Спейс работает по найму

X

Я лежал навзничь, распластавшись на твердой металлической поверхности. Принятие сидячего положения без контр-гравипояса оказалось той еще работенкой, и потребовало нескольких попыток, но я все же добился этого, почувствовав себя беременной женщиной в земном цирке.

Было темно, но во тьме сияли глаза – бесчисленные мигающие огни, плавающие и искрившиеся в стенах. Камеру наполняли звуки: щелканье, жужжание, хрипение, хруст – звуки гигантских пчел.

И я чувствовал запахи смазки и фальмаусов.

Это была машина, и я находился в ее внутренностях.

Но какого рода была машина?

– Приветствую тебя, Сэм, – сказала машина. – Меня зовут Мини.

Сказала. Но не вслух. Слова были скормлены непосредственно моему мозгу. Машина умела читать мысли и отвечать на них.

– Почему я здесь? – спросил я. – И что ты собираешься со мной делать?

– Тебе не следует говорить со мной вслух, – сказала машина. – Твой голос резок и неприятен.

– О'кей, поиграем в игры, Минни. – Я в уме повторил оба вопроса.

– Ты здесь потому, что нарушил закон. Сделал ты это, потому что умственно дефективен. А что касается моих намерений в отношении тебя: я намерена тебя вылечить.

– Как?

– Я извлеку из твоего мозга все агрессивные импульсы и мысли и заменю их на неагрессивные.

Промывание мозгов. Ман Фармш отправил меня сюда на промывание мозгов. Гадкая, крашеная мышь собирается прокипятить мою черепушку!

– Вот видите, – сказала Минни. – Вот от чего мы хотим вас защитить – от гнева, от неистовых мыслей, касающихся инспектора Ман Фармша, мистера Кэйна и других ваших соседей по системе. Подобные мысли могут лишь повредить вам и тем, кто вас окружает. Я их уберу.

Что она и сделала.

Внутреннее гудение Минни переросло в визг. Я почувствовал, как в мое тело и мой мозг проникает металлическая вибрация. Казалось, в голове расцветает желтое и красное пламя. Цветы плясали перед глазами. Вибрация сигналов стала затухать и замерла. Пламя и крутящиеся колеса света заискрились и покатились внутрь черепа. Я вновь услышал обычное гудение Минни. Я моргнул, сглотнул, облизал губы. Сердце стучало, затем биение его замедлилось, становясь регулярным. Пульс успокоился. Я вздохнул.

– Как ты себя чувствуешь, Сэм?

– Прекрасно, Минни. Я чувствую себя прекрасно.

– Это замечательно. Не правда ли, замечательно чувствовать себя прекрасно?

– Все замечательно, – сказал я ей. – Я замечательный. Ты замечательная. Замечательно сидеть здесь, внутри тебя. Замечательно было посетить твою дружественную планету. И все мыши замечательные. – Я закивал.

– Ты счастлив, Сэм?

– Я очень счастлив, Минни!

– И что бы ты хотел сделать?

– Ничего. Я ничего бы не хотел сделать.

– Но каждый член Системы что-то делает.

– Все на свете. Я буду делать все на свете.

Я улыбнулся всем милым огонькам Минни.

– Замечательно слышать это, Сэм. Я собираюсь отправить тебя наверх, где ты будешь устроен на выгодную работу. Разве это не замечательно?

– Очень замечательно, – сказал я. – Очень замечательно, что ты мне помогаешь. – Я прослезился.

– Это моя обязанность, мое счастье помогать любому в системе, кого поручают мне. Ты очень замечательный человек.

– Это замечательно, – сказал я.

И Минни отправила меня наверх.

Я не помню многое из того, что произошло после того, как я попал на Плутон. Новая работа моя заключалась в том, что я помогал роботам искать яйца Зубу.

– Смотри, – сказало большое, веснушчатое существо, которое обратилось ко мне в первый рабочий период. – Я – Зубу, и у меня хватает проблем. Прежде всего, я не знаю точно, рыба я или птица. И еще я не уверен в том, какого я пола. Это для открывателей.

– Да, – сказал я. – Слушаю.

– Так вот, я думаю, я – одновременно самец и самка, и это должно объяснить тот факт, что я не испытываю никакой радости при встрече с другими Зубу. Я, так сказать, сама себя оплодотворяю и сама откладываю яйца.

– Продолжайте, пожалуйста, – сказал я.

– Прекрасно, но далее возникает множество проблем, когда я прячу свои яйца. На это уходит много времени и труда.

– Не сомневаюсь, что это так, – кивнул я.

– Не говоря уже об интенсивной мыслительной деятельности при точном выборе места. Но как только я, наконец, спрячу свое последнее яйцо, так приходите вы, люди и болтаетесь окрест, стараясь его выкопать. Это действует угнетающе. Поверь мне, это добавляется к моей изначальной неуверенности.

– Не знаю, что вам и сказать, – отвечал я рыбе-птице или птице-рыбе. – Я всего лишь здесь работаю.

– Нельзя по-хорошему поговорить с рабочими роботами. – Существо печально присвистнуло. – Они круглые, блестящие, с металлическими головами и отсутствием чувствительности к проблемам Зубу. В тот миг, когда я вас увидел, я сказал себе: он меня выслушает. Я отчетливо вижу, что вы не круглый, не сияющий, и что у вас не металлическая голова. Я решил, что смогу по-настоящему поговорить с вами о своей ситуации.

– Это очень правильно, – сказал я ей. – Я буду счастлив обсуждать с вами любые вопросы. Все то время, что будет мне отпущено на поиски яиц Зубу.

Существо казалось сбитым с толку.

– Но в этом-то и дело, – сказала она. – Я хочу, чтобы вы прекратили разыскивать яйца Зубу.

– О, доброта моя, я никогда не перестану делать это, – воскликнул я. – Я не могу позволить опуститься Большому Маусу. Он зависит от того, как хорошо я выполняю свою работу.

– Я думаю, что все вы, яйцекрады, работаете на Ронфостера Кэйна, короля роботов.

– Они работают, – сказал я, указывая на сутулых и толкающихся рабочих роботов. – Но меня послал сюда Большой Маус. Он нашел для меня продуктивную работу и научил меня жить продуктивной жизнью, полной жизнью. Ныне я помогаю прокормить великие массы Системы.

– А вы знаете, чем вы их кормите? – спросило расстроенное существо. – Я скажу вам. Вы кормите их моими веснушчатыми яйцами.

Я печально покачал головой.

– Честное слово, мне очень жаль, но я не вижу решения этой проблемы. Похоже, вы предназначены прятать яйца, а мы – чтобы их выкапывать. Так уж повелось здесь, на Плутоне, и вы не можете этого изменить.

– Это ужасно угнетает, – сказало существо. Оно постояло сначала на одной тонкой ноге, а затем на другой. – Порой я чувствую, что никогда не смогу спрятать следующие яйца.

– Я искренне сочувствую вашему бедственному положению, – сказал я, – хотя у вас – своя цель, а у меня – своя. Но негоже нам подвергать сомнениям установленный порядок. Дитя мое, если все будет подвергаться сомнениям, то не останется никакого порядка.

– По крайней мере, с вами неплохо было об этом поговорить, – сказало грустное существо, шелестя чешуей. – Может быть, я – какой-нибудь мятежник. Я могу уладить свои проблемы самостоятельно. Я не буду ничего подвергать сомнениям.

– Действительно, не стоит, – согласился я. – Это повлечет за собой лишь печаль и несчастье.

– Спасибо, – сказала птица-рыба. – Я уверена, что мне удастся оправиться. Я поддалась настроению. Но в глубине души я не брюзга.

– Я уверен в этом, – сказал я и улыбнулся.

Она побрела прочь, что-то печально бормоча про себя.

Я обнаружил еще два крапчатых яйца и прибавил их к дневному улову.

Плутон находился в 3 670 миллионов миль от Солнца и постепенно остывал. Но я не обращал на это внимания. Великий Маус был по-настоящему великодушен, подыскав мне такое рабочее место. Мне было позволено съедать по три яйца Зубу в рабочий период, и они были восхитительны. Я спал в запечатанной деревянной коробке под названием «гроб», построенной для меня рабочим роботом, и я был обеспечен самыми значительными материалами для чтения. Я читал их в нерабочие периоды и получал массу удовольствия. Там были материалы под названием «Три поросенка». А так же другие материалы для чтения, которые мне особенно нравились: «Джуфи идет на рынок» и «Большие именины Дональда».

Я перечитывал их вновь и вновь.

Я не могу сказать точно, сколько времени я разыскивал яйца Зубу. Но я помню день, когда моя подружка Николь появилась на Плутоне с металлической корзиной под мышкой.

– Хэлло, Николь! – приветствовал я ее. – Просто замечательно тебя видеть! Надеюсь, у тебя все хорошо? Правда, здесь, на Плутоне, очень мило?

– Они тебе промыли мозги? – сказала она.

– А что значит «промыть мозги»? – спросил я.

– Неважно, делай то, что я тебе скажу. – Она поставила металлическую коробку на землю. Затем присоединила к моей голове какие-то замечательные провода. Они уходили в какую-то коробочку.

– А теперь сиди тихо и не разговаривай, – сказала она.

– Мне скоро на работу, – сказал я ей с улыбкой. – Нужно найти еще много яиц Зубу.

– Не тебе, – ответила она. – Хватит уже.

Прежде чем я успел спросить ее, что она имеет в виду, она что-то сделала с коробкой. Я почувствовал под черепом грандиозное гудение. Вибрация. Красное и желтое пламя. Крутящиеся цветы… Я мигнул. Сердце мое замедлилось. Я сглотнул.

– Ты в порядке, Сэм?

– Да, в порядке, – сказал я. – Спасибо тебе, малышка. Эти мыши опрокинули мой чердак. Как ты меня нашла?

– После твоего ухода вломились эти… – сказала она. – Они пытали меня, чтобы я сказала, куда ты ушел.

Выходит, я был прав, это Николь выболтала адрес.

– Дальше, – сказал я.

– В конце концов я от них отвязалась и отправилась на Юпитер. Узнала, что ты послан сюда за то, что нарушил закон. Остальное было просто. Я позаимствовала этот наполнитель-проявитель для мозга у своего знакомого суперсолярного агента на Ганимеде и привезла его сюда, на Плутон.

– Откуда ты узнала, что он сработает?

– Он предназначен для прояснения искусственно затуманенных мозгов любого типа и происхождения. Суперсолярным агентам всегда приходится прочищать мозги.

Я кивнул.

– Покупаю твою историю. Нужно возвращаться в Пузырь-Сити. Я тревожусь о том, что могло произойти с доктором Умани и его дочерью.

– Уже произошло, Сэм. Именно поэтому я и бросилась сюда тебя прочищать. – Она с отчаянием посмотрела на меня. – Они похитили Исму.

XI

Во время перелета на Марс Николь мне все объяснила. Она связалась с доктором Умани после того, как говорила с мышами-полицейскими на Юпитере, и сообщила ему, что я сослан на Плутон. Он сказал, что это очень плохо, потому что его недруги пленили Исму и было бы очень неплохо, если бы я поискал ее, и что он не может прекращать эксперимент на жизненно важной стадии его близкого завершения.

– Неужели старичка не беспокоит то, что его дочку похитили? – спросил я.

– О да, он казался довольно огорченным, – призналась Николь. – Но он говорил, что надо держать хвост пистолетом.

– Черт возьми, я собираюсь разобраться потом, что же там все-таки происходит у него в лаборатории, – сказал я. – Я не люблю играть втемную на высокие ставки.

Доктор Умани встретил нас у дверей своей лаборатории, на окраине Пузырь-Сити. Потрясающе было видеть его вновь, ибо ныне он обитал в теле жирафоголового с Оберона.

– Рад видеть вас живым и здоровым, мистер Спейс, – сказал он, протягивая полированное копыто. Я пожал его.

– Есть новости об Исме? – спросил я.

– Честно говоря, сейчас я не жду новостей. Вы прихватили для меня тела? – он повернул голову на длинной шее и нервно уставился на нас с высоты шести футов. Мне приходилось тянуться и ходить на носках, чтобы хоть как-то с ним общаться.

– У нас не было на это времени, – сказала Николь.

– Да, я хотел побыстрее оказаться здесь, – подтвердил я.

– Вообще-то, я предпочитаю земнотела, – кивнул он, раздувая влажные, черные ноздри, и фыркнул. – Но после того, как моему телу подлинного джазового певца был причинен огромный ущерб, я был вынужден переселиться в другое тело. Этот жирафоглав – лучшее, что мне удалось подыскать на Марсе, да и то мне пришлось переплатить. Мой первый племянник – Варлаг – произвел переключение мозгов, но мне кажется, он поместил меня в бок. Я могу видеть только одним глазом.

– Я заметил, что вы предпочитаете левый, – сказал я.

– И эти копыта совершенно неудобны, – добавил он. – Трудно делать научную работу с помощью копыт, могу вас заверить.

– Представляю себе, – я уставился на него, задрав голову. – Николь сказала мне, что ваш эксперимент находится в завершающей стадии.

– Почти завершен, – поправил он меня.

– О'кей… он почти закончен, а?

– Скажем так, я вижу свет в конце туннеля. – Он опустил рогатую голову и принялся покусывать мою шляпу. Это была узкополая шляпа в стиле 30-х годов, я носил ее иногда на деле.

– Эй, оставьте ее! – зарычал я, отскакивая.

Он печально взглянул на меня левым глазом.

– Извините. Но, кажется, в этом теле я люблю шляпы. Поедание шляп – это, очевидно, одно из обычных занятий жирафоглавов.

– Но не эту шляпу! – сказал я. – Эту шляпу нельзя заменить. – Я осмотрел ее – небольшого кусочка недоставало в ее полях.

Николь начала нервничать. Она вцепилась в мой рукав.

– Слушай, Сэм, ты собираешься искать Исму?

– Вообще-то это работа Солярполиции, – сказал я. – Может быть, они уже нашли ее?

– Нет, нет, нет, – доктор Умани изогнул шею и качнулся взад-вперед. – Этого не может быть, я не заявил о ее похищении.

– Почему? – удивился я.

– Совершенно необходимо, чтобы мой эксперимент был обеспечен тотальной секретностью. Я не могу рисковать, привлекая полицию со всей Системы, которая будет жужжать вокруг меня день и ночь.

– Я вас не понимаю, – сказал я грубо. – Безопасность вашей дочери должна быть принесена в жертву какому-то дурацкому эксперименту!

Хвост-щетка доктора Умани хлопнул его по корпусу.

– Уж не думаете ли вы, что мне безразлична судьба Исмы?!

– Во всяком случае, вы ничем этого не показываете.

– Если моя работа удастся, то, может быть, удастся спасти всю Систему, а не только мою дочь. Я не могу идти на риск. Исма поняла бы меня раньше всех.

– А для меня сейчас самое подходящее время выяснить, что там происходит в вашей лаборатории, – сказал я, двигаясь к двери.

– Нет еще! – доктор Умани рысью подбежал к двери, наставив на меня рога. – Я не могу позволить даже вам, мистер Спейс, войти в мою рабочую квартиру на этой стадии.

– Тогда изложите мне суть дела, – сказал я. – Объясните мне точно, что вы там делаете и кто ваши враги. Если не хотите, чтобы я вышел из дела. Сейчас же.

– О, Сэм, ты не можешь не освободить Исму! – воскликнула Николь. – Ты не такой негодяй!

– Конечно, не такой! – заверил ее Умани. – Мистер Спейс никогда не покинет мою дочь в трудную минуту.

Я блефовал, и он это понял. Я пытался выжать из него информацию, но он на это не клюнул.

– В надлежащее время вы узнаете о моем эксперименте все, – сказал Умани. На его большие влажные глаза падали тени от густых ресниц. – Я должен вас просить поверить мне.

– Какой мне еще остается выбор? – сказал я, приседая, так как он снова потянулся за моей шляпой. Я снял ее и сунул за пояс. Нет смысла выводить его из-под самоконтроля. – А сейчас у вас есть, что мне сказать?

– Разумеется, есть, – сказал он. – Я могу сообщить вам, что Ронфостер Кэйн, король роботов, вовлечен в этот свирепый бизнес.

– Откуда вам это известно?

– Я слышал, как один из киднапперов пробормотал его имя, вскользь, разумеется, но для меня этого было достаточно, чтобы понять, кто стоит за похищением моей дочери.

Я кивнул.

– Это подкрепляет мои подозрения. На самом деле Кэйн может быть Ф., используя этот инициал как прикрытие. Я начал связывать их обоих с той минуты, когда мышекоп на Юпитере сказал мне, что контора, из которой Ф. послал открытку, принадлежит Кэйну. Должно быть, он купил всех мышей, судя по тому, как они отказывались прислушиваться к моей логике.

– Если моя догадка правильна, – сказал Умани, – то он содержит Исму на Меркурии, в своем замке-крепости. Это место охраняет огненный дракон – мне говорили, раздражительная скотина, но много спит.

– Кэйн?

– Нет, огненный дракон. Говорят, он медлителен и обычно дремлет, пока его не разозлят. Лишь когда он зол, он на что-то способен.

– Я буду иметь это в виду, – сказал я.

– Я присмотрю за Николь, пока вас не будет, – пообещал Умани.

– Хорошо, – сказал я. – Мне бы не хотелось, чтобы эти жулики снова добрались до нее. Видите ли, ее пытали.

– О, боже! – Умани подскакал ближе к девушке и опустил длинную шею, уставясь на нее здоровым левым глазом. – Что они с вами сделали, дорогая?

– Вначале, – сказала она ему, – они кололи мой живот папоротниковыми спицами, а это больно!

Она показала живот и следы уколов.

– Затем они меня изнасиловали, – сказала она деловито.

– Как ужасно! – воскликнул доктор Умани.

– Да нет, вообще-то, – сказала она. – Меня насиловали много раз. Это не так уж и плохо, когда привыкнешь.

– Я лучше отчалю, – заявил я.

– Не раньше, чем я изложу вам условия, – возразил Умани.

– Какие условия?

– На которых основан киднапинг. Каждый киднапинг имеет условия. Вам следует прихватить их как часть багажа.

– Шпарьте, – сказал я.

– Я лучше воссоздам сцену, – сказал Умани. Он уселся перед дверью в лабораторию и задрал два передних копыта. Левый его глаз с безмерной печалью уставился на меня. Это длинные ресницы создавали такой эффект. Каждый жирафоглав выглядит печальным.

– Мы получили закуску в городской секции Ням-Ням, – стал рассказывать он. – Я в теле великолепного старого банджиста, джазового певца, моя дочь Исма и мой двоюродный брат, Варлаг. Мы заказали легкую трапезу из кислого молока и жареных нобурнов и сидели за ням-столом, собираясь приступить к еде, как вдруг стена здания растаяла.

– Какой материал? – осведомился я.

– Вы озадачены?

– Да, из чего оно было сделано?

– Глинокирпичная и полиметаллическая надстройка и с почти каменным основанием, насколько я мог определить.

– Значит, они должны были использовать теталорный деэнертизатор «эмерс» с вращательным цилиндром 20—40, – сказал я.

– Весьма возможно, – сказал Умани с явным раздражением. – Я не оружейный эксперт, мистер Спейс. Могу ли я продолжать?

– Конечно.

– Когда стена растаяла, я немедленно почувствовал, что мы там стали лишними. Следовательно, я бросился к Исме, чтобы защитить ее своим телом. В Ням-комнату вошли твое мускулистых Луни.

– Те самые, что выключили из игры ваше ирландское тело?

– Те самые. Они ворвались и грубо сбили Варлага на пол, что, естественно, отрицательно сказалось на состоянии его печени. Они нашпиговали мое тело джазового певца нитрошарами и удалились вместе с Исмой, пробормотав при этом имя Кэйна.

– А что же насчет условий? – нетерпеливо спросил я.

Умани фыркнул, ноздри его раздулись.

– К этому-то я и веду.

– Он делает как лучше, Сэм, – сказала Николь.

– Условия киднапинга были отпечатаны на открытке, которую они оставили на Ням-столе, – сказал доктор Умани.

– Она все еще при вас?

– Нет, она самоуничтожилась. Но я запомнил условия. У меня талант на такие штуки. Помогает в работе, когда приходится вспоминать формулы.

– Так как же насчет условий?

– О, да. Я могу процитировать, – рога мистера Умани поднялись, а розовые губы пожевали. – Открытка начиналась так: «Мы вновь попытались смахнуть доктора И. Хью Умани. Но, если благодаря счастливому случаю, его мозг будет перенесен в другое тело и он выживет, ему следует учесть наше предупреждение. Если он хочет, чтобы его дочь осталась в живых, эксперимент Умани необходимо свернуть. Он не должен быть завершен. Иначе девушка скончается. Болезненно. Если в течение следующего марс-периода эксперимент будет прекращен, а лаборатория уничтожена, девушке будет сохранена жизнь, хотя она будет задержана до тех пор, пока определенные планы не принесут свои плоды». Таков был ее конец.

– Какие планы?..

– Неважно, – фыркнул Умани. – Все дело в том, что я должен продолжать эксперимент. А вы должны вернуть Исму. Ее жизнь зависит от вас.

– А какая связь у Кэйна с вашей работой? – спросил я. – Исма…

Он оборвал меня, подняв копыто.

– Довольно вопросов, мистер Спейс. Варлаг ждет меня в лаборатории. Я должен скакать. Пошли, моя милая. – Он кивнул Николь. – Я тебе покажу твою квартиру.

– Увидимся позже, Сэм, – сказала Николь.

Умани подарил мне прощальную улыбку. Большие желтые зубы на черных деснах. Мне никогда не нравились улыбки жирафоглавов.

XII

– Вам не встречался Джимми?

Задав этот вопрос, я повернулся к псолицему, который был велик и космат, как банковская стена. Звали его Хам Бодин и он никогда не говорил трех слов, если можно было сказать два, и двух, если достаточно было одного.

Он сказал:

– Нет!

– Когда он был последний раз?

– Неделю назад.

– Один?

– Нет.

– Кто был с ним?

– Как обычно.

Он имел в виду ТеТе. Джимми Хорвел был слишком глуп и безобразен, чтобы иметь иную жену, чем ТеТе, бывшую Мочильницу, чьи лучшие дни (и ночи) были уже позади.

– Она, выходит, все еще болтается с ним?

– Да.

– Где?

– Трудно сказать.

Я отстегнул ему пятерку.

– А теперь легче?