Артистическая фотография. Санкт Петербург. 1912

Как только начала функционировать «дорога жизни», хлебные нормы немного увеличились. Первый успех вдохновил спасателей. Они быстро поняли, что если возможно привозить хлеб в осажденный город, значит можно и вывозить из него людей на обратных рейсах, на тех же грузовичках. Поэтому в конце января было решено эвакуировать полмиллиона ленинградцев по «дороге жизни» на «большую землю». В течение ближайших трех месяцев планировалось вывезти самых слабых, и прежде всего семьи с маленькими детьми.

Родные Наташи тоже вошли в списки на эвакуацию. Однако именно в это время бабушка Ольга тяжело заболела. Ее сердце не выдержало постоянного холода, голода и тревог, и она слегла. Состоялся семейный совет, и было решено, что Риточка обязана спастись сама и спасти своих детей и поедет с ними в эвакуацию в Сибирь, как им было предписано – в город Омск. Младшие сестры, Фирочка с ребенком и Катюша, решили остаться с больной матерью в Ленинграде. Когда мама поправится, они тоже поедут за ними в эвакуацию, с деланным оптимизмом сказала Фирочка. Риточка предложила взять с собой Илюшу, но Фирочка наотрез отказалась разлучаться с сыном. Расставание было тяжелым. Все опасались, что увидеться им больше не удастся.

Риточка начала готовиться к эвакуации со своими тремя детьми. Близнецы, которым в феврале 42 года исполнилось 14 лет, распухли и были уже ко всему равнодушны от голода. Даже Валентин, более активный, чем Наум, лежал без движения. Однако у обоих все еще слышалось сердцебиение. Когда их внесли на одних носилках в грузовик, кто-то сказал: «Они не выживут в дороге». И в самом деле, на рассвете в каждом грузовике обнаружили по пять-шесть трупов детей, но близнецы выжили и даже сумели доехать в поезде до Сибири. Там при простом, но здоровом и достаточном питании они вновь пробудились к жизни. «Это было настоящее воскрешение из мертвых», – рассказывала Рита своим сестрам впоследствии. «Мои «старички» помолодели, у них появились щечки, они начали ходить и бегать и даже шалить, как им и следовало по их возрасту».

А семья Фирочки «застряла» в блокадном Ленинграде. С каждым новым днем их силы таяли. Они слышали, что те, кто добирался до «большой земли», получали 800 г хлеба и обед из нормальной еды – каши, картофеля и даже мяса. Но как далеки они были от этих благ!

Когда Риточка уехала в Сибирь, Фирочка и Катюша бросили все силы, чтобы спасти свою маму. Они и сами уже походили на старушек, потому что жировая прослойка сошла с их тел, растаяли мышцы, началась общая дистрофия, лица были лишены всякого выражения, глаза застыли. Им было больно сидеть, и не было сил ходить. Однако они ходили – по внутреннему приказу. Их ноги двигались по прежним маршрутам – за водой на Неву, в магазин – за хлебом, их руки топили печку, кипятили воду, их сознание теплилось. Они были молодыми женщинами, но месячные у них исчезли, пропала грудь, вместе со всеми признаками возраста. Так выглядели тогда все женщины.

«Когда Санечка приходил домой», – рассказывала Фирочка Наташе, когда дочь уже была взрослой, – «мы не были с ним мужем и женой, мы и не думали об этом. Он страдал от голода и болезней больше меня, как все мужчины во время блокады. Соседки говорили мне – не разрешайте ему приходить домой, ваш муж скоро умрет. Посмотрите, как он выглядит – он еле волочит ноги. Но его было невозможно остановить. Когда он приходил, мы обнимали друг друга, смотрели друг дружке в глаза, сидели несколько минут рядышком – дарили друг другу тепло своих тел. Какое это было счастье! Он обнимал Илюшу, целовал его щечки, приникал к его головке. Словно священнодействуя, он доставал из кармана черный сухарь или кусочек сахара в бумажке. Сын сиял при виде папы, его вечно сосредоточенное личико голодного ребенка светилось от радости – ради этого Санечке стоило проделывать его трудный путь. Потом он с усилием вставал и несколько часов шел обратно на свой завод, ведь трамваи все еще не ходили».

В 80-е годы Наташа прочитала книгу Даниила Гранина и Алеся Адамовича «Блокадная книга». Согласно «Блокадной книге», первыми в осажденном городе умирали подростки – уже в декабре 1941 года, за ними в этом скорбном списке шли старики и маленькие дети – в январе и феврале 1942 года, и последними умирали женщины, которые пытались спасти своих детей от смерти. Несмотря на холод и голод, они должны были спасти жизнь своих любимых, еще более слабых и зависящих от них.

Благодаря усилиям Фирочки и Катюши, бабушка Ольга прожила дольше большинства своих ровесников во время блокады Ленинграда. Перед Великой Отечественной войной она была женщиной относительно здоровой. Конечно, от перенесенных переживаний во время революции и Гражданской войны, у нее временами пошаливало сердце, но, в общем и целом, она не жаловалась на здоровье. На предвоенной фотографии видно, что на переднем плане, в окружении своих взрослых детей сидит пожилая женщина, лет шестидесяти, сильная и весьма энергичная. Однако обстрелы, голод и заботы о жизни родных сотворили свою разрушительную работу.

Уже с начала 1942 года она не могла подняться с постели. Дочери кормили ее «супом», который пытались хоть как-то обогатить считанными крупинками зерна, в то время как в их собственных тарелках не было почти ничего, кроме крутого кипятка. Ведь усилия тех, кто самоотверженно обслуживал «дорогу жизни», были словно капля в море – население города было все еще слишком велико по сравнению с количеством продуктов, которые доходили с «большой земли». А состояние здоровья бабушки было уже необратимым. «Что вы там едите?» – спрашивала лежащая в постели мать у дочерей, сидящих за столом, «как раньше», и которой было не видно содержимое их тарелок. – «Ешь, ешь», – уговаривали ее голодные дочери.

Мать чувствовала, что продержится недолго, и спешила рассказать дочерям то, что было так важно для нее из их семейной истории. В течение долгих лет она скрывала от детей несколько фактов из дореволюционной истории семьи, которые могли повредить им при советской власти. Но сейчас, на пороге смерти, она уже не боялась. И в относительно спокойные от обстрелов вечера обе сестры устраивались на большой кровати, свернувшись калачиком, и, укрывшись одеялами и пальто, слушали рассказы матери. Ей было тяжело говорить из-за сердечной недостаточности, от этого заболевания в его конечной стадии она и страдала. Но она преодолевала слабость и не прекращала свое повествование.

Конечно, Фирочка, которая родилась в 1911 году в Санкт-Петербурге, еще помнила кое-что из «той» жизни. Однако Катюша, ее младшая сестра, не знала ничего об истории семьи. Ведь она родилась в голодные годы в Петрограде, уже после Великой Октябрьской революции, и застала лишь голод и нищету. Но и для Фирочки многое было новым в рассказах матери. Сестры видели, что, несмотря на все их усилия, их мама слабеет с каждым днем, и потому особенно ценили и жадно впитывали каждое ее слово. К тому же ее рассказы отвлекали их от мыслей о холоде и голоде и звучали в их жутковатом жилище как настоящая сказка. Они увлекали даже маленького Илюшу: он лежал в своей кроватке, заботливо укутанный одеялами, не плакал и не требовал к себе внимания, он тоже внимательно слушал голос бабушки и засыпал под его звуки, не понимая их содержания.

* * *

Наша семья была богатой и образованной. Во второй половине XIX века, когда наиболее богатые евреи России получили разрешение на проживание за пределами черты оседлости, мои родные, купцы первой гильдии, переехали в столицу, в Петербург. Поэтому мы, и папочка ваш, и я родились уже здесь, в Санкт-Петербурге. Вы, девочки, помните его в должности мелкого служащего с низкой зарплатой и с больным сердцем. А когда с ним познакомилась я, он был крупным лесоторговцем, полным сил и энергии. Он получил хорошее домашнее образование, а потом учился в еврейской гимназии, а также в Санкт-Петербургском Лесном институте – уважаемом и известном учебном заведении. Сам по себе факт, что он закончил такое учебное заведение, как институт, примечателен, потому что при приеме евреев туда соблюдалась 3-х процентная норма и принимали туда только самых талантливых. Те евреи, которые хотели поступить в университеты сверх процентной нормы, должны были креститься. Но ваш папочка никогда не крестился.

Мои родители тоже дали мне хорошее домашнее образование: меня обучали иностранным языкам, игре на музыкальных инструментах, танцам. Затем я окончила еврейскую гимназию, в которой преподавались и точные, и гуманитарные науки. Когда мне исполнилось 17 лет, я и думать не хотела о замужестве. Я мечтала о поступлении в университет. Но так уж было тогда принято – в наш дом пришла сваха и привела «жениха». Когда я увидела его впервые, ему было 27 лет, и он показался мне старым и слишком серьезным. Он тоже не был от меня в восторге. При взгляде на меня он сказал свахе: «К чему мне такая девочка? Мне нужна серьезная жена, хозяйка дома. А ей впору в куклы играть». Он уже был готов отказаться от затеи сватовства, но мы оба очень понравились друг другу и, в конечном счете, поженились по страстной любви. Хотя я и была совсем юной, я очень старалась быть и красивой женой, и хорошей хозяйкой, потому что очень полюбила его.

На улице Марата (бывшая Николаевская улица), недалеко от Невского проспекта, на котором жили дворяне и купцы, в большом доме со швейцаром у вашего папочки была красивая и просторная квартира, достаточная для многочисленного семейства. Там мы и поселились после свадьбы.

Сестры обменялись беглым взглядом. Фирочка, конечно, помнила ту квартиру, но довольно смутно, потому что после революции их «уплотнили», подселили к ним новых шумных «строителей коммунизма» и сделали общежитие из уютного жилища, когда ей было всего шесть лет. А Катюша помнила лишь маленькую комнату в той квартире, в которой они жили в результате радикального «уплотнения». Из той маленькой комнаты в центре города их окончательно выселили в комнату на Гатчинской улице в 1937 году. Но они не хотели прерывать рассказ матери, и она продолжала.

Кроме квартиры на улице Марата в С.-Петербурге, у нас была усадьба в городе Городок Витебской губернии в Белоруссии. В сущности, это и было наше первоначальное семейное гнездо. Там родились мои родители, дедушки и бабушки. Там родились наши дети. Там в 1897 году родился Соломончик, за ним в 1900 году родилась Риточка, на два года позже родился Левушка, а после него, с перерывом в шесть лет, в 1908 году, родился Арончик, а потом и ты, Фирочка. Зимой мы возвращались в Петербург. Так мы и жили на два дома, пока старшие дети не подросли, и не надо было оформлять их в гимназию. Тогда мы вернулись в Петербург, но использовали каждую возможность, чтобы проводить время на природе. С тех времен, Фирочка, в семье сохранилась фотография. На ней ты, годовалая, сидишь в центре на высокой тумбочке, а я поддерживаю тебя обеими руками.

* * *

Фотография сохранилась в семье Илюши и Наташи до настоящего времени. Сама бабушка Ольга сидит слева от Фирочки и выглядит как молодая красивая дама с волнистыми шатеновыми волосами, убранными наверх в красивый большой узел. На ней длинное платье до полу с кружевами и другими украшениями. В ушах и на пальцах элегантные драгоценности. Во всем угадываются мера, хороший вкус и достаток. Ее свободная поза и открытый взгляд говорят о том, что эта женщина счастлива и довольна жизнью.

Дедушка Илья сидит справа. Его правая рука обнимает младшего сына, Арончика. На дедушке длинный пиджак из добротной ткани с отворотами, белая рубашка с твердым воротничком и аккуратно завязанный галстук. У него высокий выпуклый лоб, его большие карие, чуть татарские глаза прямо смотрят в камеру. Взгляд умный, серьезный. Он выглядит человеком обеспеченным, уважаемым и тоже довольным своей жизнью.

По левую руку от отца стоит 15-летний Соломон в гимназической форме, он стоит навытяжку и напряженно смотрит в объектив. Младший, 4-х летний Арончик, одетый в матросский костюмчик, облокотился об отцовское колено и чувствует себя вполне уверенно. 12-летняя Риточка стоит рядом с матерью в белом праздничном платье. И она, и 10-летний гимназист Левушка, сидящий рядом с сестрой, явно не хотят фотографироваться и смотрят слегка исподлобья. Это придает фотографии необыкновенную естественность. Годовалая Фирочка сидит в коротком белом платьице с вышивкой вокруг шейки, но ее пухленькие ножки обнажены. У всей семьи праздничный вид. Даже младшей дочери сделали аккуратный проборчик в коротких волосах. Можно представить себе, как долго и тщательно готовили детей к этой съемке, однако, заставить улыбнуться никого из них не удалось – безмятежно улыбается и размахивает ножками только маленькая Фирочка. На обратной стороне фотографии написано рукой уже взрослой Фирочки: «1912 год. Артистическая фотография. Санкт-Петербург».

* * *

Мать понимала, что жить ей осталось недолго, и угасала с достоинством. Так, она регулярно принимала бесполезные валериановые капли, чтобы порадовать дочерей и сделать вид, что болезнь у нее обычная, не тяжелая. Сестры подыгрывали матери – они продолжали читать книги, слушать музыку, воспитывать ребенка. Но они жаждали услышать ее рассказы, которые, как они боялись, могли оказаться последними.

* * *

Фирочка (полное имя Эсфирь) помнила себя с очень раннего возраста, но рассказы матери о семейном прошлом словно осветили сильным светом то, что она смутно помнила, или помнила, но не понимала. Среди ее первых воспоминаний были длинные семейные вечера в поместье под Витебском, где они проводили лето. Их дом был всегда открыт для друзей братьев и сестер Фирочки. У старшего брата Соломона была своя компания гимназистов и студентов, которые с удовольствием приходили в их гостеприимный дом. Отец Фирочки – Илья был теплым и веселым человеком. Он играл на скрипке и был великолепным скрипачом. И скрипка у него была великолепная – Амати. Родители учили детей играть на пианино и скрипке. По вечерам вся семья играла и пела, а старенькая бабушка, мама бабушки Ольги, сидела с ними вместе в белом кружевном чепце, чтобы старшие внуки не стеснялись ее седины перед гостями. В перерывах друзья Соломона разговаривали о политике. В эти моменты бабушка обычно стояла у окна, чтобы предупредить заговорщиков о возможном приходе жандармов.

Родители знали о том, что Соломон является членом антиправительственной организации и, очевидно, поддерживали его идеи. Но однажды, несмотря на все усилия бабушки, жандармы ворвались в дом и забрали Соломона и его друзей. Фирочка хорошо запомнила сцену ареста, хотя ей было тогда не больше четырех или пяти лет. Следствие велось в Петербурге, и родители начали часто ездить туда. Они подали прошение в канцелярию правительства и ждали ответа. Иногда Соломону удавалось присылать из тюрьмы короткие записки. Родители читали их по вечерам, но уже не пускали в дом чужих людей и хранили в секрете сведения о сыне.

Однажды в дом доставили особое письмо с золотой печатью. Мама Фирочки вскрыла конверт дрожащими руками. Когда она взглянула на документ, она побледнела так, что Рита сразу увела малышей из гостиной. Арончик и Фирочка прокрались к двери и услышали сдержанные рыдания мамы и слова папы о том, что Соломончик приговорен к расстрелу. Оба ребенка ворвались в комнату и бросились к родителям в отчаянии и рыданиях. Но времени на эмоции у них не было. Родители и старшие дети, включая Арончика, быстро собрались в дорогу и отправились в Петербург, чтобы увидеть Соломона в последний раз. Дома оставили только Фирочку с няней. К их удивлению, все вернулись домой, если не радостные, то довольно спокойные. Выяснилось, что Соломону удалось избежать приговора – он бежал из тюрьмы с помощью его подруги Розы, и в настоящий момент тайная полиция разыскивает его.

После долгой и тревожной паузы от Соломона пришло письмо с посыльным. Отец читал письмо в гостиной, а вся семья напряженно слушала. Соломон писал, что он жив и здоров, Роза находится с ним и во всем поддерживает его. Он просил прислать ответ с посыльным, его старым и верным другом. Вся семья участвовала в написании ответа, а посыльный терпеливо ждал, при этом поглощая неимоверное количество еды и стаканов чая. Он рассказал, что Соломон живет на Урале, в маленьком городке Суксун, что его положение устойчиво, потому что в городке много товарищей по оружию, вот-вот произойдет революция, всему этому кошмару придет конец, и семья вновь объединится.

Но судьба распорядилась иначе. Как раз после Великой Октябрьской Социалистической революции 1917 года надежная жизнь семьи закончилась. Фирочке было уже шесть лет, и она хорошо помнила, как пришли «товарищи», большевики, и забрали все имущество семьи. По правде говоря, родители расстались с усадьбой без особых сожалений. Они тоже вместе со старшим сыном были вовлечены в водоворот событий и разделяли идеалы революции. Как и вся еврейская интеллигенция столичного города, родители в этой семье, и Ольга Вульфовна, и ее муж, Илья Наумович, были демократами – если не по своим политическим взглядам, то по своим чувствам. Поэтому не из страха перед новым режимом они отдали большую часть своего имущества большевикам, а потому что они, в самом деле, верили в равенство всех людей. У них был избыток имущества, и они считали правильным поделиться им с другими людьми и не видели в этом ничего особенного.

И до революции Ольга Вульфовна активно занималась благотворительностью, и муж всегда ее в этом поддерживал.

Фирочка помнила сцены из далекого детства, когда мамины подруги приходили к ним в дом, устраивали долгие заседания за столом в их гостиной и распределяли адреса людей, нуждающихся в материальной помощи. При этом они поедали пироги свежей домашней выпечки, макая их в сладкий кагор, который тогда считался целебным вином. «Так они могли съесть и выпить много», – рассказывала Фирочка своим детям со смехом много лет спустя. В наблюдательности ей было не отказать.

Но действия этих дам были весьма серьезными. Мама Фирочки собирала одежду, деньги, еду, организовывала посещения больных и похороны бедных. За ее столом всегда питалось несколько неимущих еврейских детей, приехавших учиться из провинции в столицу. Они содержали сиротские дома. Поэтому родители Фирочки благословляли приход революции, как приход истинно справедливой власти. А Ольга Вульфовна даже посчитала, что отдала «товарищам» мало – по собственной инициативе она сходила на вещевой склад и отнесла туда свою шубу.

К счастью для семейства Фирочки, они отдали, не споря, свое имущество большевикам. Через некоторое время они поняли, насколько правильно они повели себя – послышались крики и звуки стрельбы. Их соседи из ближней усадьбы отказались отдавать большевикам свое добро, и их расстреляли на месте «именем революции». Это было первое потрясение, которое вызвала революция. Родители Фирочки еще не знали, что в первую же ночь после революции Ленин подписал около шестидесяти декретов, которые превратили владельцев собственности в неимущих. Их имущество было конфисковано в пользу государства, а сами они были объявлены вне закона и не могли обеспечивать свои семьи. В одно мгновение их общественный статус упал до нуля. Чтобы сделать их положение необратимым, Ленин послал приказ народному комиссару по судебным делам уничтожить все нотариальные документы на частное владение землями, заводами и другой частной собственностью.

По словам великого русского философа В. Розанова, Социалистическая революция была для России как «черный огонь». В этом «черном огне» сгорели все иллюзии дедушки и бабушки Наташи, и ее родителей Фирочки и Сани, и даже самого дяди Соломона. Все они очень скоро прозрели, но объединиться семье уже никогда не удалось.

Как и во многих других многодетных семьях, их дети оказались по разные стороны баррикад. Вместе со старшим сыном родители верили в справедливость революции. Но ни он, двадцатилетний юноша, выросший на идеалах демократии, ни они, образованные либералы, не подозревали, каким окажется истинное лицо революции. Это знакомство произошло в годы взросления их второго сына, Левушки, которому в это время исполнилось 15 лет. Не удивительно, что, увидев первые шаги новой власти, он был настроен по отношению к ней враждебно.

В 1917 году Фирочкиному папе было 48 лет. Только вчера он был сильным и обеспеченным человеком, и в мгновение ока он превратился в неимущего безработного, лишенного даже жилья. В глазах властей он стал «подозрительным элементом», как и все, кто не принадлежал к пролетариату или бедному крестьянству. Но у него оставалась еще квартира в центре Петербурга (теперь уже Петрограда), и туда он направился с женой и оставшимися детьми.

Поезда были набиты битком, потому что многие чувствовали себя потерянными в новой действительности и хлынули в большие города. Условия в поезде были невыносимыми. Десятки людей ютились в каждом купе, там царили грязь и заразные болезни. Девятилетний Арончик заразился сыпным тифом и, когда они приехали домой, у него уже был сильный озноб и головная боль.

Они не узнали Петроград. Город был затемнен, повсюду царил беспорядок. Около парадной двери их дома не было привычного швейцара. Дверь их квартиры была заперта на новый замок, на стене висели разномастные звонки, пришлось звонить наугад. Им открыли новые жильцы, совершенно чужие люди. Оказалось, что, согласно приказу новой власти, их «уплотнили», и в квартиру поселили новых людей, оставив им только маленькую комнату. В «их» комнате было холодно и не было электричества. Повсюду были следы мародерства. Оставили только дорогой концертный рояль, производства фирмы «Беккер», известной Баварской фирмы – очевидно новые соседи не нашли ему применения. Спасибо, что не пустили на растопку. Украли и запас свечей. На кухне тоже все было разграблено, включая кухонные принадлежности семьи. Но времени на суд и следствие у них не было, надо было лечить больного ребенка.

Наутро у Арончика была высокая температура, он покрылся сыпью, все время бредил и не реагировал на голоса родных. Обеспечить его настоящей медицинской помощью не успели, и через несколько дней он умер. Маленькая могила Арончика была первой семейной могилой на еврейском Преображенском кладбище в Петрограде. Мальчик был и первой жертвой семьи в горниле революции. Фирочка вспоминала братика до конца жизни. Она рассказывала Наташе о том, как они были близки. Не только о том, что он был другом ее детских игр, ее большим другом, хотя и об этом, конечно, тоже, но и о том, что после смерти Арончика она страдала от одиночества.

Смерть брата, с которым ее разделяли всего три года, была первой смертью близкого человека в ее жизни. К тому же у нее было мистическое чувство, что он взял на себя ее судьбу. Дело было в том, что когда Фирочка родилась, родители поменяли их свидетельства о рождении, чтобы отсрочить его службу в царской армии на несколько лет. Однако Арончик не дожил даже до 10 лет, и не спасли его ни новый возраст, ни второе имя, которое успел дать ему раввин во время болезни. После его смерти, Фирочке вернули ее настоящую дату рождения.

У семьи не было возможности соблюсти семидневный траур по Арончику не только из-за откровенного антисемитизма их соседей, но и прежде всего потому, что родители должны были думать о том, чем накормить голодных детей, ведь у них не было даже хлеба. Это был период «военного коммунизма», адское изобретение Ленина. Оно состояло в изъятии хлеба у крестьян в количествах, необходимых для города, и раздаче его рабочим на заводах и других предприятиях. Это был безденежный обмен на сельскохозяйственную технику. Как «подозрительные элементы», родные Наташи не имели права на получение продовольственных карточек, поэтому не получали от государства никакой поддержки.

Фирочкиной маме пришлось ездить в ближние пригороды Петрограда, а потом и в более отдаленные, чтобы спасти от голода уцелевших членов семьи. Для этого ей приходилось идти на неприсущую ей практичность. Поскольку она все же умудрилась скрыть от «товарищей» некоторые драгоценности, сейчас она постепенно обменивала их на муку, крупы и хлеб. Выяснилось, что и ее муж способен на здоровую инициативу не только в условиях свободного рынка, но и «военного коммунизма». Он совершенно не боялся физической работы, раздобыл «буржуйку» – маленькую металлическую печурку, столь необходимую в их разграбленном жилище. Она быстро согревала маленькую комнату, помогала вскипятить чайник и даже сварить суп, потому что заниматься этим в кухне было иногда весьма неприятно и даже опасно – соседи могли подбросить в кастрюлю какую-нибудь отраву.

Революция была анти-буржуазной, и название «буржуйка» привилось. Такими же печурками обогревались и в блокадном Ленинграде во время Великой Отечественной войны, хотя класс буржуев давно был искоренен, но само слово осталось. Была «буржуйка» и у родных Наташи. Когда после войны родилась сама Наташа, она обнаружила в чулане маленькую металлическую печечку. Фирочка объяснила дочке, что у нее не хватило духу выбросить ее. Слово «буржуйка» рассмешило девочку. Но она поняла, что печечка участвовала в спасении ее семьи во время блокады Ленинграда.