Великий Гэтсби

Мы поехали дальше, снова пересекая парк в сторону западной части города, туда, где номера улиц перевалили за сотню. На Сто пятьдесят восьмой улице такси остановилось у одного из ломтей длинного белого торта многоквартирных домов. Обведя окрестности царственным взглядом вернувшейся домой государыни, миссис Уилсон собрала собаку и остальные покупки и надменно вошла в дом. «Я приглашу Макки, — объявила она, пока мы поднимались в лифте. — Ну и сестре, конечно, надо позвонить».

Квартира находилась на верхнем этаже: маленькая гостиная, маленькая столовая, маленькая спальня и ванная. Гостиная до самых дверей была заставлена обитой гобеленом мебелью, слишком большой для неё, так что, передвигаясь, то и дело натыкаешься на сцены с дамами, качающимися на качелях в версальских садах. Единственным изображением на стене была чрезмерно увеличенная фотография, на первый взгляд — курица на расплывчатом камне. Однако на расстоянии курица превращалась в чепец, и в комнату лучезарно взирало лицо полной пожилой дамы. На столе лежало несколько старых номеров «Городских сплетен», роман «Симон, прозванный Петром» и несколько бродвейских журнальчиков со скандальными историями. Первой заботой миссис Уилсон стала собака. Недовольный лифтёр отправился за коробкой с соломой и молоком, от себя добавив жестяную банку больших твёрдых собачьих галет; одна из них весь день апатично размокала в блюдце с молоком. Тем временем Том достал бутылку виски из запертого отделения бюро.

За всю жизнь я был пьян лишь дважды, и второй раз — именно в тот день. Поэтому всё случившееся подёрнуто для меня смутной дымкой, хотя даже после восьми часов квартира ещё была полна весёлого солнечного света. Сидя у Тома на коленях, миссис Уилсон позвонила нескольким людям; потом оказалось, что нет сигарет, и я пошёл за ними в аптеку на углу. Когда я вернулся, оба исчезли, так что я благоразумно устроился в гостиной и прочёл одну главу «Симона, прозванного Петром». То ли это была ужасная дрянь, то ли виски искажал моё восприятие, но никакого смысла я в ней не нашёл.

Как раз когда Том и Миртл снова появились — после первой рюмки мы с миссис Уилсон стали называть друг друга по имени, — в дверь квартиры начали прибывать гости.

Сестра, Кэтрин, была стройной, видавшей виды девушкой лет тридцати, с рыжими волосами, коротко подстриженными и слипшимися в плотную массу, и лицом, напудренным до молочной белизны. Брови у неё были выщипаны и нарисованы заново под более дерзким углом, но природа старалась восстановить прежнюю линию, отчего лицо приобретало нечёткий вид. Когда она двигалась, бесчисленные керамические браслеты скользили по её рукам с непрерывным постукиванием. Она вошла с такой хозяйской поспешностью и так по-собственнически оглядела мебель, что я подумал, не живёт ли она здесь. Но, когда я спросил, она неудержимо расхохоталась, повторила мой вопрос вслух и сказала, что живёт с подругой в гостинице.

Мистер Макки, из квартиры этажом ниже, был бледным, женоподобным мужчиной. Он только что побрился: на скуле у него белело пятнышко мыльной пены. Со всеми в комнате он здоровался чрезвычайно почтительно. Он сообщил мне, что «подвизается в искусстве»; впоследствии выяснилось, что он фотограф и именно он сделал ту мутную увеличенную фотографию матери миссис Уилсон, которая парила на стене, словно эктоплазма. Его жена была визгливой, томной, красивой и отвратительной. Она с гордостью сообщила, что со дня их свадьбы муж сфотографировал её сто двадцать семь раз.

Миссис Уилсон успела ещё раз переодеться и теперь была облачена в затейливое дневное платье из кремового шифона, непрерывно шуршавшее, когда она величаво перемещалась по комнате. Под влиянием платья изменился и её характер. Та напряжённая жизненная сила, которая так бросалась в глаза в гараже, превратилась во внушительную спесь. Её смех, жесты, заявления с каждой минутой становились всё более неистово наигранными; по мере того как она разрасталась, комната вокруг неё уменьшалась, и наконец казалось, что она вращается в прокуренном воздухе на шумной, скрипучей оси.

«Дорогая моя, — крикнула она сестре высоким, жеманным голосом, — эти люди тебя на каждом шагу обжулят. Только о деньгах и думают. На прошлой неделе ко мне приходила одна женщина заняться моими ногами, а когда подала счёт — можно подумать, она мне аппендицит вырезала». — «Как её звали?» — спросила миссис Макки. «Миссис Эберхардт. Ходит по домам, занимается ногами». — «Мне нравится ваше платье, — заметила миссис Макки. — По-моему, оно очаровательное».

Миссис Уилсон отвергла комплимент, презрительно приподняв бровь. «Да это просто какая-то старая тряпка, — сказала она. — Иногда натягиваю её, когда мне всё равно, как я выгляжу». — «Но оно на вас чудесно сидит, если вы понимаете, что я хочу сказать, — продолжала миссис Макки. — Если бы Честер снял вас в этой позе, думаю, у него могло бы что-нибудь получиться».

Мы все молча посмотрели на миссис Уилсон; она убрала прядь с глаз и ответила нам блистательной улыбкой. Мистер Макки пристально разглядывал её, склонив голову набок, затем медленно провёл рукой перед своим лицом туда и обратно. «Надо бы изменить освещение, — сказал он немного погодя. — Хочется подчеркнуть рельеф лица. И постараться захватить все волосы сзади». — «Я бы ни за что не стала менять освещение! — воскликнула миссис Макки. — По-моему, оно…» Муж шикнул на неё, и мы снова уставились на модель. Тут Том Бьюкенен громко зевнул и поднялся.

«Выпейте чего-нибудь, вы, Макки, — сказал он. — Миртл, принеси ещё льда и минеральной воды, пока все не уснули». — «Я говорила тому мальчишке про лёд». Миртл подняла брови, выражая отчаяние по поводу нерадивости низших классов. «Эти люди! Всё время приходится за ними следить». Она посмотрела на меня и беспричинно засмеялась. Потом стремительно подошла к собаке, восторженно поцеловала её и величаво уплыла на кухню, словно там её распоряжений ожидал десяток поваров.

«Я сделал несколько хороших вещей на Лонг-Айленде», — заявил мистер Макки. Том посмотрел на него без всякого выражения. «Две у нас внизу висят в рамках». — «Две чего?» — спросил Том. «Два этюда. Один я назвал “Мыс Монток — чайки”, а другой — “Мыс Монток — море”».

Сестра Кэтрин села рядом со мной на диван. «Вы тоже живёте на Лонг-Айленде?» — спросила она. «В Уэст-Эгге». — «Правда? Я примерно месяц назад была там на вечеринке. У человека по фамилии Гэтсби. Вы его знаете?» — «Я живу по соседству». — «Говорят, он племянник или кузен кайзера Вильгельма. Оттуда у него все деньги». — «В самом деле?» Она кивнула. «Я его боюсь. Не хотела бы я, чтобы он что-нибудь против меня узнал».

Эти увлекательные сведения о моём соседе прервала миссис Макки, внезапно указав на Кэтрин. «Честер, по-моему, с ней у тебя тоже могло бы что-нибудь получиться», — выпалила она, но мистер Макки лишь скучающе кивнул и снова обратился к Тому. «Я хотел бы побольше работать на Лонг-Айленде, если бы удалось войти в круг. Мне только и нужно, чтобы дали возможность начать».

«Попросите Миртл», — сказал Том и коротко, громко рассмеялся, когда миссис Уилсон вошла с подносом. «Она даст вам рекомендательное письмо. Правда, Миртл?» — «Что даст?» — испуганно спросила она. «Ты дашь Макки рекомендательное письмо к своему мужу, чтобы он сделал с него несколько этюдов». Губы Тома мгновение беззвучно двигались, пока он придумывал название. «“Джордж Б. Уилсон у бензоколонки” или что-нибудь такое».

Кэтрин наклонилась ко мне и прошептала на ухо: «Они оба терпеть не могут тех, с кем живут в браке». — «Неужели?» — «Терпеть не могут». Она посмотрела на Миртл, потом на Тома. «Вот я и говорю: зачем с ними жить, если не выносишь? Я бы на их месте сразу развелась и вышла за него». — «Она тоже не любит Уилсона?» Ответ оказался неожиданным: Миртл услышала вопрос и ответила сама — яростно и непристойно.

«Вот видите!» — торжествующе воскликнула Кэтрин. Потом снова понизила голос. «Вообще-то им мешает его жена. Она католичка, а у них разводиться нельзя». Дэйзи не была католичкой, и эта тщательно придуманная ложь меня несколько потрясла. «Когда они всё-таки поженятся, — продолжала Кэтрин, — уедут на Запад и поживут там, пока всё не уляжется». — «В Европу было бы осмотрительнее».

«О, вам нравится Европа?» — с неожиданным оживлением воскликнула она. «Я только что вернулась из Монте-Карло». — «Правда?» — «В прошлом году. Ездила с одной девушкой». — «Надолго?» — «Нет, только в Монте-Карло и обратно. Через Марсель. Когда мы выехали, у нас было больше тысячи двухсот долларов, а в закрытых игорных залах за два дня из нас вытянули всё до последнего цента. Намучились мы с возвращением, можете мне поверить. Боже, как я возненавидела этот город!»

Небо уходящего дня на мгновение расцвело в окне, словно голубой мёд Средиземноморья; затем пронзительный голос миссис Макки вернул меня в комнату. «Я тоже чуть не наделала глупостей, — энергично заявила она. — Чуть не вышла за одного жидка, который годами за мной бегал. Я знала, что он мне не ровня. Все твердили: “Люсиль, этот человек тебе совсем не ровня!” Но, если бы я не встретила Честера, он бы меня непременно заполучил».

«Да, но послушайте, — сказала Миртл Уилсон, кивая, — вы-то по крайней мере за него не вышли». — «Знаю, что не вышла». — «А я вышла», — двусмысленно сказала Миртл. «Вот и вся разница между нами». — «Зачем же ты вышла, Миртл? — спросила Кэтрин. — Никто тебя не заставлял». Миртл задумалась. «Я вышла за него, потому что считала его джентльменом, — наконец сказала она. — Думала, он хоть что-то понимает в хорошем воспитании, а он мне и туфлю лизать недостоин».

«Ты ведь какое-то время с ума по нему сходила», — сказала Кэтрин. «С ума по нему сходила! — недоверчиво воскликнула Миртл. — Кто сказал, что я с ума по нему сходила? Я по нему сходила с ума не больше, чем по тому человеку». Она внезапно указала на меня, и все посмотрели с обвинением. Я постарался придать лицу выражение, которое ясно показывало бы, что ни на какую любовь не рассчитываю.

«Единственное моё сумасшествие — это то, что я за него вышла. Я сразу поняла, что ошиблась. Он одолжил у кого-то лучший костюм, чтобы в нём жениться, и даже мне не сказал. Потом, когда его не было дома, тот человек пришёл за костюмом. “Ах, это ваш костюм? — сказала я. — Первый раз об этом слышу”. Ну, я ему отдала, а потом легла и весь день ревела так, что стены тряслись».

«Ей и правда надо от него уйти, — снова обратилась ко мне Кэтрин. — Они одиннадцать лет живут над этим гаражом. И Том — её первый любовник».

Бутылка виски — уже вторая — теперь была постоянно нужна всем присутствующим, кроме Кэтрин, которая «и без всего чувствовала себя ничуть не хуже». Том вызвал смотрителя дома и послал его за какими-то знаменитыми сандвичами, каждый из которых сам по себе составлял целый ужин. Мне хотелось выйти и пойти на восток, к парку, сквозь мягкие сумерки, но всякий раз, когда я пытался уйти, меня втягивал какой-нибудь дикий, крикливый спор и словно верёвками затаскивал обратно в кресло. А между тем наша цепочка жёлтых окон высоко над городом, должно быть, добавляла свою долю человеческих тайн для случайного прохожего на темнеющих улицах; я тоже видел его — как он поднимает голову и гадает. Я был и внутри, и снаружи, одновременно очарованный и отталкиваемый неисчерпаемым многообразием жизни.

Миртл придвинула стул к моему, и вдруг вместе с её тёплым дыханием на меня хлынул рассказ о первой встрече с Томом. «Это было на тех двух маленьких сиденьях друг против друга, которые в поезде всегда остаются последними. Я ехала в Нью-Йорк к сестре, собиралась у неё ночевать. На нём был вечерний костюм и лакированные туфли, и я глаз от него не могла отвести. Но всякий раз, когда он на меня смотрел, мне приходилось делать вид, что я читаю рекламу над его головой. Когда мы приехали на вокзал, он стоял рядом, и белая манишка прижималась к моей руке. Я сказала, что позову полицейского, но он знал, что я вру. Я так разволновалась, что, когда садилась с ним в такси, почти не понимала, что это не поезд метро. У меня только одно всё время крутилось в голове: “Вечно не проживёшь, вечно не проживёшь”».

Она повернулась к миссис Макки, и её деланый смех заполнил комнату. «Дорогая моя, — воскликнула она, — я отдам вам это платье, как только оно мне надоест. Завтра надо купить другое. Я составлю список всего, что мне нужно. Массаж, завивка, ошейник для собаки, одна из этих миленьких пепельниц, где нажимаешь на пружинку, и венок с чёрным шёлковым бантом на мамину могилу, чтобы хватило на всё лето. Надо всё записать, а то забуду, сколько у меня дел».

Было девять часов; почти сразу после этого я посмотрел на часы и обнаружил, что уже десять. Мистер Макки спал на стуле, сжав кулаки на коленях, словно на фотографии человека действия. Достав платок, я стёр с его щеки пятнышко засохшей пены, которое беспокоило меня весь день.

Собачонка сидела на столе, невидящими глазами глядела сквозь дым и временами тихонько постанывала. Люди исчезали, появлялись вновь, собирались куда-то идти, потом теряли друг друга, искали, находили в нескольких шагах. Ближе к полуночи Том Бьюкенен и миссис Уилсон стояли лицом к лицу и горячо обсуждали, имеет ли миссис Уилсон право упоминать имя Дэйзи. «Дэйзи! Дэйзи! Дэйзи! — кричала миссис Уилсон. — Буду говорить, когда захочу! Дэйзи! Дэй…» Коротким, ловким ударом открытой ладони Том Бьюкенен сломал ей нос.

Потом на полу ванной лежали окровавленные полотенца, женские голоса бранились, и высоко над всей суматохой тянулся долгий, прерывистый вопль боли. Мистер Макки очнулся от дремоты и ошалело направился к двери. На полпути он обернулся и уставился на эту сцену: его жена и Кэтрин, то бранясь, то утешая, спотыкались среди тесно стоявшей мебели, нося всё необходимое для помощи, а отчаявшаяся женщина на диване, обильно истекая кровью, пыталась расстелить номер «Городских сплетен» поверх гобеленовых сцен Версаля. Затем мистер Макки отвернулся и вышел. Сняв свою шляпу с люстры, я последовал за ним.

«Приходите как-нибудь пообедать», — предложил он, пока мы со скрипом спускались в лифте. «Куда?» — «Куда угодно». — «Не трогайте рычаг», — огрызнулся лифтёр. «Прошу прощения, — с достоинством ответил мистер Макки. — Я не заметил, что прикасаюсь к нему». — «Хорошо, — согласился я. — С удовольствием приду».

…Я стоял у его кровати, а он сидел под простынями в нижнем белье, держа в руках большую папку с фотографиями. «Красавица и чудовище… Одиночество… Старая лошадь бакалейщика… Бруклинский мост…»

Потом я лежал в полусне на холодном нижнем уровне Пенсильванского вокзала, смотрел в утреннюю «Трибюн» и ждал четырёхчасового поезда.