Копье Крома

Богам было угодно, чтобы на заоблачных цветущих пастбищах, в грязевых фонтанах, бьющих из-под благословенной земли, поселилась Безымянная Погибель. Зловонные испарения, лохматыми облаками висящие над сочной зеленью укромных полянок, были совершенно безвредными для зубров, но за несколько часов сводили с ума и убивали людей.

Немногие смельчаки-горцы могли похвастаться тем, что пробирались на заоблачные плато, чтобы добыть драгоценный для не чуждых колдовства южан песок из Родников Безымянной Погибели. И не один из них не оставил наследника, ни один из них не прожил после того дня и трех зим, и конец их ужаснул соплеменников настолько, что и жители Нордхейма, и киммерийцы, и жители Гипербореи и Пограничного Королевства более не посылали своих смельчаков на верную гибель.

Даже охота на зубров считалась с некоторых пор делом весьма гибельным и опасным, ибо Повелителей Пустоши без сомнения возлюбили грозные существа, куда как могущественнее земных владык и смуглых с глазами-угольями чернокнижников Юга.

За несколько лет до описываемых событий произошло дело неслыханное на севере обитаемого людьми мира, о котором еще долго будут жуткими зимними ночами, слушая хохот ветра, рассказывать у костров старики. Некий стигийский владыка, отчаявшийся договориться с вдруг оробевшими жителями ледяных хребтов и полярных ночей, отправил за бесценным для неких тайных деяний песком целый отряд.

Отряд этот под пологом черного колдовства ускользнул от пограничных заслонов хайборийских держав и даже пересек пустоши и хребты. Однако в ущельях Восточного Киммерийского Кряжа он был атакован отрядами киммерийцев, асиров и гиперборейцев и уничтожен, со всеми колдунами, собаками и диковинными зверями, сопровождавшими караван.

И хотя меньшими врагами, чем раньше, северяне не стали, однако целую зиму ни капли человеческой крови не пролилось на безразличные снега предгорий.

В том месте, где стаи песцов и волков, урча, догрызали останки стигийцев, обгладывая даже ремешки от сандалий и подвязки шлемов, а росомахи и барсы дрались за лоскутья кожи из бубнов чернокнижников, гиперборейцы воздвигли каменный обелиск, на котором на всех северных языках, в которых была письменность, была выбита мудрость, седая, как сами горы: «Не буди лиха, пока оно тихо».

Безымянная Погибель надежно хранила зубров с той поры. А в ту пору, о которой мы ведем рассказ, на пути самки мог встать разве что особо зловредный или безумный демон-хримтурс или же безмозглый обитатель Тролльхейма, по недосмотру богов и гигантов вырвавшийся в обитаемый мир.

Именно в это время года у самок начиналась течка, и гордые и невозмутимые королевы севера устремлялись на поиски родного стада. В такие дни, заслышав трубный рев, призывный и одновременно – грозный, медведи спешили укрыться в берлогах, барсы – зарыться в снег по самые угольно-черные кисточки на ушах, урча и рыча разбегались хищники помельче, и даже орлы с воронами старались взлететь поближе к рваным, несущимся в бешеных потоках бурь облакам.

Ибо когда на рев откликался далекий гул приближающегося стада молодняка, становилось поздно убегать – бурые громады, словно штормовые валы взбесившегося океана, покрывали равнины, срывая копытами целые холмы, топча все на своем пути, сметая рощи и пробивая в снегу целые рваные раны дорог, по дну которых их копыта размазывали и затаптывали раненых и ослабевших сородичей.

Если не считать ледяных смерчей, насылаемых из Чертогов Имира, северяне более всего на свете боялись этого титанического праздника плоти. Страшились его и восхищались им.

Рев самки стих, ее бока с буграми мышц под замшелой коричневой шкурой, покрытой блестками застывшего кристалликами пота, тяжело опадали, и в такт им воздух вокруг дрожал от грозного хриплого ворчания. Огромная голова, метя снег бородой, качнулась направо, затем налево, копыта вновь взрыли снег. Где – то поблизости была угроза, но в том не повинны были ни медведь, ни барс, ни изголодавшаяся волчья стая. Запах, встревоживший самку, не был запахом зверя, то был запах человека.

Однако ни одна ветка в роще не шелохнулась, ни один снежный ком не скатился со склона скалы, и на тропе, как и на снегу окрест, не было ни следа.

В ущелье за спиной бурой громады взвыл злой ветер, погнав куда-то вдаль облако искрящихся льдинок, и самка решилась. Еще раз мощно взревев, она устремилась дальше, туда, куда вел ее инстинкт из тех, что сильнее страха смерти.

От рева и тяжелого скачка ветви над ней подогнулись, треща и не в силах противостоять давлению снега, обрушили вниз небольшую лавину. Но один из комьев летел вниз гораздо быстрее остальных – и не распался в воздухе на облачную пыль.

Самка зубра, когда тень сверху коснулась ее загривка, дернула горбом, осознав ледяное дыхание Смерти, и попыталась изменить направление следующего скачка, однако копыта проехались по коварному льду и передняя нога подломилась. Все, что она успела сделать, падая набок, так это подставить под летящую смерть крепкий загривок.

Снег заглушил звук падения, только вся роща и тропа вздрогнули, обрушив вокруг тучи белых водопадов. Зрелище удивительно напоминало нордхеймскую сказку про ползучий Холм Предков – коричневый дрожащий валун шевелился во взметенных ударом белых волнах – да только Дикий Охотник не вырвался из его недр к небесам с губящим души хохотом, а из самого холма торчало копейное древко.

В следующий миг предгорья огласил еще один рев, на этот раз не призывный, а полный боли и ярости, сорвавший вдалеке небольшую лавину. Самка попыталась подняться, упала на колени, затем, неловко подломив поврежденную ногу, встала. Пар из распахнутой пасти плавил снег, однако мороз на лету схватывал влагу, покрывая место охоты блестящей коркой. Да, это было место охоты, и сам охотник не замедлил появиться.

Синеватая снежная фигура, причудливая не более тех, какими веселые ветры покрывают пустоши ко дню зимнего солнцестояния, колыхнулась и рассыпалась, превращаясь из неприметного бугра у тропы в потайное логово-укрытие.

Поднявшийся из него человек был одет в шкуры, но снег так въелся в них за часы неподвижного ожидания, что он более напоминал легендарную снежную обезьяну, чем киммерийского охотника.

Узрев врага, самка всхрапнула и качнулась вперед, и вместе с ней качнулось древко у нее в загривке. То ли пробившая шкуру и хрящи тяжелая рогатина, то ли сломанная нога причинили ей боль – королева пустоши глухо всхрапнула и не двинулась, настороженно наблюдая за противником.

Охотник меж тем устремился к жертве и покрыл расстояние до нее в несколько могучих скачков, из тех, что не давали киммерийцам проваливаться в вязкие сугробы и так пугали цивилизованных южан совершенно звериной, тяжелой грацией.

В поднявшейся руке сверкнул широкий топор. Самка бросилась на него, склонив огромную голову. Стоптать, вмять в снег и раздавить врага!.. Однако тяжелые раны не дали ей провести атаку достаточно точно и стремительно.

Человек метнулся в сторону, заходя со стороны покалеченной ноги и пропуская тушу мимо себя, и двумя рукамирубанул по бычьей шее. Топор едва не вылетел у него из враз онемевших ладоней. Однако вторичный удар, нанесенный уже вослед проносящейся самке наискось перерубил заднюю ногу у самого копыта.

Вторично бурая королева обрушилась в мокрое, окровавленное месиво на тропе, сломав, как тростинку, раздвоенное дерево – причину ее первого ранения.

Топорище вывернулось из скользких, промороженных рукавиц, и охотник, потеряв оружие, полетел в сугроб. Там он едва успел перевернуться и откатиться с того места, куда валился древесный ствол. Киммериец оказался прямо в проходе, пробитом падающим зубром. Он вскочил, сорвал рукавицы и с достойным самого дикого зверя криком кинулся на поверженного врага.

Вскочить королева пустошей уже не могла, но почувствовав, что враг прыгнул на нее, брыкнулась так, что человек едва вновь не полетел в снег. Одна его рука, выдрав бурый клок, скользнула по шкуре, оставляя на стеклянных от мороза шерстинках клочья кожи, но вторая крепко уцепилась за древко рогатины. Рыча, он подтянулся, ухватился второй рукой, вскочил на спине зубра и всем телом налег на древко.

Рощу огласило жалобное мычание, переходящее в хрип и бульканье – лезвие, величиной с тяжелый короткий меч, дошло до жизненных центров. Самка конвульсивно дернулась, отчего киммериец упал и остался висеть на древке, и умерла. Человек был тяжел – толстая палка, обшитая волчьей шкурой и обмотанная ремнями, с треском переломилась у самого перекрестья.

Охотник поднялся, отряхиваясь, зло пнул обломки древка, вспрыгнул на бездыханное тело, и взявшись за втулку, торчащую из раны, рванул. Вместе с фонтаном брызг на свет вылетело и лезвие. Киммериец тщательно обтер его об дымящуюся шкуру зубра, потом ухватился зубами за обломки деревяшки, что словно оголенные кости торчали из посеребренной втулки, и вырвал их.

Щепы и обрывки волчьей шкуры полетели в снег, а рот охотника оказался весь в крови. Впрочем, он словнобы ее не замечал. Взгляд его шарил по снегу, пока не наткнулся на топор, от которого над взрыхленным снегом виднелся один только черенок. И только подобрав рукавицы, человек снова обратил свой взгляд к поверженной жертве.

Следующие часы он занят был кровавой и не очень приятной работой.

Топор мерно взлетал и опускался, разрывая плоть и прорубая кости. Наконец, задняя нога, вместе с бедром была отделена от туши, а все вокруг оказалось забрызганным кровью, снег от горячей липкой влаги протаял едва не до камней, и под ногами у охотника было жуткое месиво.

Однако его, видимо, не интересовал традиционный охотничий трофей – лучшие мясные части он безразлично отбросил в сторону.

Человек явно не торопился – хотя вся округа наверняка пропахла запахами кровавого пира, – но рев разгневанной самки совсем недавно трижды облетел предгорья, и вряд ли какой зверь мог явиться потребовать своей доли от добычи до наступления темноты.

Человек давно уже работал, раздевшись до пояса – его привычное к холодам могучее тело раскраснелось, словно бы на него падали блики неземного огня. Лезвие рогатины и топор покоились, завернутые в меховую куртку, приспособленную в ветвях поваленного дерева. Теперь в его руке появился нож.

Довольно быстро, что показало изрядный навык, он снял с бока зубра большой клок толстой шкуры, нарезал ремней, и соорудил небольшой мешок. Из-за голенища высокого мехового сапога появилась глиняная склянка с какой-то жидкостью, и мешок, вычищенный чистым снегом, был облит внутри и снаружи, а склянка полетела в сугроб.

Киммериец громко и с чувством выругался. Это были единственные слова, что он произнес за сегодняшний день. Облегчив душу, он побольше набрал воздуха и наклонился над огромной раной в том месте, где была нога зубра. Рукиего нашарили пахучие железы, и нож в два движения отделил их от тела.

Ни мгновения не медля, он вскочил, бросил свой страшный трофей в мешок, затянул ремни и, бормоча себе под нос проклятия всем Повелителям Пустоши и их покровителям, принялся оттирать руки. Запах был настолько нестерпимым, что охотник морщился и чихал еще долго, пока собирал свое оружие и вещи.

Затем, оставив ночным хищникам тушу зубра, он все теми же звериными скачками отправился в чащу. Пройдя какое-то время по лесу, он потрогал ладонью зарубку на коре высохшего древесного великана, удостоверился, что эта та самая зарубка, что он оставил сегодняшним утром, и свистнул.

Мгновение спустя из чащи раздался далекий, но быстро приближающийся лай, и появилась свора пушистых собак, впряженных в небольшие сани без всякой поклажи.

Человек потрепал по кудлатой голове вожака, который с интересом обнюхивал его окровавленные сапоги и мешок в руках, затем снял с головы мохнатую шапку с меховым наличником, что все это время была на нем.

Длинные черные волосы разметались по плечам, и молодое, не знавшее ни усов, ни бороды лицо повернулось к слабому, идущему к закату светилу.

– Во имя Крома! – воскликнул юноша, потрясая мешком. – Полдела сделано, и пусть я не увижу восхода солнца, – месть уже крадется к их шатрам!

Вскочив на свою повозку, киммериец бросил прощальный взгляд на деревья, небеса и золотые лучи, пляшущие по снежным курганам, и издал дикий свист. Вожак оглушительно залаял и устремился вперед, увлекая всю упряжку за собой. Больше юноша по сторонам не смотрел. Его голубые, как льды Киммерийского Кряжа, глаза смотрели только вперед, а зубы были стиснуты так, что побелели скулы.

В эти мгновения он и впрямь напоминал Дикого Охотника, того, что в последний час мира со своей призрачнойсвитой пронесется по меркнущим небесам навстречу Последней Битве.

– Я была в горах. Последние из наших уже пируют в жилище Крома. Они перекрошили целую кучу рыжебородых и погибли, как мужчины.

Говорила пожилая киммерийка, а обращалась она к дряхлому старику, которого годы скрючили в три погибели. Теперь он мог стоять, только опираясь на сильное плечо юного Конана. Эта троица – вот все, что осталось от клана кузнецов из предгорья Восточного Кряжа.

– Мы втроем сделаем все за остальных. Хватит болтать, Дьяра, старик может умереть у меня прямо на руках, а его руки еще нужны Крому.

– Да, говорить нам больше не о чем, – прошамкал старец. – Дьяра, ты принесла мешок и для меня?

Женщина молча вышла из пещеры, где происходил этот разговор, и вскоре вошла вновь, швырнув на каменный пол два кожаных мешка, содержащих то же, что и мешок Конана, лежавший у погасшего очага. Старик наподдал ногой холодную золу и поплелся вглубь укровища, где висел полог из выцветшей и потерявший былой блеск шкуры барса. Он откинул полог и оглянулся:

– Собак отпустили?

– Отпустили, отпустили, – проворчал Конан. Он сидел на корточках и помешивал ножом в глиняном горшке какое-то варево. – Глина сейчас остынет, выводи оленей!

Старик исчез за шкурой и вскоре вышел оттуда, держа в поводу трех великолепных северных оленей. Киммерийцы, даже те, что обитали на самом севере, редко ездили в оленьих упряжках – благородные животные были слишком строптивы, – и почти никогда не ездили верхом. Однако задуманное ими дело требовало именно таких скакунов – кони в это время года были в пустошах бесполезны, собаки бы просто не справились с задачей.

Олени почуяли запах из плотно связанных мешков и взвились на дыбы. Конан с проклятием протянул Дьярегоршок и кинулся помогать старику. Вдвоем им с трудом удалось успокоить животных.

Дьяра меж тем чисто вымыла лицо снегом и, зачерпнув из горшка голубоватой жижи, нанесла ее на правую щеку и правую половину лба. Глаза ее блестели светом безумия. Затем и старик разрисовал себя священной голубой глиной с горы Бен Морг, пока Конан выводил скакунов из пещеры. Теперь пришла и его очередь.

Наконец все трое имели лица, покрытые с одной стороны быстро темнеющим сизым цветом. Они подхватили мешки, не оборачиваясь покинули пещеру и вскочили на оленей. Те дичились, взрывали снег копытами, косясь на страшную ношу своих седоков.

– Главное, не дайте зубрам догнать вас, пока не ворветесь в лагерь к этим псам. Как увидите стадо, зажигайте костер – начнем одновременно, – велела Дьяра, и трое киммерийцев, для которых не существовало большой войны, Ритуала Кровавого Копья, ничего, кроме мести, понеслись вскачь в разные стороны.