Годы лейтенантские. Я родился на Советской Земле. Исповедь офицера.

   Вспомнил я дорогу, особенно обратную, аж не по себе стало. Ну и сказал:

– Звоните!

   Позвонила:

– Нинка, ты ещё на работе? Сейчас за тобой мой квартирант подъедет. Да, да, тот самый, о котором говорила тебе. Ну, жди. Минут через двадцать будет.

   Такси в Калинине по вызову с домашнего телефона работали, как часы. А цены в ту пору, до подорожания двойного, таковы, что весь город из конца в конец проедешь, и рубля не набежит. Чай не Москва.

   Промчалась машина до Староволжского моста через Волгу. С моста на площадь Мира спустилась, а там разворот вокруг зелёного сквера-оазиса, и вот оно, здание Калининского УВД, где работала барышня.

   Над зданием неоновая надпись, ярко светящаяся в тёмное время суток: «Партии великого Ленина слава». Таксист притормозил под этими судьбоносными словами. На пустынном тротуаре девушка. Одна. Вокруг никого. Я приоткрыл заднюю дверцу. Сел то предусмотрительно сзади. Впорхнула она с лёгкостью, хоть и не была шкилетиной, на заднее сиденье, устроилась со мной рядышком, да и помчались назад. По дороге особо не поговоришь, тем более в первые минуты знакомства, разве о насущном. Остановились у магазина. Вино прихватили, и что-то к вину. А я не переставал удивлялся: как это так вот сразу поехала? И не знал, что ожидать дальше. А дальше, посидели за столом. Какая-то приятельница хозяйки, тоже фронтовичка, всё шутки шутила. Вот, мол, какая закуска у квартиранта. Нина реагировала спокойно, а потом так же спокойно пошла в мою комнатушку, и столь же спокойно исполнила всё то, ради чего приехала.

   Утром спросила:

– Когда теперь встретимся?

   Что-то не вдохновило меня на следующую встречу, а потому вужливо ответил:

– Позвоню!

   Не-ет… Я вовсе не считал и не считаю дачно-дорожные мытарства, которые испытал, достаточным аргументом для подобного на них мятежного ответа. Но молодость… Категоричность. Максимализм. Обиды требуют отмщения.

   В канун следующего выходного решил снова не ездить в Москву, а вызвать Любу в Калинин, тем более она как раз с дачи по каким-то делам вернулась. Пришёл со службы пораньше, да и набрал московский номер. Подошла тёща. Ну а что сказать, придумал заранее…

   Люба часто заговаривала о том, что мне-то вот подъёмные дали, а на неё с дочкой тоже положены. Отчего не дают? Может думала, что скрываю. Да, конечно, подъёмные на всю семью положены, но положены при одном условии – жена и дочь должны выписаться из Москвы и как-то обозначиться в Калинине. Там были какая-то форма. Ну я и выпалил:

– Если Люба не будет через четыре часа в Калинине, всё, о подъёмных придётся забыть. А так вот нашли тут лазейку…

   Примерно через четыре часа она вошла в квартиру с вопросом:

– Не опоздала? Успеем?

– Никуда не надо бежать, – спокойно ответил ей: – Просто я соскучился и вызвал тебя. Мне нужно быть на месте. Могут вызвать в полк, – это уже придумал.

   Вот тут и посыпались упрёки в том, что её мама должна сидеть с дочкой, ну и прочее. Разве упомнишь тот бред, что иногда несут разгневанные женщины, оборачивая словеса свои исключительно против себя и не сознавая этого.

   А ведь когда встряхнулось всё в августе, сразу возможность появилась сидеть с ребёнком уже и не сутки и не двое.

   Конечно, мне не понравилось, что в ответ на моё «соскучился» – по ней соскучился, по жене своей – начались такие упрёки. Ну да ладно. Главное приехала, а есть этакая пословица – карты, что весь день сражались, ночью спят в одной колоде.

   Выходные прошли весело. У хозяйки гостила в субботу и воскресенье её племянница, тоже задорная, тоже заводная. И весьма приятной наружности. Не худоба, но и не слишком полна. Как говорят, в теле. Она была несколько постарше нас с женой, но на меня поглядывала как-то очень загадочно. В воскресенье Люба уехала, да и племянница вечером куда-то ушла, и я, хоть особенно и не интересовался этим, решил, что тоже уехала.

   Утром на службу. Лёг пораньше, но ещё не заснул, когда услышал, что хозяйка довольно громко с кем-то по телефону заговорила.

– Да, уехала, уехала уже.

   Думал, что о племяннице. Но дальше вроде как обо мне:

– Что? Ужин хочешь ему приготовить? Да он уж спать лёг…

   Я долго не мог заснуть, всё мысли какие-то лезли в голову. Нет-нет, не о племяннице. О ней сразу забыл. О службе, которая складывалась неплохо, но вот с печатью военной что-то никак не получалось. Уже засыпая, услышал, как стукнула входная дверь. И тишина. Видимо, кто-то пришёл, но хозяйка на неразборчивый шёпот не отозвалась. Наступило в квартире сонное царство.

   Через некоторое время слабо скрипнула дверь в мою комнату. Кто-то вошёл, сел на краешек кровати, и я услышал горячий шёпот:

– Заснул, бедняжечка. С женой умаялся....

   И лёгкое прикосновение. Глаза то у меня к темноте привыкли, пригляделся. Батюшки, так-то ж племянница хозяйки. Впрочем, чего приглядываться? И так нетрудно догадаться.

   Я, ни слова не говоря, руку протянул, за талию обнял и к себе потащил, как бы на кровать втягивая. Решил проверить реакцию.

   А она этак чуточку свысока – женщины, если они даже и не старше, а ровесницы, всегда чувствуют некое своё не столько возрастное – этого как раз не любят – а иное, моральное что ли старшинство – так вот свысока и прошептала:

– Ох какие мы смелые! – и с тихим, радостным смехом распласталась рядом со мной, освобождаясь от лишнего в своих одеждах.

   Ну что ж, смелые так смелые. А что надо было делать? Вскричать, мол, как не стыдно, как смеете, я не такой, я женинский муж. Верный муж. Выйдете вон! Так что ль? Не закричал. А кто бы закричал? Ну и она получила то, за чем пришла. И уходить совсем не спешила. Лишь под утро – ночь то в июле только шесть часов – шепнула:

– Ну я пошла. А то тётя Надя, – это хозяйка квартиры, – встанет, неловко будет.

   Вот так… Вот тебе и романтика измен. Измены есть, а романтики, увы, не получается.

   Кстати, вспоминается старый анекдот советских времён. Утонули в потерпевшим крушение пароходом все пассажиры, и остались только трое. Гулящая женщина, студент и верный муж. Помните, почему? Гулящая женщина всегда сухой из воды выйдет, студенту плавать на экзаменах не привыкать, а верный муж – шляпа, а шляпа в воде не тонет.

   Что скажет целомудренный читатель? Безобразие! Как можно! Думаю, критики на одном из сайтов, упомянутые выше, все бы поголовно отказались и прогнали бы, да и пристыдили бы бедную хозяйкину племянницу.

   А между тем, время летело стремительно.

   Договорились мы так. Жена приедет в Калинин за пару дней до отъезда к новому месту службы, и отправится со мной сразу, чего бы там ни ожидало нас.

   Пока ждал приказа, успел ещё несколько раз сходить в наряд начальником караула. Смех и грех. В Москве, в бригаде охраны, где охранялись центральные главные штабы и управления Министерства Обороны и Генерального штаба, начальником караула в два поста ставили сержанта. А тут… Два поста, а начальник – офицер. Я ещё не знал, какие правила существуют в той самой роте, которую вскоре предстояло принять.

   Впрочем, на этом я не слишком заострял внимание. Ведь что-то же надо делать. Должность есть, а личного состава нет. В караул, так в караул. В любом случае, ни одного неприятного воспоминания служба в 32-й гвардейской не оставила. Самые лучшие впечатления. В том числе и от начальства. Заместитель командира дивизии полковник Цирипиди, командир полка подполковник Дымов, да и начальник штаба, подполковник Ковалёв, ну тот самый, что хотел меня сделать помначштаба полка, до сих пор вспоминаются с самой лучшей стороны. Ковалёв буквально с первого месяца службы брал меня в помощники на командирские занятия, которые проводил в поле или на стрельбище. И один раз во время занятий по огневой подготовке, он допустил одну довольно ходовую ошибку, а я ж ведь из Московского, откуда все со знаком качества. Ну не мог не заметить, ведь нас крепко учили по всем предметам. А заметив, со всей искренностью и довольно бестактно, правда, попросив разрешения, поправил:

– Товарищ подполковник, а нас учили вот так… Тут надо так-то и так-то…

   Даже офицеры в строю замерли. Знали крутой характер Ковалёва. Решили, что будет мне на орехи. Но он неожиданно выслушал меня и поправился, заметив: из молодых да ранний. Ну и повторил каламбур полковника Цирипиди, который каким-то образом облетел дивизию, хотя сам я никому о нём не рассказывал.

   Был и ещё случай памятный. Принёс я увольнительные записки на роту, чтобы он поставил печати. А на одной увольнительной подписи ротного не оказалось.

   Протянул её мне со словами:

– Это ещё что? Непорядок. Надо было проверить, прежде чем мне нести. Ну, ладно, не надо в роту ходить. Сами подпишите.

   Я взял со стола авторучку, а он:

– Товарищ лейтенант, положите ручку на место, и запомните, что брать со стола начальника что-либо без разрешения, не положено.

   Ну что же, он прав. Я это взял на вооружение, когда ротой отдельной командовал.

   И вот приказ пришёл…

   Ждал ли я его? Торопил ли время? Не знаю. В мыслях сумбур. В дивизии то шло всё, как по маслу. А там, что будет? Правда, положение командира без войска, с одной стороны, конечно, давало свободу, но, с другой, удручало. Постоянно на побегушках: куда пошлют.

   С Галиной встретились в канун приезда жены.

– Ты хоть приезжать то оттуда будешь? – спросила она.

   Что я мог ответить? Понятия не имел, какой там режим службы. Это в Калинине пересёк КПП и как бы свободен. Как бы! Думаю, что, если бы во время подъёма по тревоге в Москве оказался, мягко говоря, не поздоровилось бы. А там и вовсе закрытый гарнизон.

   Галина держалась мужественно. Старалась виду не подавать, что сильно переживает. А ведь именно сильно! О силе её переживаний узнал я позже. А тут – тут последняя ночь. Мы уж постарались взять от этой ночи всё, что можно.

   После приезда жены виделись только в городке, да и то мельком.

   Как-то подбежала этакая взволнованная. Заговорила:

– Представляешь, я бабушке (матери хозяйки квартиры) относила лекарства, и столкнулась лицом к лицу с твоей женой. Такая высокая блондинка. Она увидела меня и сказала: какие красивые медсёстры у вас тут ходят… Я так испугалась, чуть плохо не стало.

   Не хотелось мне расставаться. А что делать? Действительно, веских причин не было. Жена, ребёнок… И дальше полная неизвестность в службе.

   Я начал путешествия по разным службам с обходным листом. Как-то утром поехал в Заволжский район, где неподалёку от общежития находилась квартирно-эксплуатационная часть – КЭЧ. Отметили в обходном, что жилья за мной не числится, и я решил заглянуть к однокашнику своему, Володе Верещагину. Вместе окончили и Калининское суворовское и Московское ВОКУ. Точнее, к родителям его жены, квартира которых была рядом с КЭЧ, узнать, не в отпуске ли он. А там свадьба в разгаре. Уже второй день гуляли.

   Замуж выходила сестра его жены. Жену звали Надей, а сестрёнку, сестрёнку не помню, хотя в отпуске после окончания третьего курса, приехав в Калинин на свадьбу к самому Володе Верещагину, некоторое время встречался с ней. Ну как встречался? Прогуливались по берегу Волги, причём, что интересно, почти перед самым офицерским общежитием, в котором спустя два года мне довелось пожить некоторое время. Какие в те времена встречи!? Посидели на лавочке за стеной кустарника, отделяющего аллейку от проезжей части, поносил девушку на руках. Любил я это дело. Поцеловались и какие-то скромные исследования её тела девичьего, что были мне в тот вечер дозволены, произвёл. И всё. Ну а имя… Как уж там имя запомнить, когда события амурного плана захватили меня с того же августа и на весь четвёртый курс.

   И теперь вот она замуж выходила. Мне сказали, что Володя приехал, и что они с женой сейчас в доме напротив обосновались, в квартире знакомых. Пришёл по адресу указанному, в дверь позвонил и услышал:

– Открыто…

   Дома старые, двух или трёхэтажные, соседи все друг друга знают. Чего закрываться? Чай не домокрадия на дворе, а время советское.

   Зашёл, а они после бурного празднования ещё и не вставали. Нежились голубчики под одеялом. Только поздоровались, а Надежда сразу:

– Как служба, Шах?

   Так меня ещё в училище называли. В Калинине и в Москве – Шах, а ещё раньше в Старице – фамилию иначе интерпретировали – самагонов, самогонщик. Уровень разный, разные и интерпретации. Хотя Старица, конечно, городок прекрасный. Это я уж так, к слову.

   А вопрос прямой. Не просто, как служба?

– Роту ещё не получил?

   Вот так, прямо по-военному. Вопрос то понятен. Жёны офицерские ревностно относились к продвижению не только своих благоверных, но и их однокашников. А Надя, к тому же, ещё, как оказалось, и в полковой самодеятельности участвовала. Словом, как говорят, в теме.

– Роту получил, – ответил я.

   Она аж подскочила на кровати, поспешно закрыв то, что открывать неприлично. Точнее, нет, не так. У женщины ничего не может быть неприличного. Напротив… Просто спрятала то, что не к месту открывать в данном случае. Села, удерживая одной рукой одеяло, а другую ко мне протягивая, воскликнула:

– Да ну, шутишь?! Не верю… Покажи удостоверение. Ну покажи… что я удостоверения что ль не видела.

   Показал, правда из своих рук, страницу с соответствующей записью…

– Шах ротный, шах уже ротный… А ты… Уф…, – это она уже мужу.

   Володя только что-то бурчал себе под нос.

   Они собрались быстренько, и мы все вместе отправились на квартиру родителей Надежды, где продолжалась свадьба. А там конфликт. Отец невесты, ну и Надежды, конечно, фронтовик, поставил пластинку с песней «Журавли», а доченька младшая сняла и что-то современное. Я на правах старшего товарища, с которым она как никак была безобидно знакома, вернул в радиолу «Журавлей» и пожурил немного. Жених молчал, не решаясь принять чью-либо сторону.

   А вечером мы пришли в гости уже с Любой. Днём-то я о своих приключениях рассказал, ну а как с Любой появился, Надя посмотрела на неё, отвела меня в сторону и говорит:

– И чего тебе не так! Девка, во! – и палец вверх. – Всё при ней. Не дури, Шах, не дури. Девка на зависть. Чего ещё тебе нужно?!

   Мелочь, а ведь информация к размышлению. А вставил я этот эпизод не только из-за этих слов. Главное, тут иное – штрих к портрету офицерской жены, а особенно таковой, что побывала с мужем в загранке, в частности, в ГСВГ. Потом этот момент пригодится, чтобы высветить один важный эпизод.

   Ну вот, собственно, на этом и завершилась служба в Калинине. Через день получил предписание, и отправились мы на вокзал.

   До города Бологое путь совсем не дальний, но по неопытности очень и очень долгим получился. Поехали на электричке, что, конечно, опрометчиво, поскольку электрички до Бологое спотыкались на каждом крохотном полустанке и тащились до конечной станции около четырёх часов. Электрички старенькие, с плоским носом, с небольшими вагонами, деревянными скамейками в них и ступеньками для выхода на низкие платформы. В ту пору высокие платформы были далеко не на каждой станции.

   Отъехали от Калинина, и застучал под колесными парами железнодорожный мост через Тверцу. Посмотрел я в окно, и сердце замерло, скованное необыкновенной грустью. Вдали виднелось то самое место, где совсем недавно, ну может недели две назад, мы купались и загорали с Галиной. Что теперь ожидало нас? Долгая ли разлука или разлука навсегда?! На этот вопрос я не знал, да в тот момент и не искал ответа. Всё пустил по воле волн, или, лучше сказать, по реке жизни, которая ещё только разливалась, соединяясь с другими реками и, порою, натыкаясь на пороги.

   Бологое… Думал ли я ещё несколько месяцев назад, ранней весной или даже ещё зимой о том, что попаду в этот городок не случайно, на несколько дней, а для службы на несколько лет – не в сам конечно, городок, но так уж расположена была часть, куда получил направление, что Бологое играло в жизни офицеров важную роль. Всё же райцентр. Несколько месяцев назад привозил я сюда бронетранспортеры старенькие, Бтр-40, для съёмок фильма «Проверка на дорогах», кажется, написанный по книге «Операция «С Новым годом».

   Ну а броники эти долгое время приспосабливали для съёмок фильмов под немецкие, разрисовывая крестами. В войсках они уже мало встречались, да и вообще забываться стали. Пришли им на смену БРДМ, боевые разведывательно-дозорные машины, гораздо более совершенные, к тому же плавающие. Заменили и БТР-152 на БТР-60П, то- есть, плавающий. Затем БТР-60ПБ. «Б» – значит не только плавающий, но и башенный.

   Приказано было доставить броники в Бологое и сразу вернуться в полк.

   Броники… Я как-то произнёс, это слово, там, на съёмках, а кто-то из киношников схватил ручку и воскликнул:

– Ой, как вы сказали? Броники? Дайте запишу.

   И записал в блокнот. Фольклор военный!

   Комбат, который был там с солдатами, выделенными для обеспечения съёмок, меня в Бологое оставил. Выполняется последнее приказание, даже если вернуться приказал командир полка, а оставил комбат.

   Ну что ж. Поселились в вагончике на запасных путях. Помню, как снимали сцену, когда наш разведчик стрелял с вышки, а потом ронял пулемёт, и тот падал снег. А ствол разгорячённый, шипел. И пар над ним поднимался.

   Долго не получалось. Да и снег уж почти стаял на путях. Пригнали пожарные машины и стали пеной снег изображать.

   Комбат был из старых, настоящих комбатов, которым дальше уже дорога по возрасту и образованию закрыта, но опыт колоссальный. Вот и дослуживал до выхода в запас. Только выпивал много. А там и не с кем. Был с ним один двухгодичник лейтенант Герасимов, кажется, Геннадий. Но он философ. Филфак МГУ окончил. Настолько заученный там, что уже не марксистско-ленинской философией, как положено, а всякими модными течениями интересовался. Спокойный, но робкий.

   Иду как-то по вагончику солдатскому, и вдруг рука с верхней полки на плечо:

– Привет, сеньор!

   Я уже другим был. Не то что в бригаде, где стал бы вразумлять, что так нельзя. В мгновения за шиворот, с полки и поставил перед собой.

   А солдат:

– Ой, извините, не узнал. Показалось, что лейтенант Герасимов.

– А к нему разве можно так обращаться?

– Он разрешает.

   Отслужил этот лейтенант два года и, конечно, даже не подумал, чтоб остаться. Ну что ж, грамотен был, образован, а вот армия не для всех, конечно.

   Помню, отчитывал его как-то начштаба за то, что к занятиям не подготовился, а он по-философски этак:

– Ну вы же прошлый раз забрали мой взвод и присоединили к первому взводу, чтобы лейтенант Шахмагонов с обоими занимался. Вот я и решил, пусть и сегодня так.

   А в другой раз ругали за опоздание, а он:

– Я не виноват. Выехал из общежития вовремя. Но люди такие не воспитанные. Висят на подножке, а водитель трамвая не отправляет.

   Его даже и ругать перестали.

   Конечно, комбату было комфортнее, чтобы дисциплиной кто-то занялся. Вот и оставил меня, да только, увы, и не одной дисциплиной заниматься. Деньги на выпивку кончились, ну и попросил в займы. Ну а раз уж бутылку взял, как не угостить меня. Единственно что спасало, так то, что в госпитале я недавно побывал.

   Зато отпросился у него в Москву «на побывку», и отправился скорым, а вернулся на каком-то таком, который тащился почти как электричка, а может и того медленнее. Назывался он почтово-багажным, и было в составе всего два или три вагона пассажирских. Зато приходил в Бологое под утро. А то ведь как добраться до вагончиков, где располагались солдаты, обеспечивающие съёмки? Ни транспорта никакого, ни дорог. Раскисли в марте-месяце и превратились в сплошные лужи.

   Даже представить себе не мог, что менее чем через полгода снова окажусь на этой узловой станции, о которой прежде слышал разве что в рифмовке «Это что за остановка, Бологое иль Поповка?»

   Только вернулся, и тут же в Калинин. Поправили комбата…

   И вот я снова в Бологое.

   Дальше нужно было ехать на автобусе до Куженкино. Заранее звонить в часть не стал – посчитал, что не велика птица, чтоб встречали меня на машине, хотя это, как впоследствии оказалось, обычное дело. К счастью, электричка пришла в Бологое раньше, чем оттуда отходил на Куженкино последний автобус. Собственно, последний – это не совсем точно. Автобусы ходили в Куженкино всего дважды в день. Утром и вечером. Если опоздать на утренний, нужно ждать весь день, почти до самого вечера. Часов в шестнадцать он уходил. Ну а если на вечерний опоздать, тогда и вовсе худо дело.

   Сели мы на автобус и отправились в путь. Дорога асфальтовая, но асфальт с многочисленными выбоинами. Пересекли по мосту какое-то большое озеро в узкой его части. А через некоторое время, вдали, слева по ходу движения, сверкнула в лучах уже скатывающегося к горизонту солнца, водная гладь.

– Смотри, снова озеро. Уже второе, – сказал я.

   Пассажир, сидевший впереди и, видимо, ещё раньше обративший на нас внимание, пояснил:

– То было Бологовское озеро, а теперь вот Озеревки, – и уточнил: – Так и называется, Озеревки. Здесь много озёр. Чуть дальше будет ещё Славинское, – и спросил: – Служить в наши края?

– Служить…

– Не пожалеете. Края замечательные… А что петлицы красные? В Куженкино два что ль? В роту охраны?

   Я промолчал, а он, улыбнувшись, заметил:

– Да я офицер. В Куженкино один. Там тоже воинская часть. Десяткой называется. Просто у нас тут в основном чёрные петлички. Так что сразу ясно, куда направляетесь.

   Миновали открытый участок пути, потянулся лес, а чуть дальше слева открылось болото, за которым показалось и озеро Славинское.

– Ну вот, скоро шоссе Москва-Ленинград, немного по нему и поворот в наши края, – сказал попутчик.

   Действительно, скоро автобус притормозил перед выездом на трассу, и повернув в сторону Москвы, проехал мимо поста ГАИ, что остался справа, и храма, который, как пояснил попутчик, назывался «Храм Преображение Господне в Куженкино», это пока в селе, а не в посёлке. Оба посёлка были впереди. Автобус повернул направо…

   Потянулся лес, а через некоторое время показались дома. Попутчик сказал:

– Вот и Куженкино один. И вам немного ехать осталось. Желаю удачи.

   Сразу обратили внимание на удивительное здание железнодорожной станции.

   Прямо теремок с башенками. Узнал потом, что на этой дороге много таких вот станций.

   Куженкино – 2 было подальше, и к нему вёл большак через лес.

   От Куженкино – 1 до посёлка Куженкино – 2, хозяйственной территории базы боеприпасов, было совсем недалеко.

   Автобус высадил нас с остальными пассажирами возле светло-серых ворот с большими красными звёздами на створках и типового домика контрольно-пропускного пункта.

   Дождались, когда пройдут через КПП все, приехавшие на автобусе пассажиры, и шагнули в неведомое.

   Я попросил дежурного по КПП сообщить о том, что прибыл для прохождения службы. Мне пояснили, как пройти в штаб части, который находился примерно в километре с небольшим от КПП. Вела к штабу ровная как стрела, но плохо асфальтовая дорога.

   Она вскоре перешла в гравиевую и мы оказались перед двухэтажным зданием с подъездом посредине.

   Жена осталась у здания. Я прошёл внутрь и увидел типовое окошечко, за которым была комната дежурного по части.

   Спросил:

– Как пройти к командиру части?

– Новый ротный? – спросил майор с красной повязкой на рукаве. – На второй этаж. Кабинет в левом крыле здания. Последняя дверь по коридору налево.

   Видимо, я попал в часы доклада, потому что вдоль стола для совещаний в кабинете начальника база, выстроилась очередь из офицеров. Они полушёпотом о чём-то переговаривались, ожидая, когда подойдёт их время.

   Командира я разглядел не сразу, а лишь протиснувшись к столу для совещаний. За командирским столом я увидел грузного полковника, сидевшего несколько полуобернувшись. Он постоянно кашлял – как выяснилось потом, кашель – последствия ранения. Фронтовик. Войну закончил командиром миномётной батареи. Инженер-полковник (а вскоре полковник-инженер) Тополев Лорис Константинович. Именно ЛОРИС?!? Потом уж я узнал, что отец его был не то первым командиром, не то первым комиссаром этой базы сразу после революции. Стало быть, база довольно старая – ещё Русскую Императорскую армию обслуживала.

   Неожиданно в кабинет по-хозяйски вошёл какой-то майор, и сразу обратил на меня внимание. Поздоровался и громко сказал: