Темный восход. Левиафан. Книга 1

Кизекочук, поглощенный недостойными мыслями и отвлеченный очередной перепалкой с вечно улыбающимся Демонтином, не заметил, как рядом с ним оказался Меджедэджик. Воин племени онундагэга превосходил Кизекочука на полголовы и был несколько шире в плечах, ему тоже недавно миновала восемнадцатая зима. Они даже были чем-то похожи меж собой, неуловимо.

Меджедэджик внимательно посмотрел в глаза Кизекочука и тот понял, что он хочет поговорить наедине. Они отстали от основной группы, позволили пройти вперед замыкающим воинам.

– Я слышал о тебе, Кизекочук, – по его сбивчивому тону стало ясно, что Меджедэджик все же воин до мозга костей, и совсем не мастер беседы. И длинные фразы, если это не отточенные формулы ритуального характера, даются ему нелегко. – Для меня честь познакомиться с человеком, чья слава идет далеко впереди него.

– Я тоже рад познакомиться с тобой, – отстраненно бросил Кизекочук. – И тоже слышал о тебе, но давай пропустим эту суету. Ты ведь о другом хотел поговорить, не так ли?

– Так, – выдохнул Меджедэджик, казалось, он был искренне благодарен Кизекочуку за то, что тот сразу перешел к делу. – Мне известно о том, что ты и Витэшна… любили друг друга. И я не хочу, чтобы между нами были разногласия из-за этого. Я обещаю тебе, что буду ей достойным мужем, и она ни в чем не будет нуждаться, пока я дышу.

– Зачем ты мне это говоришь? – не выдержал Кизекочук. Он не хотел злиться на Меджедэджика, не имел на это право. И все же злился. А этот жест, надо признать – благородный жест, еще больше раззадорил ярость, что уже который месяц клокотала в груди юного охотника. Он ни за что не признался бы себе в этом, но впервые усомнился в верности решения, что принял тогда, безлунной ночью в своей (больше не их) роще.

– Я… – запнулся Меджедэджик. Потом взял себя в руки и продолжил уже тверже. – Я не знаю, почему, но я должен был сказать это. Происходящее несправедливо по отношению к вам, но решение принято старейшинами наших племен. Я солгу, если скажу, что сопротивлялся этому решению, ибо действительно поражен в самое сердце красотой и кротостью Витэшны. Но я не хочу, чтобы это стало причиной разлада между нами. Наши племена – твое и мое – племена воинов, грядут непростые лета, и нам понадобится все мужество этого союза…

– Доверие, – перебил его Кизекочук, чуть резче, чем хотел. А сам отметил, что первое впечатление оказалось обманчиво – Меджедэджик мог говорить красиво, без всяких трудностей. Или же причина в том, что слова его идут от сердца?..

– Что? – не понял Меджедэджик.

– Ты просто хочешь быть уверен, что можешь мне доверять, – пояснил Кизекочук, посмотрев прямо в глаза воину онундагэга. – И я ценю это, правда. Судя по всему, ты достойный человек, и это я тоже ценю. Понимаю, твоей вины тут нет. Но не думай, что я сумею так быстро забыть все это.

Глаза Меджедэджика на мгновение сощурились, прямой разговор, без хитростей и уловок, был мил его сердцу, как и сердцу любого из Пяти племен ходинонхсони, уж такими их создала Великая мать Ата-ан-сик. Он кивнул и протянул Кизекочуку правую руку. Они пожали друг другу предплечья.

– Меж нами боле нет недомолвок? – спросил Меджедэджик. Неуверенность как рукой сняло, воин испытывал явное облегчение от того, что они поняли друг друга.

Надо признать – Кизекочук тоже был рад этому разговору, хотя сам и не подумал бы подойти к онундагэга. Теперь в его маниту боролись странные чувства – тот, кто отнял у него возлюбленную Витэшну, тот, кого он должен был яро ненавидеть, невзирая на все законы и условности… этот человек заставил себя уважать. А это страшнее всего – когда начинаешь уважать того, кого должен ненавидеть.

– Меж нами боле нет недомолвок, – отчеканил Кизекочук. Они еще раз обменялись непреклонными взглядами и поспешили догнать основную группу.

Празднование восемнадцатой зимы Витэшны проходило на равнине к востоку от главной уоки онундагэга. Шаманы двух племен произносили ритуальные речи, сахемы благословляли красавицу из достойнейшего рода. Горели высокие костры, на широких шкурах разложили яства, водяные барабаны и ритм-палки понуждали к танцам. Девы заискивающе глядели на молодых воинов, а молодые воины пили ритуальное вино и ждали удобного случая, чтобы ненавязчиво приблизиться к девам.

Сестра Меджедэджика, Адсила, пару раз делала попытки увлечь Кизекочука разговором, и во второй раз он даже некоторое время пообщался с ней о духах и силах природы. Адсила улыбнулась и сказала, что у Кизекочука есть провидческий дар, он умеет отделять свое маниту от тела и путешествовать меж миром земли и миром неба. А еще она сказала, что в нем недавно поселилась тьма, которую он должен побороть, иначе она его сгубит. После этих слов разговор сам собой затих и Адсила, поняв, что затронула не ту тему, поспешила удалиться.

Как только солнце скатилось за горизонт, подернув подол неба ослепительной охрой, наступило время для обряда свершения семейного союза. Все переместились в главное капище, что располагалось на высоком холме в окружении дремучих пихт. Кизекочук за свои восемнадцать зим видел уже с дюжину таких обрядов, поэтому все пропустил мимо ушей. Лишь изредка он вонзал свой голос в общий хор, когда этого требовал обычай.

Он старался не смотреть на Витэшну и Меджедэджика. А еще он почему-то очень не хотел встречаться взглядом с Адсилой, что оказалось проще простого, так как она проводила обряд вместе с племенным шаманом, имени которого Кизекочук не знал.

Гораздо больше его заинтересовало капище, ведь оно было посвящено Ха-кве-дет-гану, темному сыну пресветлой Ата-ан-сик, и второго такого не сыскать ни по этому, ни по другую сторону от Великих озер. Однажды он уже был здесь, и с тех пор многое изменилось.

Сто сорок четыре шеста были установлены по периметру капища на равном расстоянии друг от друга, воплощая солнечные циклы племенного календаря. Они соединялись между собой более короткими шестами, образуя на первый взгляд хаотичные узоры, которые на самом деле складывались в рубленые символы древнего языка, что Ха-вень-ни-ю передал своим земным потомкам в незапамятные времена и теперь на нем могли читать лишь самые древние шаманы. К чести племени ганьенгэха, Макхэква знал небесный язык.

В верхней части опорные шесты соединялись концентрически загнутыми палками, которые сужались к вершине. Вся конструкция была обтянута пластами выделанных шкур, хотя для строительства жилья люди Пяти племен традиционно использовали кору вяза. Но здесь были шкуры, причем невероятных размеров, и судя по текстуре – волчьи. «Таких волков просто не бывает», – подумал Кизекочук, но тут же отступил от этой головоломки, продолжив изучать капище, что так отличалось от любой овачиры ходинонхсони.

Пол тоже покрывали шкуры, но уже вполне обычные шкуры карибу. Сейчас на них стояли и сидели представители двух племен. А в центре капища располагался огромный камень с выгравированными на нем тайными письменами. В камне было пробито отверстие, в которое вставили широкий и высокий столб. Столб был унизан жуткими масками, каждая из которых воплощала один из ликов Ха-кве-дет-гана.

Кизекочук вспомнил, что когда был здесь почти тринадцать зим назад, на столбе в центре висела всего одна маска. Сейчас этих масок было на двенадцать больше. Все верно, в то лето племя онундагэга расширило свои границы на запад и впервые посетило эти земли, вплотную приблизившись к родовым территориям ганьенгэха. Тогда сахемы двух племен встретились именно здесь и заключили союз. В память о том дне сахем онундагэга Кватоко основал тут уоки.

Тогда же оказалось, что онундагэга первым среди богов почитают темного Ха-кве-дет-гана, и это насторажило другие племена с самого начала. Однако онундагэга были известны как верные союзники, честные торговцы, умелые охотники и сильные воины. Они не предавали, всегда решали споры справедливо и не претендовали на территории других племен. Их уважали.

И все же капище Ха-кве-дет-гана производило неоднозначное впечатление. Тем более, что племя Кизекочука первым среди богов почитало Со-сон-до-ва, Великого охотника, чьи капища исконно ставились под открытым небом, так что в них всегда было светло и ясно. Тут же было таинственно и сумрачно, пахло лесными травами и ритуальным вином. Внешние звуки едва проникали сквозь тонкие шкуры, а голоса внутри сами собой приглушались до шепота. По спине Кизекочука пробежал холодок и он улыбнулся, потому что это ощущение соответствовало его плану.

Когда ритуал закончился и шаман племени повязал руки Витэшны и Меджедэджика кожаной лентой, все радостно заголосили и веселой гурьбой покинули капище. Кизекочук последовал за толпой лишь для того, чтобы спустя некоторое время под покровом вечно голодной тьмы вновь вернуться в опустевшее святилище темного бога.

Он подошел к камню со столбом и уставился на устрашающие маски. Он был решителен, да и ритуальное вино в ту ночь пил без меры. Молодой охотник встал на одно колено пред камнем и обратился к Ха-кве-дет-гану. Иными словами – сделал то, чего не делал ни один человек из его племени.

Не существовало ритуальных фраз, позволявших обратиться к этому богу. Быть может, шаман онундагэга знал такие слова, но Кизекочук сильно в этом сомневался. А еще Макхэква учил его, что к богам можно обращаться по-всякому, главное – от сердца. И сейчас сердце Кизекочука, полное гнева и печали, само готово было обратиться к любому богу, пробив грудную клетку и затрепетав под светом немногочисленных лучин.

– О проклятый сын Ата-ан-сик! О темный брат Ха-кве-ди-ю! О враг Джо-га-оха! К тебе обращаюсь я, сын племени ганьенгэха Кизекочук! – он говорил негромко и сбивчиво. Он заранее прикидывал, что нужно сказать, но все заготовленные речи иссохли и испарились из его головы, как капли воды, пролитой на камень, испаряются в жаркий день под палящим оком Ха-вень-ни-ю.

В этот решающий миг его впервые в жизни обуял почти животный страх. Охотник сам не понимал, чего боится, но слова застревали в горле, как захлебывается неосторожный путник, угодивший в трясину Голубых топей.

– Я обращаюсь к тебе потому, что мне больше не к кому обратиться! – несмотря ни на что, Кизекочук нашел в себе силы продолжать. – Мое сердце несправедливо вырвали из моей груди и я жажду справедливой расплаты! Я не ищу помощи ни у людей, ни у богов, ибо знаю, что они здесь бессильны. Но я ищу помощи у тебя, ибо ты – знаток Меняющихся путей и Дальних рубежей, тот, кому ведомо недоступное!

Маски молча взирали на него в ответ. Лучины мерно догорали, снаружи доносились едва уловимые голоса, бой водяных барабанов и далекий смех. Ха-кве-дет-ган не ответил, но Кизекочук не собирался отступать.

– Я вновь обращаюсь к тебе, о темный сын… – неожиданно Кизекочук осознал, насколько нелепо звучат его мольбы. Насколько нелеп он сам, распростертый пред этим жутким алтарем. Как нелепо все происходящее и сколь нереален мир вокруг него.

Охотник резко поднялся. Ритуальное вино ударило в голову не хуже увесистой оплеухи Окэмэна. Он увидел на алтаре чашу с вином, стало быть – подношение. Кизекочук жутко усмехнулся, схватил чащу и одним глотком осушил ее, отбросив никчемный сосуд прочь.

– В бездну все! – рявкнул он, с удивлением осознавая, что на самом деле ему плевать – ответит Ха-кве-дет-ган или нет. Для него не существует пути назад, для него вообще нет больше никакого пути. Ибо с уходом Витэшны все потеряло смысл.

– Я отрекаюсь от богов! – зарычал он. – Я отрекаюсь от людей! Ибо и те и другие отреклись от меня, сделав так, что моя Витэшна, моя возлюбленная Витэшна, досталась другому! Это ли не величайшее предательство? Скажи мне, темный близнец Ха-кве-дет-ган!

Его уши уловили неразличимый шорох, а где-то на периферии зрения мелькнула тень, тут же потерявшаяся среди сумрачных тенет капища.

– Я чту закон предков, но если закон не дарует справедливости, стоит ли он почитания? – вновь закричал Кизекочук, брызжа на каменный алтарь слюной, капли которой тихонько зашипели и испарились, едва коснувшись колдовского камня. Охотник этого не заметил. – Я устоял пред порывами плоти! Но я не устою пред порывами своей маниту, которая жаждет платы… – внезапно он понизил голос до шепота. – Платы за боль и отчаяние, что я испытал. И ради этого… ради этого я готов на все.

По капищу пролетел порыв ледяного ветра, всколыхнувший края шкур и погасивший несколько лучин. Страх тут же исчез. Исчезло все.

– Теперь верно, так нужно обращаться К НЕМУ, – тихо проговорила Адсила. Она вышла из-за алтаря и взглянула на Кизекочука своими таинственными глазами цвета меда. А потом ее плавный и нежный голос жестоко исказился, в него вторглись стальные нотки глубинного рокота. – Именно так нужно обращаться КО МНЕ.

Кизекочук не испугался. Он даже не повернул головы, продолжая впиваться невидящим взором в ритуальный столб с масками. Его охватила странная безмятежность, всепоглощающее умиротворение, которое на эти короткие секунды заслонило собой даже его ярость и жажду мести.

– Эти глупцы онундагэга приходили ко мне тысячи раз, взывали ко мне, – насмешливо продолжала Адсила. Было очевидно, что она уже не владеет своим телом и через нее говорит сам темный близнец Ха-кве-дет-ган. Девушка обошла Кизекочука по кругу и продолжила. – Они верили, что я помогу им, ни одно из десятков поколений не усомнилось в этом. И знаешь что? Я не помогал. Никогда! Они получали отличный урожай, им удавалась охота, они одерживали победы над племенами анишшинапе, и славили меня за это! Представляешь? Славили за то, чего делали сами!

Ха-кве-дет-ган в теле Адсилы расхохотался. Девушка содрогалась всем телом, глубоко запрокинув голову и обнажив ровные ряды сильных желтоватых зубов.

– Но едва ли их можно винить, – смех, напоминавший сход селевого потока, прекратился так же внезапно, как и начался. – Многие боги так делают. Даже ваш разлюбезный Ха-вень-ни-ю, который и на землю то смотрит лишь для того, чтоб, помочившись, ненароком не утопить кого-то из своих смертных сыновей!

И вновь раскаты каменного грома прокатились по капищу, погасив последние лучины. Кизекочук улыбнулся, ему было хорошо от слов темного бога.

– Но хватит прелюдий! – неожиданно рявкнул Ха-кве-дет-ган, и все лучины разом вспыхнули ослепительным пламенем, так что молодой охотник непроизвольно зажмурился. – Я не отвечал им не из гордости. Не из безразличия, как другие. И не потому, что не питал к племени онундагэга теплых чувств. Нет, серьезно, они всегда мне нравились! Но дело в другом. Они не были искренними, понимаешь? Не были искренними в своей ярости и злобе, а ведь это самые чистые и честные эмоции! У них даже не хватало сил на истинную ненависть к кому-то одному! Но ты… знаешь, чем ты привлек мое внимание?

– Тем, что я ненавижу все, – сплюнул Кизекочук, взглянув, наконец, в глаза одержимой Адсилы. И в этих глазах он узрел великое безумие. – В том числе себя и тебя!

– Клянусь Великим островом, юный охотник, ты прав! – тело Адсилы аж притопнуло ногой от восторга. – Твоя ненависть действительно сильна, она ВСЕПОГЛОЩАЮЩАЯ. И это многого стоит, поверь мне. Это прорва силы, которую попросту нельзя не использовать. Потому я и решил…

– …снизойти? – хохотнул Кизекочук, жалея, что на алтаре было лишь одно подношение с вином.

– Не забывайся, – рот Адсилы оскалился в кошмарной усмешке и огонь лучин вокруг приугас. – И никогда не смей меня перебивать… Но ты прав, я решил снизойти. И даровать тебе то, о чем ты просишь. Месть. Без нарушения закона предков, о котором вы, лицемеры, так печетесь!

– А это возможно? – Кизекочук мог бы поклясться, что мгновение назад на алтаре было лишь жареное мясо и ягоды, но теперь там стоял еще и кувшин, доверху наполненный ритуальным вином.

– Ты ведь сам сказал, что мне ведомо недоступное, – прошипел Ха-кве-дет-ган. Он перестал наворачивать круги и остановился между алтарем и охотником. – А теперь ответить мне предельно ясно – ты действительно готов на все? Готов пожертвовать всем? Готов стать тем, кем тебе было предначертано стать?

– Готов, – тихо, но уверенно произнес Кизекочук. А в следующее мгновение хрупкая рука Адсилы метнулась к его поясу, выхватила родовой нож из кровавого камня и вскрыла Кизекочуку горло. Все это слилось в единое движение, занявшее меньше удара сердца, охотник даже не успел отшатнуться.

Он инстинктивно прижал руки к горлу, ощутив, как меж пальцев прорывается липкий горячий поток. Он не почувствовал боли, шок и непонимание затмили все. Кизекочук попытался вдохнуть, и не смог. Ноги подломились, он понял, что заваливается набок. А потом на смену удушливому сумраку, словно избавление, пришла безбрежная тьма.

Он падал в бездну. Недолго. Скоро все изменилось и бездна начала падать в него. Воспоминания вспыхивали и гасли одно за другим, словно круги на воде они расходились в стороны, порождая новые и новые вспышки. Кизекочук вспомнил свое имя, свое детство, свое племя и своих родичей. Потом вспомнил Витэшну и свою любовь к ней. Вспомнил, как был предан, и как его убила Адсила, в теле которой находился Ха-кве-дет-ган. Он хотел было подумать о том, что умер, но внезапно его пронзила настолько чудовищная боль, что он закричал, а вместе с ним закричала его маниту.

Вся ярость, вся злоба и ненависть, которые он копил в себе многие дни с того самого момента, как получил страшную весть о решении совета племени, все это в один миг обернулось против его обнаженной сути и впилось в нее. Стрелами и копьями, когтями и клыками. И его беззвучный вопль длился миллионы лет, спрессованные в мгновение, которое требуется капле, оторвавшейся от потолка пещеры, чтобы достичь ее пола.

Он открыл глаза и понял, что вновь находится в капище. Стоит на самой границе света и тени справа от алтаря, перед которым – ничего не понимающая Адсила. Девушка смотрит на свои окровавленные руки, на зажатый в них кинжал и на огромное кровавое пятно перед собой. Но тела нет. Потому что его тело в другом месте.

Охотник повел плечами, разминая мускулы, которые, казалось, находились без движения тысячи лет. Он стал куда крепче, сильнее, хотя внешне почти не изменился. Он теперь видел и слышал все на многие сулету вокруг, он даже мог расслышать, как муравей взбирается на опустевшую чашу с ритуальным вином, выпавшую из руки уснувшего воина онундагэга на другом конце уоки. Он мог увидеть этого муравья, ощутить его целиком и по частичке. Появились новые чувства, новые ощущения, новые возможности. Но желания остались прежними. Осталось лишь одно желание.

Месть. Для нее он был перерожден великим Ха-кве-дет-ганом!

Адсила тем временем лишилась чувств, не в силах осознать происходящее. Кизекочук подошел к ней и коснулся рукой виска девушки, мгновенно узнав о шаманке все. Ее жизнь, от материнской утробы до этого кошмарного вечера, все надежды и разочарования юной Адсилы пронеслись перед его взором. Но имело значение лишь одно воспоминание.

Однажды, стремясь заполучить расположение своего темного бога, девушка принесла ему жертву – молодого жеребенка. Закон предков запрещал кровавые подати, и позже Адсила годами казнила себя за свершенное преступление, ни на миг не забывая о нем. Но ее раскаяние ничего не значило. Ничего не значили ее добрые поступки, ее симпатия к Кизекочуку. Она преступила закон, а значит – заслуживала отмщения.

Он вошел в ее разум, инстинктивно поняв, что в сознании человека, находящегося во сне или забытьи, он теперь полноправный владыка. Кизекочук узрел маниту Адсилы, что степенно шла по бескрайней равнине, подернутой студенистым туманом. Девушка собирала полевые цветы и тихо напевала древнюю колыбельную, что перед сном пела ей мать. На востоке у самого горизонта тлело оранжевое око небес.

Но внезапно мир вокруг Адсилы стал сгущаться, начал давить на нее, образуя вокруг стены и потолок из непроглядного сумрака. Она оказалась в узком коридоре с низким потолком, где не хватало ни света, ни воздуха. Девушка закричала и побежала наугад по жуткому лабиринту. Иногда за очередным поворотом ее встречала многоликая вопящая тьма и Адсила, задыхаясь от страха, бежала в другом направлении, пытаясь скрыться от ужаса, который был сутью этого места.

Никто не скажет, сколько она плутала по лабиринту. День, месяц, столетье? Вскоре стены бесконечных коридоров обратились колючими кустами, которые протягивали к девушке свои крючковатые лапы, чтобы ужалить ее, хлестнуть по нежной охряной коже. Она перестала кричать, выбившись из сил.

Но потом бесконечные петли коридоров иссякли и она оказалась на капище, которое хорошо знала с малых лет. Адсила облегченно вздохнула и, роняя капли крови с израненной колючим кустарником плоти, подошла к каменному алтарю. Она упала на колени и начала исступленно молиться.

Тем временем кровавые бисеринки за ее спиной начали стекаться вместе, пока не образовали небольшую лужицу маслянистой багряной жидкости, из которой медленно поднялась лишенная облика человеческая фигура.

Адсила почувствовала чье-то присутствие и обернулась. Не в силах кричать от сковавшего ее ужаса она застыла со вставшими дыбом волосами, ощутив, как ноги в буквальном смысле приросли к земле. Нет, серьезно, ее ноги обвили жгуты черной, сочащейся желтоватой слизью лозы, которая с каждым движением девушки лишь еще сильнее стягивала свои захваты.