Орегонская тропа

Ни единого дуновения ветра не шевелилось над свободной и открытой прерией; облака были как лёгкие кучи ваты; и там, где было видно голубое небо, оно имело туманный и вялый вид. Солнце палило на нас знойным пронизывающим жаром, почти невыносимым, и, пока наш отряд медленно полз по бесконечной равнине, лошади опускали головы, пробираясь по колено в грязи, а люди обмякли в самых удобных позах в седле. Наконец, ближе к вечеру, старые знакомые чёрные вершины грозовых туч быстро поднялись над горизонтом, и тот же глубокий рокот далёкого грома, ставший обычным сопровождением нашего послеполуденного путешествия, начал хрипло катиться по прерии. Прошло всего несколько минут, прежде чем все небо густо затянулось, и прерия и несколько групп леса впереди приняли пурпурный оттенок под чернильными тенями. Внезапно из самой густой складки облака вырвалась вспышка, дрожа снова и снова до самого края прерии; и в тот же миг раздался резкий раскат и долгий перекатывающийся грохот грома. Прохладный ветер, наполненный запахом дождя, как раз тогда настиг нас, пригибая высокую траву у края тропы.

«Вперед; мы должны уйти от него!» — крикнул Шоу, проносясь мимо во весь опор, его лошадь на поводу фыркала рядом. Весь отряд бросился в галоп и направился к деревьям впереди. Проехав их, мы обнаружили за ними луг. Мы налетели на это место в беспорядке, спрыгнули с лошадей, сорвали сёдла; и через мгновение каждый человек стоял на коленях у ног своей лошади. Путы были надеты, и животные отпущены; затем, когда фургоны быстро подкатили к месту, мы схватили палаточные колышки, и как раз когда буря разразилась, мы были готовы принять ее. Она обрушилась на нас почти с темнотой ночи; деревья, которые были рядом, были полностью скрыты ревущими потоками дождя.

Мы сидели в палатке, когда Делорье, с его широкой фетровой шляпой, свисающим вокруг ушей, и плечами, блестящими от дождя, просунул голову внутрь.

«Voulez-vous du souper, tout de suite? Я могу развести огонь, sous la charette — я думаю, да — попробую».

«Не беспокойся об ужине, заходи».

Делорье присел у входа, ибо скромность не позволяла ему вторгаться дальше. Наша палатка была не лучшей защитой от такого водопада. Дождь пробивался сквозь парусину мелкой моросью, которая хорошо мочила нас. Мы сидели на наших сёдлах, угрюмые, а вода капала с козырьков наших кепок и стекала по щекам. По моему прорезиненному плащу стекало двадцать маленьких быстрых ручейков, а бушлат Шоу пропитался как губка. Но больше всего нас беспокоили нескольких луж, быстро накапливающихся; одна в частности, которая собиралась вокруг палаточного кола, угрожала затопить всё внутри палатки, обещая не лучший комфорт для ночного отдыха. Однако к закату бур я прекратилась так же внезапно, как и началась. Яркая полоса чистого красного неба появилась над западным краем прерии, горизонтальные лучи заходящего солнца проникали сквозь нее и сверкали тысячей призматических цветов на промокших рощах и примятой траве. Лужи в палатке уменьшились и впитались в почву.

Однако наши надежды были обманчивы. Едва наступила ночь, как смятение вспыхнуло снова. Разрываясь с ужасным треском прямо над нашими головами, гром ревел над безграничной пустошью прерии, казалось, катясь по всему кругу небосвода с особой и страшной раскатистостью. Молния сверкала всю ночь, играя своим мертвенным сиянием на соседних деревьях, открывая необъятные просторы равнины, а затем оставляя нас запертыми, словно осязаемой стеной темноты.

Это не слишком нас беспокоило. Время от времени раскат будил нас и заставлял осознавать бушевавшую над нами битву небес. Мы лежали на прорезиненных тканях. Какое-то время они удерживали воду превосходно; но когда, наконец, она накопилась и начала переливаться через края, они столь же хорошо удерживали её не своей поверхности, так что к концу ночи мы покоились в маленьких лужах дождя.

Окончательно проснувшись утром, мы поняли, что перспектива была невесёлой. Дождь больше не лил потоками; но он настойчиво барабанил по натянутой и промокшей парусине. Мы освободились от наших одеял, каждое волокно которых блестело маленькими бусинками капель воды, и выглянули в тщетной надежде обнаружить какие-то признаки хорошей погоды. Облака, свинцовыми массами, лежали на мрачном краю прерии или вяло висели над головой, в то время как земля носила вид не более привлекательный, чем небеса, представляя ничего, кроме луж воды, травы, прибитой к земле, и грязи, хорошо утоптанной нашими мулами и лошадьми. Палатка наших спутников, с видом заброшенного и пассивного страдания, и их фургоны, подобным образом промокшие и печальные, стояли неподалеку. Капитан как раз возвращался со своей утренней инспекции лошадей. Он шагал сквозь туман и дождь, с пледом на плечах; его маленькая трубка, грязная как антикварная реликвия, торчала из-под усов, и его брат Джек следом.

«Доброе утро, капитан».

«Доброе утро вашим милостям, — сказал капитан, изображая ирландский акцент; но в тот же миг, когда он наклонился, чтобы войти в палатку, он споткнулся о верёвки у входа и полетел вперёд, наткнувшись на ружья, которые были привязаны вокруг кола в центре.

«Хороши же вы, чёрт возьми! — сказал он после восклицания, не требующего записи, — ставить каждый день перед дверью капкан для ловли своих гостей!»

Затем он сел на седло Генри Шатийона. Мы подкинули кусок бизоньей шкуры Джеку, который с некоторым смущением оглядывался. Он расстелил его на земле и занял место с бесстрастным выражением лица рядом с братом.

«Бодрящая погода, капитан!»

«О, восхитительно, восхитительно! — ответил капитан. — Я знал, что так и будет; вот что значит выступить вчера в полдень! Я знал, чем это кончится; я так и предупреждал».

«Ты говорил нам прямо противоположное. Мы не торопились и двинулись только потому, что ты настаивал».

«Джентльмены, — сказал капитан, вынимая трубку изо рта с крайне серьёзным видом, — это был не мой план. Среди нас есть человек, который решил, чтобы всё было по-своему. Вы можете выражать своё мнение; но не ждите, что он будет слушать. Вы можете быть сколь угодно разумными: о, всё идёт прахом! Этот человек решил править бал, и он будет выступать против любого плана, который он сам не придумал».

Капитан некоторое время затягивался своей трубкой, словно размышляя о своих обидах; затем он начал снова:

«Двадцать лет я служил в британской армии; но в этой проклятой прерии столько раздоров, ссор и прочей ерунды, сколько у меня я за все годы армейской службы не было. Он самый несносный человек, которого я когда-либо встречал».

«Да, — сказал Джек; — а ты знаешь, Билл, как он выпил весь кофе прошлой ночью и отложил остальное для себя до утра!»

«Он воображает, что знает всё, — продолжал капитан; — никто не должен отдавать приказы, кроме него! Это, о! мы должны сделать это; и, о! мы должны сделать то; и палатку нужно поставить здесь, а лошадей привязать там; потому что никто не знает так хорошо, как он».

Мы были немного удивлены этим раскрытием домашних раздоров среди наших союзников, ибо хотя мы знали об их существовании, мы не осознавали их масштабов. Преследуемый капитан, казалось, совершенно не знал, какой линии поведения ему следует придерживаться, и мы порекомендовали ему принять решительные и энергичные меры; но весь его военный опыт не смог научить его незаменимому уроку быть «жестким», когда этого требует чрезвычайная ситуация.

«Двадцать лет, — повторил он, — я служил в британской армии, и за это время я близко познакомился примерно с двумя сотнями офицеров, молодых и старых, и я никогда еще ни с кем не ссорился. О, „что угодно для спокойной жизни!“ — вот мой девиз».

Мы намекнули, что прерия — едва ли место, чтобы наслаждаться спокойной жизнью, но что в нынешних обстоятельствах лучшее, что он мог сделать для обеспечения желанного им спокойствия, — это немедленно положить конец помехе, которая его нарушала. Но снова легкое добродушие капитана отвернулось от задачи. Несколько энергичные меры, необходимые для достижения желаемого результата, были совершенно противны ему; он предпочел проглотить свои обиды, сохранив привилегию ворчать о них. «О, что угодно для спокойной жизни!» — сказал он снова, возвращаясь к своему любимому девизу.

Но взглянем на предыдущую историю наших заатлантических союзников. Капитан продал свое звание и жил в холостяцкой легкости и достоинстве в своих родовых чертогах близ Дублина. Он охотился, рыбачил, участвовал в стипл-чейзах, бегал на скачках и рассказывал о своих прежних подвигах. Он был окружен трофеями своего удилища и ружья; стены были щедро украшены, как он рассказывал нам, лосиными и оленьими рогами, медвежьими шкурами и лисичьими хвостами; ибо двуствольное ружье капитана послужило в Канаде и на Ямайке; он ловил лосося в Новой Шотландии и форель, по его собственным словам, во всех ручьях трех королевств. Но в злой час из Лондона явился соблазнительный незнакомец; не кто иной, как Р., который среди своих многочисленных странствий однажды побывал на западных прериях и, естественно, желал посетить их снова. Воображение капитана воспламенилось картинами охотничьего рая, которые развертывал его гость; он загорелся амбицией добавить к своим прочим трофеям рога бизона и когти гризли; поэтому он и Р. заключили союз путешествовать вместе. Джек последовал за братом, как само собой разумеющееся. Две недели на борту атлантического парохода доставили их в Бостон; еще две недели тяжелого пути привели их в Сент-Луис, откуда шесть дней езды довезли их до границы; и вот мы нашли их, вовсю готовящихся к своему путешествию.

Мы все время были в близких отношениях с капитаном, но Р., движущая сила ветви экспедиции наших спутников, был нам почти незнаком. Его голос, действительно, можно было слышать непрестанно; но в лагере он в основном оставался внутри палатки, а в дороге либо ехал один, либо пребывал в тесной беседе со своим другом Райтом, погонщиком мулов. Когда капитан покинул палатку в то утро, я заметил Р., стоящего у костра, и, не имея других занятий, я решил выяснить, по возможности, что он за человек. У него под мышкой виднелась книга, но в данный момент он был поглощён активным наблюдением за действиями Сореля, охотника, который готовил кукурузные лепешки на углях для завтрака. Р. был хорошо сложенным и довольно приятной наружности мужчиной, лет тридцати; значительно моложе капитана. Он носил бороду и усы цвета пакли, и его одежда в целом была более элегантной, чем обычно можно видеть в прерии. Он носил кепку набекрень; его клетчатая рубашка, расстегнутая спереди, была в очень аккуратном порядке, учитывая обстоятельства, а его синие брюки, покроя Джона Буля, могли когда-то красоваться на Бонд-стрит.

«Переверни ту лепёшку, приятель! Переверни её быстрей! Разве ты не видишь, что она горит?»

«Она ещё не готова», — проворчал Сорель тоном избитого бульдога.

«Готова. Переверни её, говорю тебе!»

Сорель, угрюмого вида канадец, который, проведя жизнь среди самых диких и отдаленных индейских племен, впитал в себя много их темного, мстительного духа, свирепо поднял глаза, словно жаждал наброситься на своего буржуа и задушить его; но он повиновался приказу, исходящему от столь опытного художника.

«Хорошая мысль пришла вам в голову, — сказал я, садясь на дышло фургона, — взять с собой кукурузную муку».

«Да, да, — сказал Р. — Это хороший хлеб для прерии — хороший хлеб для прерии. Говорю вам, она снова горит».

Тут он наклонился и, вытащив богато отделанный охотничий нож из пояса, начал выполнять роль повара сам; в то же время попросив меня подержать на мгновение книгу под его мышкой, которая мешала выполнению этих важных функций. Я открыл её; это были «Песни» Маколея; и я сделал какое-то замечание, выражая мое восхищение произведением.

«Да, да; довольно хорошая вещь. Хотя Маколей может сделать и лучше. Я знаю его очень хорошо. Я путешествовал с ним. Где мы впервые встретились — в Дамаске? Нет, нет; это было в Италии».

«Так, — сказал я, — вы прошли по тем же местам, что и ваш соотечественник, автор „Иофана“? В Америке были некоторые споры о том, кто он. Я слышал, упоминали имя Милна».

«Милна? О, нет, нет, нет; вовсе нет. Это Кинглейк; Кинглейк — тот самый человек. Я знаю его очень хорошо; то есть, я видел его».

Тут Джек К., стоявший рядом, вставил замечание (что было для него необычно), заметив, что он думает, погода прояснится до полудня.

«Будет дождь весь день, — сказал Р., — и прояснится посреди ночи».

Как раз тогда облака начали рассеиваться весьма недвусмысленным образом; но Джек, не желая защищать свою точку зрения перед столь авторитетным заявлением, отошел, насвистывая, и мы возобновили наш разговор.

«Борроу, автор „Библии в Испании“, полагаю, вы тоже его знаете?»

«О, конечно; я знаю всех этих людей. Кстати, мне сказали, что один из ваших американских писателей, судья Стори, недавно умер. Я редактировал некоторые его работы в Лондоне; хотя не без недостатков».

Затем последовала лекция по некоторым вопросам права, в которой он особенно порицал ошибки, которые, как он считал, допустил судья. Наконец, коснувшись поочерёдно бесконечного разнообразия тем, я обнаружил, что имею счастье найти человека, в равной степени компетентного просветить меня по всем ним, в равной степени авторитета в вопросах науки или литературы, философии или моды. Роль, которую я играл в разговоре, никоим образом не была выдающейся; было лишь необходимо задать ему ход, и когда он достаточно долго бежал по одной теме, отвлечь его на другую и привести к тому, чтобы он изливал свои груды сокровищ по очереди.

«Что этот тип говорил тебе?» — спросил Шоу, когда я вернулся в палатку. — «Я полчаса не слышал ничего, кроме его болтовни».

У Р. не было никаких особых черт обычного «британского сноба»; его нелепости были всецело его собственными, не принадлежащими никакой конкретной нации или климату. Им владел активный бес, который гнал его по суше и морю, по-видимому, без особой цели; ибо хотя у него был обычный набор глаз и ушей, проходы между этими органами и его мозгом казались заметно узкими и нехожеными. Его энергия была гораздо заметнее, чем его мудрость; но его преобладающей чертой было великодушное честолюбие проявлять при любом случае ужасающее владычество и превосходство, и эта склонность проявлялась одинаково, как читатель мог заметить, независимо от того, шла ли речь о выпекании лепешки или о пункте международного права. Когда такие разнородные элементы, как он и легкомысленный капитан, сталкивались, неудивительно, что возникало некоторое волнение; Р. ехал грубо, с утра до ночи, поверх своего военного союзника.

В полдень небо было ясным, и мы выступили, пробираясь сквозь грязь и слякоть глубиной в шесть дюймов. В ту ночь нас избавили от обычного наказания в виде душа.

На следующий день после полудня мы медленно двигались вперед, недалеко от участка леса, лежавшего справа. Джек К. ехал немного впереди;

Целый день он не проронил ни слова;

когда внезапно он обернулся, указал на лес и прокричал своему брату:

«О, Билл! Здесь корова!»

Капитан мгновенно поскакал вперед, и он с Джеком предприняли тщетную попытку захватить добычу; но корова, с обоснованным недоверием к их намерениям, укрылась среди деревьев. К ним присоединился Р., и они скоро выгнали её. Мы наблюдали за их действиями, пока они скакали вокруг неё, пытаясь тщетно поймать её при помощи лассо. Наконец они прибегли к более мягким мерам, и корова была погнана вместе с отрядом. Вскоре поднялась обычная гроза, ветер дул с такой яростью, что потоки дождя летели почти горизонтально по прерии, ревя как водопад. Лошади повернулись задом к буре и стояли, опустив головы, перенося наказание с видом кротости и покорности; в то время как мы втягивали головы в плечи и пригибались вперед, чтобы наши спины служили навесом для остальных частей тела. Тем временем корова, воспользовавшись суматохой, убежала, к большому огорчению капитана, который, казалось, считал ее своей особой добычей, поскольку она была обнаружена Джеком. Вопреки буре, он натянул кепку на лоб, выхватил огромный пистолет из кобуры и помчался за ней во весь опор. Это было последнее, что мы видели их некоторое время, туман и дождь создавая непроницаемую завесу; но наконец мы услышали крик капитана и увидели его, вырисовывающегося сквозь бурю, картину ирландского кавалера, с его взведенным пистолетом, поднятым для безопасности, и лицом, полным тревоги и волнения. Корова бежала рысцой перед ним, но проявляла явные признаки намерения снова убежать, и капитан ревел нам, чтобы мы ее перехватили. Но дождь проник за воротники наших пальто и путешествовал по нашим шеям многочисленными маленькими ручейками, и, боясь пошевелить головами, чтобы не впустить больше, мы сидели недвижно и неподвижно, косясь на капитана и смеясь над его неистовыми движениями. Наконец корова сделала внезапный рывок и убежала; капитан крепко сжал пистолет, пришпорил лошадь и помчался в погоню с явными намерениями нанести вред. Через мгновение мы услышали слабый выстрел, приглушенный дождем, а затем победитель и его жертва снова появились, последняя была прострелена насквозь и совершенно беспомощна. Вскоре после этого буря стихла, и мы снова двинулись вперед. Корова шла с трудом под присмотром Джека, которому капитан поручил её, в то время как сам он ехал вперёд в своей старой роли ведета. Мы приближались к длинной линии деревьев, следовавшей за ручьём, пересекавшим наш путь далеко впереди, когда мы увидели ведета, скачущего к нам, по-видимому, очень взволнованного, но с широкой ухмылкой на лице.

«Бросьте эту корову позади! — крикнул он нам. — Вот её хозяева!» И в самом деле, по мере приближения к линии деревьев, за ними был виден крупный белый объект, похожий на палатку. Однако, подъехав, мы обнаружили вместо ожидаемого лагеря мормонов лишь прерию и большой белый камень, стоящий у тропы. Поэтому корова снова заняла своё место в нашей процессии. Она шла до тех пор, пока мы не разбили лагерь, когда Р., решительно подойдя со своим огромным английским двуствольным ружьём, спокойно и обдуманно прицелился в её сердце и выпустил в него сначала одну пулю, а затем другую. Затем корова была разделана по самым одобренным принципам лесного мастерства и обеспечила очень желанный пункт в нашем несколько ограниченном меню.

Через день или два мы достигли реки под названием «Биг Блю». Подобными же элегантными названиями обозначены почти все ручьи этого региона. Мы пробирались через канавы и маленькие ручьи все то утро; но, проходя сквозь густые леса, окаймлявшие берега Блю, мы обнаружили, что нас ждут более грозные трудности, ибо поток, разбухший от дождей, был широк, глубок и быстр.

Едва мы оказались на месте, как Р. сбросил одежду и переплывал на другую сторону или шлепался по мелководью с концом веревки в зубах. Мы все смотрели с восхищением, гадая, каков может быть замысел этих энергичных приготовлений; но скоро мы услышали его крик: «Оберни эту верёвку вокруг того пня! Ты, Сорель: ты слышишь? Смотри живее теперь, Буавер! Переходите на эту сторону, кто-нибудь, и помогите мне!» Люди, к которым были обращены эти приказы, не обратили на них ни малейшего внимания, хотя они изливались без пауз и перерывов. Генри Шатийон руководил работой, и она продвигалась тихо и быстро. Резкий брюзжащий голос Р. мог быть слышен непрестанно; и он прыгал вокруг с величайшей активностью, умножая себя по манере великих полководцев, словно его всеобщее присутствие и надзор были крайне необходимы. Его приказы были довольно забавно непоследовательны; ибо, видя, что люди не делают, как он им говорит, он мудро приспособился к обстоятельствам и с величайшим пылом приказал им делать именно то, чем они в тот момент занимались, без сомнения вспомнив историю Магомета и упрямой горы. Шоу многозначительно улыбнулся; Р. заметил это и, подойдя с видом высокомерного негодования, начал немного важничать, но был мгновенно приведен к молчанию.

Плот был наконец готов. Мы сложили на него наши вещи, за исключением наших ружей, которые каждый предпочёл оставить при себе. Сорель, Буавер, Райт и Делорье заняли свои места на четырёх углах, чтобы держать его вместе и переплыть с ним; и через мгновение вся наша собственность плыла по мутным водам Биг Блю. Мы сидели на берегу, с тревогой наблюдая за результатом, пока не увидели, что плот благополучно пристал в маленькой бухточке далеко на противоположном берегу. Пустые фургоны были легко переправлены; а затем, сев каждый на лошадь, мы переехали через поток, заблудшие животные последовали по собственной воле.

Глава VI

Платт и пустыня

Мы подошли к концу наших одиноких странствий вдоль тропы Сент-Джозефа. Вечером 23 мая мы разбили лагерь недалеко от места ее слияния со старой законной тропой орегонских эмигрантов. В тот день мы долго ехали после полудня, тщетно пытаясь найти дрова и воду, пока наконец не увидели закатное небо, отражённое в луже, окруженной кустами и парой камней. Вода лежала на дне ложбины, гладкая прерия грациозно поднималась океанскими волнами со всех сторон. Мы поставили палатки у нее; однако не раньше, чем зоркий глаз Генри Шатийона различил какой-то необычный объект на слабо очерченном контуре далекого взгорья. Но во влажной, туманной атмосфере вечера ничего нельзя было четко разглядеть. Когда мы лежали у костра после ужина, до наших ушей донёсся низкий и далёкий звук, достаточно странный среди пространства прерии — взрывы смеха и слабые голоса мужчин и женщин. Восемь дней мы не встречали ни одного человека, и это странное предупреждение об их близости произвело чрезвычайно дикое и впечатляющее действие.

Около темноты бледнолицый парень спустился с холма верхом и, шлепая через лужу, подъехал к палаткам. Он был закутан в огромный плащ, и его широкий фетровый шляпа обливался дождем вокруг ушей от мороси вечера. За ним следовал другой, крепкий, квадратного сложения, интеллигентного вида мужчина, который представился лидером партии эмигрантов, расположившейся лагерем в миле впереди нас. С ним было около двадцати фургонов, сказал он; остальные его партии находились по ту сторону Биг Блю, ожидая женщину, у которой начались родовые схватки, и в то же время ссорясь между собой.

Это были первые эмигранты, которых мы догнали, хотя мы находили обильные и печальные следы их продвижения на всем протяжении пути. Иногда мы проезжали могилу того, кто заболел и умер в дороге. Земля обычно была разрыта и густо покрыта волчьими следами. Некоторые избежали этого осквернения. Однажды утром кусок доски, стоящий вертикально на вершине травянистого холма, привлёк наше внимание, и, подъехав к нему, мы обнаружили на нём очень грубо нацарапанные слова, по-видимому, раскалённым куском железа:

МЭРИ ЭЛЛИС

УМЕРЛА 7 МАЯ 1845

Два месяца от роду.

Такие знаки были обычным явлением, ничто не могло красноречивее говорить о выносливости, или скорее ослеплении, авантюристов, или о страданиях, ожидающих их в пути.

Мы поздно снялись с лагеря следующим утром, и едва мы проехали милю, как увидели далеко впереди, вырисовывающуюся на горизонте, линию объектов, протянувшихся через равные интервалы вдоль ровного края прерии. Промежуточный взгорье вскоре скрыл их из виду, пока, поднявшись на него через четверть часа, мы не увидели прямо перед собой караван эмигрантов, с его тяжелыми белыми фургонами, ползущими в медленной процессии, и большую отару скота, следующую позади. Полдюжины желтолицых миссурийцев, верхом на лошадях, ругались и кричали среди них; их долговязые, угловатые фигуры были обернуты в домотканое сукно, явно сшитое и подогнанное руками домашней портнихи. Когда мы приблизились, они приветствовали нас изысканным обращением: «Как вы, ребята? Вы в Орегон или в Калифорнию?»

Пока мы быстро проезжали мимо фургонов, детские лица высовывались из-под белых пологов, чтобы посмотреть на нас; в то время как измученная, худощавая матрона или дородная девушка, сидящая впереди, прерывали вязание, которым большинство из них было занято, чтобы уставить на нас с удивленным любопытством. Рядом с каждым фургоном шёл хозяин, подгоняя своих терпеливых волов, которые тяжело плелись, дюйм за дюймом, в своем бесконечном путешествии. Было легко заметить, что среди них царили страх и раздор; некоторые из мужчин — но эти, за одним исключением, были холостяками — смотрели на нас с тоской, пока мы легко и быстро проезжали мимо, а затем нетерпеливо на свои громоздкие фургоны и тяжело ступающих волов. Другие не желали двигаться вперед вовсе, пока к ним не присоединится оставшаяся позади часть партии. Многие роптали на выбранного ими лидера и желали сместить его; и это недовольство разжигалось некоторыми честолюбивыми душами, надеявшимися занять его место. Женщины были разделены между сожалением о покинутых домах и опасением перед пустынями и дикарями, ожидавшими их впереди.