Раз и навсегда

– Ну, как вы тут, затворники? – спросила Дороти, обращаясь к сыну.

Тот бросил на жену осторожный предупреждающий взгляд и беззаботно ответил:

– Все хорошо, ма. Разве сама не видишь? Правда, Мадж немного скучает по своей работе.

– Ничего, дорогая. Обещай, что сегодня ты постараешься сделать трех женщин неотразимыми. К приезду остальных гостей Аспасия, Медея и я в твоем распоряжении. Какой толк в собственном косметологе в семье, если нельзя воспользоваться его искусством?

И Маджи с радостью согласилась.

Позже, тщательно раскладывая свои причиндалы в спальне свекрови, она никак не могла отделаться от мысли, что Дороти отнюдь не выглядит той несчастной леди, которая всю жизнь страдает из за коварства золовки, околдовавшей когда-то ее покойного мужа. Достаточно было увидеть, как две эти пожилые женщины общаются: ни тени отчужденности, а уж тем более неприязни… Совершенно непонятно. Столь драматическая семейная тайна не могла бы не проявляться в поведении обоих. Хотя, подумала Маджи, по мне самой тоже ведь не скажешь, каковы в действительности мои муки…

Если бы сейчас можно было повернуть часы назад, она, пожалуй, отказалась бы от предложенного ей Дороти контракта, несмотря на то что он и был выгоден материально. Ради душевного покоя, знай Маджи все наперед, пошла бы и на это…

– Ты чем-то расстроена, дорогуша?

– Да нет, – обернулась, вздрогнув, Маджи. – Все в порядке. – Не могла же она сказать свекрови правду о супружестве. Изобразив улыбку, Маджи спросила: – Итак, с кого начнем?

На протяжении следующего часа она показала свое искусство, сделав сногсшибательно красивой сначала Медею, потом Аспасию и, наконец, взялась за Дороти. Разговор был чисто женским – тряпки, косметика и, конечно, мужчины…

Среди прочего Аспасия вдруг коснулась прошлого, когда они с Дороти были еще относительно молоды.

– Ты помнишь, Дороти, как я однажды искупала своего мужа в фонтане на Трафальгар – сквер?

– Смутно.

– Ну как же, ты была рядом, мы гуляли. Я ни слова не знала по-английски, поэтому не могла без тебя и шагу ступить.

– Неправда, твой младший братец очень быстро его освоил благодаря своим лондонским делам, и с ним ты чаще всего и гуляла, – возразила Дороти.

Аспасия кивнула.

– Вот-вот, с него-то все и началось. Накануне я была у брата в гостях. Акис рассказал мне, что стал совладельцем одной солидной компании. Я ужасно за него порадовалась. Утром мы пошли с тобой на Трафальгар-сквер. Ты сидела на скамейке и читала «Тайме», а я у фонтана ждала мужа. И надо же было мне похвастаться успехами брата! Когда муж услышал про его «клубы здоровья», он пришел в ярость и заявил, что они мало чем отличаются от обычного борделя. Мы отчаянно разругались, и я толкнула его в фонтан.

– Теперь вспомнила, – расхохоталась Дороти. – Ты кричала: «Откуда, черт возьми, ты это знаешь, если сам не побывал там?» На вас смотрели как на психов, сбежавших из дурдома. Представляешь, Маджи, на глазах у англичан кто-то размахивает руками и выясняет отношения на греческом?..

Неожиданное упоминание о «клубах здоровья» поразило Маджи, она ничего не понимала. Как могут эти респектабельные женщины со смехом говорить о каком-то купании в фонтане?.. Знали бы они, что чаще всего кроется за подобной «клубной» респектабельной вывеской… А муж Аспасии, судя по всему, догадывался… Сделав беспечный вид, Маджи тем не менее спросила:

– Так кому вы все-таки больше поверили – мужу или брату?

– Что теперь, дорогая, говорить об этом, когда ни одного из них давно нет в живых, – вместо золовки сказала Дороти. Понять выражение ее лица было невозможно из-за косметической маски, которую Маджи наложила ей на лоб, щеки и шею.

Но Аспасия ответила:

– Маджи, мы теперь родственники, поэтому буду с вами откровенна. В каждой семье есть паршивая овца. К несчастью, в нашей ею являлся Акис. Как человек, склонный по характеру к авантюризму, он часто пускался в рискованные операции, балансируя на грани закона. Такое, естественно, никому из мужчин в семье не нравилось, особенно моему мужу, который, вроде вашего Никоса, был щепетилен до крайности. В результате Никосу потом и пришлось все расхлебывать.

– О… – только и смогла произнести Маджи. – Он ни разу ни о чем не обмолвился…

– Еще бы, – печально вздохнула Аспасия. – Ведь все это в первую очередь касалось меня, а семь лет назад я оказалась в чудовищном состоянии! Муж погиб, брата убили в перестрелке, – причины которой следствие так и не выяснило… Никос взял на себя заботу доставить тело Акиса из Лондона в Афины, расплатиться с его долгами и разобраться с собственностью, которая за братом осталась. Выяснилось, что ни больших денег, ни солидного капитала нет. Единственным делом, приносившим кое-какие доходы, являлись «клубы здоровья», а Никос почему-то упорно настаивал, чтобы я избавилась от них.

– Значит, они принадлежали вам, а не Никосу? – оторопела Маджи. Вихрь пронесся в голове, мысли путались, она была совершенно сбита с толку.

– После гибели брата, конечно, мне… Я ничего не понимала в финансах, как, впрочем, и сейчас… Подписала доверенность на Никоса, чтобы он мог распорядиться всем по своему усмотрению. В первую очередь он отказался от прибылей по клубам, не очень-то объясняя мне причину…

Помалкивавшая до сих пор Медея фыркнула.

– А что тут непонятного? Для Никоса честь семьи и безупречная репутация превыше всего! Никогда не забуду, как он лишил меня карманных денег только потому, что мы с подружкой и одним приятелем решили на троих снять квартиру в Париже.

Маджи попыталась улыбнуться. Она уже не вслушивалась в оживленную болтовню Медеи насчет каникул в Париже, коим так решительно воспротивился пуританин Никос. Ее бил озноб от той чудовищной напраслины, которую она однажды возвела на него, не зная по существу ничего. Как выяснилось, злодей оказался не злодеем, а она сама себя загнала в угол.

К счастью, процедура с косметикой подошла к концу. Дороти и остальные выглядели словно с картинки. Сославшись, что ей тоже необходимо привести себя в порядок, Маджи торопливо покидала в чемоданчик мази, кремы, салфетки и удалилась.

В спальне она сбросила с себя халатик, стянула лифчик и трусики, босиком направилась в ванную. Руки и ноги ее были как деревянные и почти не слушались. Сильные струи воды ударили ей в лицо. Лучше бы они промыли мне мозги, в отчаянии злилась на себя Маджи. Ну почему я такая тупая? С какой стати вообразила несусветные ужасы вместо того, чтобы присмотреться внимательней к человеку, с которым свела судьба? Разве самолюбивый и гордый нрав может ужиться с низостью помыслов? Да никогда…

– Боже, что я наделала! – воскликнула Маджи.

– А что такого ты наделала? – услышала она веселый голос Никоса, неожиданно возникшего рядом. – Попробую угадать. Ты сбрила им брови? Или, может, ножницами остригла своим клиенткам уши? Не знаю, как уши, но уж брови-то точно вырастут. Не расстраивайся.

Он был, в отличие от нее, в прекрасном расположении духа. Она и опомниться не успела, как Никос тоже влез под душ.

– Брр, как холодно. Я люблю погорячей. Он потянулся к кранам. Чтобы не дать ей поскользнуться и упасть, прижал к себе свободной рукой, так что ее лицо окунулось в курчавые заросли могучей мужской груди. Маджи разрыдалась. Он мой муж, а я… я… Ей было невыносимо сознавать собственную глупость, которая, возможно, и погубила их счастье.

Удивившись, Никос выключил воду, за подбородок приподнял ей голову, заглянул в глаза.

– Ну, ну, успокойся… Тебя кто-то обидел?.. В ответ Маджи еще пуще заплакала.

– Мадж, – прошептал Никос. – Будь умницей, расскажи, в чем дело, если, конечно, ты мне доверяешь…

Доверие?.. Вот в чем беда. Она никогда не доверяла ему. В эту секунду Маджи поняла: что бы он сейчас ни сказал ей в ответ – она поверит Никосу.

– В тот день, когда я увидела тебя в проклятом салоне… Он ведь не принадлежал тебе?..

Никос окаменел, его пальцы с силой сжали ее плечи.

– Ну и что?

– Почему ты не сказал мне правду, не опроверг моих обвинений?

– Зачем? Это ничего не изменило бы.

– Еще как! Неужели ты не понимаешь?.. Если бы я знала, что ты имеешь к проклятому салону отношение, мне не пришло бы в голову винить тебя в смерти Шейлы и других ужасных грехах, оскорблять и строить коварные планы, как побольнее отомстить… Все было бы иначе, и наш брак ничем бы не омрачился.

– Все и так чудесно, моя милая Маджи, – протяжно произнес Никос. Его сильные руки скользнули по спине, обхватили ягодицы жены и прижали к полыхающему жару мужской возбужденной плоти. – Лучше не бывает, – хрипло прошептал он, впиваясь поцелуем ей в губы.

– Подожди, Никос, – взмолилась Маджи. – Я хочу объяснить. – Ей просто необходимо признаться в своей глупости, на коленях просить о прощении…

Никос чуть отстранил Маджи от себя и долгим, изучающим взглядом окинул ее с ног до головы. Она даже не представляла, насколько была ему желанной: припухшие от слез зеленые глаза, обвисшие, мокрые рыжие кудри, грудь и бедра, покрывшиеся от холода пупырышками, – все в ней казалось бесконечно трогательным и прекрасным.

– Нечего тут объяснять, Маджи, – сдавленным грудным голосом пробормотал Никос.

– Да есть же, – застонала она. – Аспасия рассказала о своем брате – позоре семьи и о его «Клубе здоровья». Если бы я только знала…

– Если бы только… – фыркнул Никос неожиданно. – Неужели, Маджи, мы будем объясняться в сослагательном наклонении?.. – Он потянулся за полотенцами. Одним обмотал себе бедра, другое, глянув довольно хмуро, бросил ей. – Хочешь поговорить? О'кей, поговорим. Вытирайся сама – если я прикоснусь к тебе еще раз, никакого разговора не получится. – И он вышел из ванной комнаты.

Маджи торопливо вытерлась, закрутила пушистое полотенце на манер сари и последовала за ним.

Он сидел на краешке кровати. Вид у него был невеселый.

– Ну? Или ты опять передумала?..

Она остановилась как вкопанная в шаге от него. Испугалась, что объяснение ничего не даст. Недаром же он напомнил ей собственные слова о том, как она «передумала» стать ему женой. Но все-таки отважно набралась духу.

– Почему в нашу первую брачную ночь ты ничего не сказал, когда я обвинила тебя в?.. Ну ты знаешь, в чем…

– Потому, Маджи, что не посчитал это важным. Мне лучше других известно – кто я и что собой представляю… Оправдываться или разоблачать чужие заблуждения не в моих правилах.

– Ты не захотел сделать исключение даже для жены? Мы ведь только поженились?

– Верно, но свидетельство о браке не давало мне права рассказывать о сомнительных делах моих родственников…

Какой же слепой я была, мучительно размышляла Маджи. Злобно била по его самолюбию, а он терпел оскорбления и хранил молчание, взяв вину на себя во имя сохранения фамильной чести и достоинства! Маджи впервые поняла всю глубину, твердость и благородство его натуры. Она порывисто шагнула к нему, запустила пальцы во влажные волосы, потом наклонилась и поцеловала, вложив в поцелуй все свое сердце.

– За что такая награда?.. – пробормотал он и упал спиной на постель, увлекая жену за собой.

– Ни за что… Я люблю тебя, дурачок. – Маджи громко, радостно рассмеялась. – Люблю, несмотря на твое самодовольство и апломб, мой деспот!

– Дурачок и деспот? – с нескрываемым удовольствием отозвался Никос. – Это гораздо приятнее мерзавца, сутенера и тому подобного… «Деспот» вполне терпимо…

В мгновение ока Маджи оказалась под ним. Вихрь захватил их обоих. От любви и счастья у Маджи кружилась голова. В ней не было места ни прежним сомнениям, ни чувству предательства по отношению к подруге… Ее измученная душа раскрепостилась, расцвела. И Маджи ощутила себя свободной, свободной, свободной…

Притянув к себе его голову, она тихо прошептала:

– Я полюбила тебя, как только увидела, и буду любить всю, всю жизнь…

Он вопросительно посмотрел, словно сомневался в ее искренности. Но глаза, улыбка, тело красноречиво подтверждали слова, только что произнесенные ею. Она вся шла навстречу ему.

Не было нужды в предварительной любовной игре – ее разгоряченное и жаждущее тело само призывало к более мощному и глубокому мужскому вторжению. Сгорая от нетерпения, она движением бедер, распахнутых до предела, подгоняла его ритм, со стоном встречая одну волну страсти за другой, пока бурное содрогание не потрясло их обоих.

– Боже, какое блаженство, – наконец едва слышно произнесла Маджи. – Я всегда наслаждаюсь тобой.

Никос поцеловал уголок ее рта.

– А я уже начинаю думать, что до конца жизни мне будет мало. Даже во сне я хочу тебя… И сейчас… опять снова.

– Я не против, – озорно ответила Маджи, растрепав ему шевелюру.

– Я тем более, – в тон ей ответил Никос и вздохнул. – Однако нас уже заждались. Мама с Аспасией, наверно, давно на пристани.

– На пристани? А что они там делают?

– Я разве не сказал тебе? Сегодня на яхте пожалует дюжина друзей и моих деловых партнеров.

– Вот поросенок! Даже не предупредил.

– Тебе не о чем беспокоиться. Катерина со всем справится. У нее есть опыт.

– Значит, ей ты доверяешь больше. – Маджи ощутила нечто похожее на обиду.

– Только по кулинарной части, дорогая, только по кулинарной, – отшутился он. – Пойдем примем душ вместе. Но на этот раз постараемся не забыть, что пришли сполоснуться… У тебя и так синяки под глазами, а я хочу, чтобы за обедом ты была неотразимой.

Маджи спускалась по лестнице, опираясь на руку Никоса. У нее было ощущение, будто она парит в воздухе. Никос выглядел блестяще. Белый смокинг очень шел к его загорелому лицу. Она знала, что тоже смотрится превосходно. Свои рыжие волосы Маджи подобрала на макушке, оставив несколько локонов, дразняще ниспадающих на обнаженные плечи. На ней отлично сидело кремовое шелковое платье без бретелек, оттенявшее золотистую кожу. По длине оно едва доходило до колен, оставляя напоказ ее стройные ноги, обутые в изящные босоножки на высокой шпильке. На шее красовалось то самое бриллиантовое ожерелье, которое Никос подарил ей в Афинах.

Это был самый шикарный обед в жизни Маджи. За огромным овальным столом разместилось шестнадцать персон. Вино и блюда подавали вкуснейшие, общий разговор ни на минуту не смолкал, все вели себя весело и непринужденно. Никос сидел во главе стола, Маджи – на противоположном конце, но это не имело значения: сейчас она чувствовала себя ближе к нему, чем когда-либо. То и дело их взгляды встречались, и они обменивались мимолетными потаенными улыбками.

К счастью, рядом с ней оказались Аспасия со вторым своим мужем – толстяком Александро-сом Веакисом и Медея с Роем Бартоном, правой рукой и помощником Никоса, так что ее окружали не незнакомцы. Остальные гости рассматривали ее с нескрываемым интересом, пытаясь понять, как ей удалось окрутить такого закоренелого холостяка. Иногда их шутливые намеки смущали Маджи, но Никос успевал прийти на помощь, заявляя, будто запретил жене выдавать обществу их маленькие секреты. Некоторые из них были всем очевидны – во внешности Маджи несомненно присутствовали мягкость и обаяние, простота и естественность в поведении сочетались со скрытой порывистостью натуры. Она не была красавицей в общепринятом смысле, но ее безусловно отличали пикантность и шарм.

Кофе подали на террасе. Негромко играла музыка, гости танцевали, но большинство расположилось дружескими группами, беседуя и попивая вино.

Маджи вышла из круга танцующих вместе со своим партнером – Роем Бартоном. В креслах у балюстрады можно было спокойно передохнуть.

– Поздравляю вас, Маджи, с первым приемом гостей. Он вам на славу удался.

– Я рада, приезжайте повеселиться еще раз.

– Да мы завтра же с утра и продолжим. Разве Никос не сказал, что пригласил нас на два дня?..

– Д-да, разумеется, – вспыхнула Маджи, смутившись. Безобразие, Никос и словом не обмолвился. Рой Бартон заметил ее мгновенное замешательство.

– Не волнуйтесь, я в вашем распоряжении, если понадобится помощь. Можете считать меня своим преданным рабом. – Он картинно преклонил перед ней колено и поцеловал руку.

И тут же рядом оказался Никос.

– Рой, поухаживай-ка лучше за Медеей, – насмешливо приказал он, – и понапрасну не трать свой пыл на мою женушку…

Маджи покосилась на мужа. А когда они остались вдвоем, с гневной тирадой обрушилась на него:

– Не ставь меня в идиотское положение! Я приглашаю гостей приехать еще раз, а они, оказывается, и так остаются здесь на пару дней… Если мы муж и жена, будь любезен держать меня в курсе хотя бы общих семейных дел.

Никос вздохнул.

– Я виноват, глупышка… Не стоит королеве кипятиться из-за такой ерунды. – Он приподнял Маджи из кресла, притянул к себе.

Их дыхание смешалось в поцелуе. Маджи моментально забыла о присутствующих. Она не чувствовала стыда или смущения, только глубокую неизбывную любовь к мужчине, прижавшему ее к своему сердцу.