряде я узнал капитана К. из британской армии, который вместе со своим братом и мистером Р., английским джентльменом, отправлялся на охотничью экспедицию через континент. Я видел капитана и его спутников в Сент-Луисе. Они уже некоторое время находились в Уэстпорте, готовясь к отъезду и дожидаясь подкрепления, поскольку их было слишком мало, чтобы пускаться в путь в одиночку. Они могли бы, правда, присоединиться к какой-нибудь из партий эмигрантов, которые как раз собирались выступить в Орегон и Калифорнию; но они не выказывали большого желания иметь какие-либо связи с «кентуккийскими парнями».

Капитан стал уговаривать нас объединиться и отправиться в горы вместе. Мы тоже не испытывали большей симпатии к обществу эмигрантов, поэтому сочли предложение выгодным и согласились. Наши будущие попутчики обосновались в маленьком бревенчатом домике, где мы застали их окруженных со всех сторон сёдлами, сбруей, ружьями, пистолетами, подзорными трубами, ножами – словом, всем своим полным прерийным снаряжением. Р., заявлявший о склонности к естественной истории, сидел за столом, набивая чучело дятла; брат капитана, ирландец, сращивал на полу лассо, так как был моряком-любителем. Капитан с большим самодовольством показывал различные предметы их экипировки. «Видите ли, – сказал он, – мы все бывалые путешественники. Я убежден, что ни одна партия никогда не выходила в прерию лучше снаряженной». Нанятый ими охотник, угрюмого вида канадец по имени Сорель, и их погонщик мулов, американец из Сент-Луиса, слонялись неподалеку от постройки. В маленьком бревенчатом загоне рядом стояли их лошади и мулы, отобранные капитаном, который был отличным знатоком.

Заключив союз, мы оставили их завершать приготовления, а сами старались ускорить свои, насколько это было возможно. Эмигранты, к которым наши друзья питали такое презрение, расположились лагерем в прериях в восьми или десяти милях отсюда, числом тысяча или более, и новые группы постоянно выходили из Индепенденса, чтобы присоединиться к ним. Там царил большой беспорядок: они проводили собрания, принимали резолюции и вырабатывали правила, но не могли договориться о выборе командиров, которые повели бы их через прерии. Однажды, располагая свободным временем, я поехал верхом в Индепенденс. Город был переполнен. Множество лавок возникло, чтобы снабжать эмигрантов и торговцев из Санта-Фе всем необходимым для путешествия; и из дюжины кузниц доносился непрерывный стук и лязг, где чинили тяжелые фургоны и подковывали лошадей и волов. Улицы кишели людьми, лошадьми и мулами. Пока я был в городе, через него прошел караван эмигрантских фургонов из Иллинойса, направлявшийся присоединиться к лагерю в прериях, и остановился на главной улице. Из-под пологов фургонов выглядывало множество здоровых детских мордашек. Кое-где на лошадях сидели дородные девушки, прикрывая свои загорелые лица старыми зонтами или когда-то яркими, а теперь жалко полинявшими парасолями. Мужчины, очень степенного вида сельские жители, стояли возле своих волов; и, проезжая мимо, я заметил трёх старичков, которые, держа в руках длинные кнуты, с жаром обсуждали доктрину возрождения. Впрочем, не все эмигранты таковы. Среди них есть и самые отъявленные отверженные в стране. Мне часто приходилось ломать голову, пытаясь угадать различные побуждения, движущие этой странной миграцией; но каковы бы они ни были – безумная надежда на лучшую жизнь, желание сбросить оковы закона и общества или просто беспокойство, – несомненно то, что многие горько раскаиваются в этом путешествии и, достигнув земли обетованной, бывают счастливы убраться оттуда.

В течение семи или восьми дней мы почти завершили свои приготовления. Тем временем наши друзья закончили свои и, устав от Уэстпорта, сообщили нам, что выступят вперёд и будут ждать у переправы через Канзас, пока мы не подтянемся. Соответственно, Р. и погонщики мулов отправились вперед с фургоном и палаткой, в то время как капитан с братом, а также Сорель и присоединившийся к ним траппер по имени Буавер двинулись вслед со стадом лошадей. Начало путешествия было зловещим: капитан отъехал от Уэстпорта едва ли на милю, гордо возглавляя свою партию и ведя на поводу предназначенного для охоты на бизонов коня, как налетела страшная гроза и промочила всех до нитки. Они поспешили дальше, чтобы достичь места примерно в семи милях, где Р. должен был приготовить лагерь для их приёма. Но этот благоразумный человек, увидев приближение грозы, выбрал укрытую лесную поляну, где поставил палатку и попивал чашечку кофе с удобством, пока капитан скакал под дождём в поисках его. Наконец гроза утихла, и зоркий траппер сумел отыскать его палатку: Р. к этому времени уже допил кофе и сидел на бизоньей шкуре, попыхивая трубкой. Капитан был одним из самых невозмутимых людей на свете, так что он с большим спокойствием перенёс свою неудачу, разделил кофейную гущу с братом и улёгся спать в мокрой одежде.

Нам тоже досталось от ливня. Мы как раз вели пару мулов в Канзас, когда разразилась гроза. Таких резких и непрерывных вспышек молнии, такого оглушительного и беспрерывного грома я никогда не знал прежде. Леса полностью скрылись за косыми струями дождя, обрушивавшегося с тяжёлым гулом и вздымавшегося брызгами от земли; и ручьи поднялись так быстро, что мы с трудом могли их перейти вброд. Наконец, сквозь дождь показался бревенчатый дом полковника Чика, который принял нас со своим обычным мягким гостеприимством; в то время как его жена, хоть и немного подпорченная и ожесточенная слишком частым посещением лагерных собраний, не уступала ему в гостеприимных чувствах и предоставила нам средства привести в порядок наше промокшее и перепачканное состояние. Гроза, рассеявшаяся ближе к закату, открыла с крыльца дома полковника, стоящего на высоком холме, великолепный вид. Солнечные лучи, пробивавшиеся из разорванных туч, освещали быстрый и гневный Миссури и необъятные просторы буйных лесов, простиравшихся от его берегов к отдаленным утесам.

Вернувшись на следующий день в Уэстпорт, мы получили сообщение от капитана, который прискакал назад, чтобы передать его лично, но, обнаружив, что мы в Канзасе, вручил его своему знакомому по имени Фогель, державшему небольшую бакалейно-винную лавку. Виски, кстати, обращается в Уэстпорте свободнее, чем это совершенно безопасно в месте, где каждый человек носит в кармане заряженный пистолет. Проходя мимо этого заведения, мы увидели, как широкая немецкая физиономия Фогеля с плутоватыми глазами высунулась из двери. Он сказал, что хочет нам кое-что сообщить, и пригласил выпить. Ни его выпивка, ни его сообщение не были особо приятными. Капитан вернулся, дабы уведомить нас, что Р., взявший на себя руководство их партией, решил изменить маршрут, о котором мы договорились; и вместо того, чтобы идти путём торговцев, пройти на север через форт Ливенуорт и следовать по пути, проложенному драгунами во время их экспедиции прошлым летом. Принять такой план, не посоветовавшись с нами, мы сочли очень самоуправным поступком; но, подавив недовольство как могли, мы решили присоединиться к ним в форте Ливенуорт, где они должны были нас ждать.

Соответственно, наши приготовления теперь были завершены, и однажды прекрасным утром мы попытались начать наше путешествие. Первый шаг оказался неудачным. Едва только наших животных впрягли, как пристяжная мулица заартачилась, стала бить и рвать веревки и ремни, едва не опрокинув телегу в Миссури. Убедившись, что она совершенно не поддаётся управлению, мы обменяли её на другую, которую предоставил нам наш друг мистер Бун из Уэстпорта, внук Даниеля Буна, пионера. Это предисловие к прерийным испытаниям очень скоро сменилось другим. Уэстпорт едва скрылся из виду, как мы наткнулись на глубокую грязную промоину, подобные которой впоследствии стали для нас слишком привычными; и здесь, на протяжении часа или более, телега крепко засела.

Глава II

Первые трудности

И Шоу, и я сам были вполне привычны к превратностям путешествий. Мы испытали их в различных формах, и берестяное каноэ была для нас так же знакома, как и пароход. Беспокойство, любовь к диким местам и ненависть к городам, естественные, пожалуй, в юные годы для каждого неиспорченного сына Адама, были не единственной нашей причиной предпринять нынешнее путешествие. Мой спутник надеялся избавиться от последствий недуга, подорвавшего его изначально крепкое и здоровое сложение; а я стремился провести некоторые исследования, касающиеся характера и обычаев отдалённых индейских народов, будучи уже знаком со многими племенами на границе.

Выбравшись из грязевой топи, где мы в последний раз покинули читателя, мы продолжили свой путь некоторое время вдоль узкой тропы, в пёстрой тени и свете леса, пока наконец, выйдя на широкий простор, не оставили позади самые дальние окраины того великого леса, что некогда простирался неразрывно от западных равнин до берега Атлантики. Глядя через промежуточную полосу кустарника, мы увидели зелёное, подобное океану пространство прерии, волна за волной уходящее к горизонту.

День был мягким, тихим, весенним, когда человек более склонен к размышлениям и мечтаниям, чем к действию, и самая мягкая часть его натуры склонна брать верх. Я ехал впереди отряда, пока мы пробирались сквозь кустарник, и, поскольку укромный уголок зеленой травы представлял сильное искушение, я спешился и прилёг там. Все деревья и молодые побеги были в цвету или распускались свежей листвой; повсюду в изобилии виднелись красные гроздья кленовых соцветий и пышные цветы индейской яблони; и я был отчасти склонен сожалеть, что покидаю страну садов ради суровых сцен прерий и гор.

Тем временем отряд показался из-за кустов. Впереди ехал Генри Шатийон, наш проводник и охотник, статная, атлетичная фигура, восседающая на выносливом сером пони Вайандот. На нём был белый пальто-одеяло, широкий фетровый шляпа, мокасины и штаны из оленьей кожи, украшенные по швам рядами длинной бахромы. Его нож был заткнут за пояс; пулевой мешочек и пороховница висели сбоку, а его ружьё лежало перед ним, опираясь на высокую луку седла, которое, как и всё его снаряжение, повидало тяготы службы и сильно пообтрепалось. Шоу следовал за ним следом, верхом на маленькой гнедой лошадке и ведя на поводу более крупное животное. Его снаряжение, похожее на моё, было собрано с расчётом на пользу, а не на красоту. Оно состояло из простого чёрного испанского седла с кобурами тяжёлых пистолетов, свёрнутого позади него одеяла, и привязанного к шее лошади лассо, свисающего спереди свернутым в кольцо. Он нес двуствольное гладкоствольное ружьё, в то время как я похвалялся винтовкой весом примерно в пятнадцать фунтов. В то время наша одежда, хотя и далекая от элегантности, носила некоторые следы цивилизации и представляла весьма благоприятный контраст с неподражаемой потрёпанностью нашего вида на обратном пути. Красная фланелевая рубаха, подпоясанная вокруг талии, словно платье, составляла нашу верхнюю одежду; мокасины заменили наши дырявые сапоги; а оставшаяся существенная часть нашего туалета состояла из необычного предмета, изготовленного скво из прокопчённой оленьей кожи. Наш погонщик мулов, Делорье, замыкал шествие со своей телегой, шлёпая по щиколотку в грязи, попеременно затягиваясь своей трубкой и восклицая на своём прерийном жаргоне: «Sacré enfant de garce!», когда какой-нибудь мул будто бы отшатывался перед какой-то необычайно глубокой пропастью. Телега была того вида, что можно видеть десятками вокруг рыночной площади в Монреале, и имела белый полог, чтобы защитить вещи внутри. Это были наши припасы и палатка, вместе с боеприпасами, одеялами и подарками для индейцев.

Нас было всего четверо мужчин с восемью животными; ибо помимо запасных лошадей, которых вели Шоу и я, с нами гнали дополнительного мула про запас, на случай аварии.

После этого перечисления наших сил, возможно, не будет лишним бросить взгляд на характеры двух мужчин, которые нас сопровождали.

Делорье был канадцем, со всеми характерными чертами истинного Жана Батиста. Ни усталость, ни лишения, ни тяжелый труд не могли умалить его жизнерадостности и весёлости, или его подобострастной вежливости к своему буржуа; и когда наступала ночь, он садился у огня, курил свою трубку и рассказывал истории с величайшим довольством. По сути, прерия была его родной стихией. Генри Шатийон был из другого теста. Когда мы были в Сент-Луисе, несколько джентльменов из Пушной компании любезно предложили подыскать нам подходящего для наших целей охотника и проводника, и, зайдя однажды днем в контору, мы обнаружили там высокого и чрезвычайно хорошо одетого мужчину с лицом настолько открытым и прямым, что оно сразу привлекло наше внимание. Мы были удивлены, узнав, что именно он желает провести нас в горы. Он родился в маленьком французском городке близ Сент-Луиса, и с пятнадцати лет постоянно находился в окрестностях Скалистых гор, будучи по большей части нанят Компанией для снабжения их фортов бизоньим мясом. Как охотнику, у него был лишь один соперник во всём регионе, человек по имени Симонэ, с которым, к чести обоих, он состоял в самых близких дружеских отношениях. Он прибыл в Сент-Луис накануне, с гор, где пробыл четыре года; и теперь он просил лишь съездить и провести день с матерью, прежде чем отправляться в новую экспедицию. Ему было около тридцати; рост его был шесть футов, сложен он был очень мощно и грациозно. Прерии были его школой; он не умел ни читать, ни писать, но обладал природной утончённостью и деликатностью души, какие редко встречаются даже у женщин. Его мужественное лицо было совершенным зеркалом честности, простоты и доброты сердца; более того, он обладал острым восприятием характера и тактом, которые уберегли бы его от вопиющих ошибок в любом обществе. У Генри не было неугомонной энергии англо-американца. Он был доволен тем, чтобы принимать вещи такими, какие они есть; и его главный недостаток проистекал из избытка легкой щедрости, побуждавшей его раздавать слишком щедро, чтобы когда-либо преуспеть в мире. И всё же о нём обычно говорили: что бы он ни делал с тем, что принадлежало ему самому, собственность других всегда была в безопасности в его руках. Его храбрость была так же знаменита в горах, как и его мастерство в охоте; но характерно для него то, что в стране, где винтовка является главным арбитром между людьми, Генри очень редко бывал вовлечён в ссоры. Раз или два, правда, его тихое добродушие было неправильно понято и принято как должное, но последствия этой ошибки были настолько грозными, что никто никогда не был замечен в ее повторении. Не могло быть лучшего доказательства бесстрашия его нрава, чем общая молва, что он убил более тридцати гризли. Он был доказательством того, на что иногда способна неиспорченная природа сама по себе. Я никогда ни в городе, ни в дикой природе не встречал человека лучше, чем мой благородный и верный друг, Генри Шатийон.