Горячие точки геополитики и будущее мира

Часть 1. «Горячие точки» Европейского Союза

…Зима 1945–1946 годов в Европе оказалась одной из самых холодных за всю историю метеорологических наблюдений. Уголь был в дефиците, как и теплая одежда, и продукты питания. Бездомные беженцы в отчаянии разбрелись по Европе, представляя собой опасную, хотя и хаотичную, силу. В некоторых странах, особенно в Германии, создавалось впечатление, что не все смогут пережить эту зиму. В других местах – Франции, Британии – положение было несколько лучше: там была только крайняя нищета.

Все европейские общественные и государственные институты, которые еще как-то функционировали, базировались на остатках старых национальных государств. К формальной власти приводились правительства, как правило, состоящие из вернувшихся из эмиграции деятелей. Однако эти правительства практически ничего не могли сделать в борьбе с повсеместной гуманитарной катастрофой. На востоке объединяющей силой были советские оккупационные войска. На западе процветала фрагментация. Никому и в голову не приходило думать о каком-то объединении. Все мысли были только о выживании и формировании дееспособных национальных правительств.

Американцы не слишком задумывались, что может значить для них оккупация Европы. В наше время широко распространен миф, что США задумали начать холодную войну с СССР немедленно после окончания войны горячей. Если бы это было правдой, то мы бы не увидели такую значительную демобилизацию, какая прошла в американской армии.

Франклин Рузвельт искренне верил в Организацию Объединенных Наций, и каким бы сомнительным ни было ее истинное влияние на мировые дела, никакой альтернативной стратегии выработано не было. Соединенные Штаты только реагировали на события после того, как они произошли, временами очень непропорционально. И очень редко просчитывали свои шаги заранее. Потребовалось достаточно долгий период, чтобы американцы сменили свою стратегическую догму. Можно сказать, что хотя Рузвельт к тому моменту уже и умер, но его дух все еще управлял страной.

Так как США сохранили свое военное присутствие в Европе, причем войска располагались в самом центре всеобщего хаоса, то почти рефлекторно они почувствовали себя обязанными оказывать помощь. В самом деле, если изучить архивы Конгресса, относящиеся к тому времени, можно почувствовать искренность в желании сделать хоть что то. Главным проводником помощи была Администрация помощи и восстановления Объединенных Наций (UNRRA). Первыми получателями помощи стали не немцы. Это было естественно и понятно. Было бы слишком жестоко по отношению к разоренным войной народам начать помогать Германии прежде всего. В конце войны американцы рассматривали сдающихся немцев как Разоруженные силы неприятеля (РСН), а не как военнопленных. По всем конвенциям рацион военнопленных должен был быть таким же, как и у американских военных. Предполагалось, что победители не обязаны обеспечивать РСН ничем. Однако зимой в начале 1946 года американцам стало ясно, что если так дело и будет продолжаться, то в Германии случится полномасштабная гуманитарная катастрофа, впрочем, как и в остальной Европе. Поэтому США начали организовывать помощь.

США разрывались между противоречивыми желаниями уйти, не ввязываясь в решение сложнейших послевоенных проблем, и остаться, а значит, помогать. Необходимость остаться исходя из стратегических соображений, пока еще не перешла в четко осознаваемое намерение. Это был выбор, сложность которого задним числом можно даже и не заметить. Или рассматривать его как составную часть американской стратегии ведения холодной войны. Однако это было лишь тем, что США сделали в то время и в том месте. В любом случае американская помощь в значительной степени способствовала созданию положительного образа Америки в глазах европейцев. Затраты на помощь были приемлемыми, а американское общественное мнение уже было сформировано в том духе, что «надо что то сделать для этих бедных людей». Иногда действия США могут быть объяснены только чистым альтруизмом, хотя он никогда не бывает долгим.

Я помню семейную историю о времени, когда я еще был младенцем, а моя семья находилась в Вене в статусе беженцев. Мы получили сыр из американских излишков, поставки которых в 1949 году еще имели место. По словам родителей, это был не слишком хороший сыр насыщенного желтого цвета. Конечно, мне его мама не давала, но остальная семья с готовностью поглощала данный продукт. Вне сомнения, это были излишки висконсинского чеддера, которые правительство Соединенных Штатов выкупало в рамках помощи своим молочным фермерам и отправляло в Европу. Как бы то ни было, американское руководство предоставляло помощь тогда, когда мало у кого имелись ресурсы для этого. О том сыре еще долго вспоминали в нашей семье.

Через несколько лет щедрость уже являлась составной частью американской стратегии. К 1947 году для США стало со всей отчетливостью ясно, что СССР навязывает свою идеологию странам Восточной Европы и одновременно старается распространить собственное влияние, особенно в направлении Греции и Турции.

США начали разрабатывать планы противодействия тому, что они воспринимали как стратегию СССР. Состояние экономики Западной Европы было уже делом не простой благотворительности, а вопросом национальной безопасности Соединенных Штатов. Экономически слабая Европа могла стать зоной серьезных социальных потрясений, потенциально открытой для прихода к власти коммунистических партий. Западу нужно было наглядно продемонстрировать всем, что капитализм обеспечивает лучшее качество жизни для граждан, чем это мог сделать коммунизм. Даже более того, США отнюдь не хотели сдерживать СССР в одиночку и только за свой счет. В их интересы входило перевооружение Европы, что можно было сделать лишь на основе сильной экономики европейских стран. США наконец приступили к планированию (а не только к реагированию).

В 1947 году Уильям Клэйтон, заместитель госсекретаря США по экономическим вопросам, в своей записке в адрес Государственного секретаря Джорджа Маршалла писал:

«Без дальнейшей быстрой и масштабной помощи со стороны Соединенных Штатов экономическая, социальная и политическая дезинтеграция захлестнет Европу. Помимо ужасных последствий для будущего всего мира и глобальной безопасности, которые это будет иметь, ее непосредственное и скорое влияние на нашу собственную экономику будет также катастрофическим: рынок для излишков наших продуктов исчезнет, вырастет безработица, появится депрессия, бюджет окажется сильно разбалансированным, и все это на фоне громадного военного долга. Мы должны не допустить этого».

Далее он говорил:

«Такой план должен базироваться на Европейской экономической федерации на основе Таможенного союза Бельгии, Нидерландов и Люксембурга. Европа не сможет восстановиться после войны и снова стать независимой, если ее экономика останется разделенной на множество водонепроницаемых отсеков, как имеет место сейчас».

Клэйтон был ключевым разработчиком плана Маршалла – попытки возродить экономику Европы с помощью денежных вливаний и поощрения торговли путем устранения барьеров. План Маршалла формализовал и значительно расширил рамки того, что США уже делали до его принятия в рамках противодействия распространению советского влияния. Фактически именно с этого плана началась европейская интеграция.

В окончательном тексте закона, который, по сути, вводил план Маршалла в действие, содержался такой пассаж:

«Памятуя о тех преимуществах, которые дает Соединенным Штатам существование большого внутреннего рынка, где отсутствуют какие-либо торговые барьеры, и веря в то, что подобные преимущества могут получить и страны Европы, настоящим провозглашается, что политикой народа Соединенных Штатов является способствование этим странам [получающим помощь в рамках плана Маршалла] в организации совместных усилий… которые быстро приведут к такой экономической кооперации в Европе, которая будет важнейшей основной долговременного мира и восстановления».

План Маршалла не предусматривал создания Соединенных Штатов Европы. Он даже не содержал никаких идей о формировании какой-либо общей административной системы в Европе. Но в нем было заложено представление о европейской зоне свободной торговли и о некоей организации, призванной координировать усилия стран по экономическому развитию. Беспошлинная торговля и скоординированная экономическая политика требовали наличия общности в интересах у участников этого проекта, если речь не могла идти об их полной идентичности. В этом состояла концепция будущего образования Европейского Союза.

Европейцы приветствовали американскую помощь, но планы США по европейской экономической интеграции вызывали у них большие сомнения. Особо в этом выделялась Великобритания, которая и так имела обширную зону свободной торговли в рамках своей империи, построенную вокруг общей валюты – фунта стерлингов. В 1947–1948 годах британцы еще не решались признать, что дни их империи сочтены. Империя пока казалась основой экономической системы, позволяющей устанавливать в своих рамках выгодные для себя валютные курсы. Для тех, кто тогда считал, что Британскую империю можно сохранить, развитие виделось как раз в экономическом отделении от остальной Европы.

Британия веками жила, отделенная Ла-Маншем от остальной Европы, и справлялась со всеми проблемами, пользуясь своим малоуязвимым стратегическим положением и закулисно управляя балансом европейских сил. Объединенный Европейский полуостров, включающий в себя Францию и бóльшую часть Германии, становился реальной угрозой британским интересам. До этого Британия все время сохраняла известную дистанцию от них обеих, манипулируя франко германскими противоречиями. Идея интеграции была отталкивающей до ужаса. От идеи оказаться зажатой между возродившейся Германией и Францией в рамках одной экономической структуры британцы рефлекторно отшатывались.

Великобритания находилась среди победителей во Второй мировой войне, что в общественном сознании давало стране право как минимум не сдавать свои позиции в мире. Британцы не принимали действительность, которая говорила, что империя обречена, а вековая стратегия государства перестала соответствовать реалиям. Американские идеи об европейской интеграции воспринимались на Британских островах как наивные и опасные. Имея очень глубокие союзнические отношения с США, Соединенное Королевство намеревалось принять участие в плане Маршалла, но на той же двусторонней основе и на тех же условиях, что были во времена ленд-лиза, сохраняя при этом привилегированный характер этого партнерства, на которые другие европейские страны не могли бы претендовать. Британия ментально не могла примириться с тем, что ее опускают на один уровень с Францией и Германией, которые обе потерпели поражение в войне.

Франция также подозрительно относилась к планам кооперации, прежде всего потому, что они включали Германию. После трех войн французы не были заинтересованы в ее восстановлении. Все это усугублялось голлистским стремлением возродить всеобъемлющий суверенитет и особое положение своей страны. Но Франция де-факто была проигравшей, разгромленной и поэтому отчаянно нуждалась в помощи, которую мог предоставить план Маршалла, даже если сам этот план вызывал известную аллергию. Французы хотели сохранить свою империю, но при этом осознавали, что в одиночку они не то что империю не сохранят – свою страну вряд ли отстроят.

Каким бы страхам по поводу восстановления немецкой мощи ни были подвержены французы, Соединенные Штаты взяли курс на отражение советской экспансии в Европе, а географическая карта бесстрастно показывала, что главный бастион для этого – Западная Германия. Для построения новых защитных линий требовалась новая немецкая армия и человеческий потенциал немецкого народа, а это означало, что была необходима сильная германская экономика. В 1947 году многим в Европе и в Штатах казалось, что новая война не за горами. Другие полагали, что единственным способом предотвратить эту войну являлось превращение Германии в передовую линию защиты от советской угрозы.

Французы быстро осознали эту логику, но их опасения по поводу ремилитаризации Германии и возрождения ее экономики понятны: это могло означать восстановление стародавней точки возгорания на франко германской границе. Американские же интересы требовали не «войти в положение Франции», не «проявить уважение» к французским страхам, а решить проблему франко германской вражды. Если бы сделать это не удалось, то Германия осталась бы разгромленной, расколотой и слабой, что автоматически ставило под большое сомнение возможность экономического возрождения всей Европы. Европейцам предлагалось смириться и с экономическим ренессансом Германии, и с вхождением этой страны в новые европейские структуры, то есть с ее интеграцией с другими европейскими государствами, в первую очередь с Францией. Американские замыслы предполагали не только воссоздание экономической взаимозависимости, но и образование новых формальных структур, привязывающих Германию и Францию друг к другу.

Французам все это решительно не нравилось, но они были реалистами. Они также осознавали, что европейская архитектура в целом требовала изменений, если делать ставку на совместное экономическое развитие и политику предотвращения новых войн. Несмотря на ненависть, которую французы исторически испытывали к немцам, объективные интересы Франции и Западной Германии совпадали. Политически же, если бы французскому правительству не удалось бы смягчить последствия послевоенной бедности и быстро ее преодолеть, то это могло бы открыть дорогу очень влиятельным французским коммунистам. А коммунистическое правительство Франции уж точно не стало бы противостоять советскому влиянию.

У французов были еще два важных соображения. Во-первых, при явном нежелании Британии интегрироваться Франция оставалась в новом объединении главной европейской силой. Очевидно, что лучше было возглавить процесс, нежели плестись в его хвосте. Во-вторых, французы понимали, что им не под силу восстановить реальный суверенитет в одиночку. Если бы Франция самоустранилась от интеграционных процессов, то подавляющая мощь США могла бы привести к таким действиям с их стороны, которые противоречили бы французским интересам при полной невозможности хоть как то влиять на ситуацию. Для создания каких-то сдержек и противовесов огромному американскому влиянию Франция нуждалась в коалиции с другими европейскими странами. Поэтому верным ответом на объективный вызов истории было стать одним из лидеров интеграционных процессов и оказывать непосредственное воздействие на то, как будет выглядеть объединяющаяся Европа, а не «плыть по течению, как все» или, того хуже, попасть в некотором роде в самоизоляцию. Французы поняли все это достаточно быстро.

Американская стратегия отражения советского вторжения, если бы оно произошло, базировалась на том, что основную тяжесть боев должны были вынести союзники США. Американцы при этом сохраняли какие то свои силы в Европе, но они предназначались в основном для поддержки, воздушного прикрытия, обеспечения логистики. В крайнем случае допускалась возможность применения ядерного оружия. Любое советское вторжение считалось возможным только через Западную Германию, которую по этой причине обязательно нужно было вовлечь в систему западных альянсов. Территория Западной Германии будет, как предполагалось, основным театром боевых действий. Для реализации американской стратегии требовалось создать организации двух типов: военный союз, который объединил бы возрождающиеся армии европейских стран под общим командованием и при доминирующей роли Соединенных Штатов, и объединенную экономическую структуру. Германия должна была стать неотъемлемой частью обоих союзов.

В июле 1947 года представители европейских стран встретились в Париже и сформировали Комитет по европейскому экономическому сотрудничеству, который существенно отличался от того, что хотели американцы: никаких интеграционных и транснациональных органов по управлению восстановлением Европы не появилось. Он не обладал никакой реальной властью и являл собой некий форум представителей независимых государств, площадку для дискуссий и обсуждения совместных проектов. Тем не менее начало было положено.

Позднее в этом же году французы, несколько изменив свою позицию, выдвинули по сути совпавшую с американскими планами идею о плане Маршалла не только в целях сближения с Германией, но и как основу всего подхода к европейской интеграции. Пока Британия продолжала лелеять мечты о сохранении империи, пока Германия ждала решения собственной судьбы другими, пока вся остальная Европа так или иначе стремилась к восстановлению сомнительной довоенной модели устройства на континенте, Франция смогла первой вырваться из плена консервативных представлений и изменить свою позицию по принципиальным вопросам.

Заслугу в создании Евросоюза по праву приписывают Роберу Шуману, который в то время был премьер министром Франции и горячим сторонником европейской интеграции. Но за Шуманом стоял де Голль, который прекрасно осознавал три вещи. Во-первых, без США и системы коллективной обороны Европа не сможет противостоять Советскому Союзу. Во-вторых, чтобы НАТО стало эффективной структурой, Германию следовало возродить, а поэтому участие Франции в подъеме Германии и установление особых отношений между двумя странами были необходимыми шагами. И, наконец, третье: возглавив интеграционные процессы и обеспечив вовлечение Германии в свою орбиту, Франция сможет в известной степени занять доминирующее положение в Европе и использовать все это не только для противостояния Советскому Союзу, но и для того, чтобы некоторым образом сбалансировать излишнее влияние Соединенных Штатов. Дорога к этой цели была трудной, сам де Голль оказался не у власти по мере движения по ней, но он отчетливо понимал объективную стратегическую логику и французские интересы.

Личное влияние де Голля было большим, голлистское движение – мощным. Шуман стремился к Соединенным Штатам Европы. Де Голля эта цель никак не привлекала, но он желал расширения влияния Франции и поэтому предполагал использовать Европу во французских интересах. Неудивительно, что французы с готовностью вступили в союз с американцами в деле европейской интеграции. Франция фактически определила будущую модель Европы в соответствии со своим видением: объединенная Европа, в которой ведущие государства используют ее возможности ради своего блага.

Это означало вступление в новую фазу европейской истории – объединение старых национальных, даже националистических интересов разных стран в рамках новой структуры, которая была призвана сбалансировать национализм с «панъевропеизмом». При этом предполагалось задействовать все движущие силы интеграции с учетом национальных интересов отдельных членов объединения. По крайней мере, так был задан вектор движения, а насколько далеко по этому пути можно было продвинуться, могло показать только будущее.

Французы сыграли решающую роль в создании Комитета, но сама Франция оставалась слабой, пребывая в плену одновременно и американского давления, и страха перед Советским Союзом. Некоторые участники дискуссий в рамках Комитета высказывали свое мнение о будущем устройстве объединенной Европы, но эти представления не были распространены достаточно широко и им не хватало некоего заряда энергии. Доминировали узкие национальные интересы, оппортунизм и чувство покорности перед лицом американского давления. Потерпевшие поражение в войне; страны, стоящие во главе рушащихся империй; государства, нуждавшиеся в коалициях для усиления своей роли, – все это было перемешано в процессе первых дискуссий по вопросам интеграции.

В конце концов и военную, и экономическую интеграцию возглавила Америка. Европейцы так и не смогли создать какое-то военное объединение вне НАТО. Им удалось выйти за рамки экономической интеграции, первоначально заданные американцами, в перспективе последующих пятидесяти лет. Но ее корни отчетливо прослеживаются до сих пор, и они произошли не из представлений, выработанных в головах европейских политиков. Все, чего достиг Евросоюз к настоящему времени, – это следствие той американской стратегии и того американского видения будущего.

В историческом тумане, в свете вновь появившихся мифов роль США в успехе интеграционных процессов часто забывается, так же как забывается и первоначальное серьезное сопротивление этим процессам со стороны самих европейцев.

На что европейцы никак не желали пойти, так это на отказ от национальных суверенитетов, чтобы стать частью всеобъемлющей федерации. Конечно, отдельные политики, часто весьма влиятельные, приветствовали федеративное устройство Европы, но у них никогда не было возможности воплотить эти идеи в жизнь. Стремление к суверенитету было повсеместным, но наиболее сильно оно проявлялось в Великобритании, которая после победы в войне не могла смириться с мыслью, что она будет лишь одной в ряду европейских наций.

Даже когда стало ясно, что империю не удержать, британцы желали всячески ограничить свое участие в общеевропейских делах. Исторически британская внешняя политика строилась на постулате, что национальная безопасность страны обеспечивается балансом между различными центрами силы в Европе при том, что Британия в большинстве конфликтов играет роль арбитра или в крайнем случае вступает в коалиции, руководствуясь только своими собственными стратегическими интересами. В наступившей новой эпохе британцы видели свое место в балансировании между двумя сверхдержавами.

Франция не менее решительно отстаивала свой суверенитет, но не считала, что это противоречит ее глубокому вовлечению в общеевропейские дела. По мере того как Европа отстраивалась и процветание возвращалось, де Голль, вынужденный отойти от власти через некоторое время после окончания войны, предпринял шаги для возврата на политическую сцену. В 1958 году он вновь получил бразды правления в свои руки. Де Голль понимал, что если Франция хочет быть реальной силой, то ей следует встать во главе европейской коалиции. Реальная сила в международных делах означала способность самостоятельно иметь дело с СССР и проводить по отношению к нему свою собственную политику, а не следовать в фарватере США.

Де Голль увидел момент, когда критическая необходимость в американской поддержке исчезла. Европа со своим человеческим капиталом грамотно воспользовалась предоставленной финансовой помощью, поэтому европейская экономика с какого-то момента смогла развиваться самостоятельно, обеспечивая основу собственно европейской мощи. Теперь основная угроза для Европы стала видеться в конфронтации между СССР и США. По-прежнему вопросы войны и мира на европейском континенте находились в ведении Москвы и Вашингтона, а не европейских столиц. Де Голль, как новый лидер Франции, стремился вернуть европейский суверенитет и в этом вопросе, конечно, при решающем слове своей страны.

Де Голль хотел изменить европейскую повестку дня: из двустороннего противостояния она должна была превратиться в трехстороннюю сложную игру, в которой Европа, конечно, не будет занимать нейтральную позицию по вопросу противодействия советской экспансии, но и не останется в политически подчиненном положении у Соединенных Штатов, находясь во всецелой зависимости от американских оборонных возможностей. Де Голль, преследуя эти цели, распорядился, чтобы все военные силы НАТО оставили французскую землю в 1958 году. Франция не вышла из НАТО полностью, но через несколько лет покинула Военный комитет Альянса. Сотрудничество с НАТО продолжилось, существовали планы участия Франции в конфликте на стороне блока в случае войны. При этом де Голль сделал все, чтобы Франция и Европа принимали важнейшие решения самостоятельно, а не Вашингтон и не Москва за них.

Для получения возможности принимать свои решения де Голлю надо было разобраться с двумя проблемами. Во-первых, он пришел к выводу, что Европе нужно свое собственное ядерное оружие. Так как никаких общеевропейских атомных планов не существовало, он настаивал на том, чтобы небольшая французская ядерная программа была расширена. Аргументация де Голля заключалась в следующем: возможное советское нападение с массированным использованием обычных вооружений реально отразить только американским ядерным ударом. За которым последует такой же советский…

Де Голль не верил, что американцы будут рисковать, например, Чикаго исключительно для спасения Европы. Более того, он знал, что и Советам известно о такой американской позиции. Таким образом, американские ядерные гарантии Европе не казались абсолютно надежными. Надежными были бы собственные ядерные гарантии. Следовало дать понять СССР, что в случае реальной угрозы Европе с его стороны ядерное оружие будет применено самими европейцами перед лицом надвигающейся катастрофы с достаточной решительностью. Это должно было сделать Советы более осторожными в их европейской военной политике. Как сформулировал де Голль, Франция не нуждалась в силах, способных полностью уничтожить Советский Союз; Франции была необходима возможность только «оторвать руку» агрессора. Поэтому он настоял на независимой ядерной программе Франции, что привело к созданию французского атомного оружия.