- -
- 100%
- +
Он любил путешествовать в спальных вагонах. В то время достаточно было чуть-чуть доплатить к воинскому требованию, и дорожные мытарства превращались в удовольствие. Служил Синеусов, как мы уже говорили, в Москве, в крупном военном журнале, а отношение к журналистам в советское время было весьма благоприятное. Да и понятно. Журналисты не лгали на страну, не издевались над трудностями. Не порочили великое прошлое. Всю мерзость и грязь клеветы, которой, говоря языком демократов, «стрясает бабло» желтая, демократическая пресса, подавляла господствующая идеология.
Чаще всего Синеусов оказывался в купе один, но на этот раз он вошёл почти одновременно с попутчиком. В спальный вагон вместе с ним села семья – муж, жена и девочка лет двенадцати. Одно купе заняли мама с дочкой, а отца семейства отправили в соседнее купе, где было, согласно билетам, третье их место. Попутчиков своих Синеусов много раз видел в санатории.
– Александр, – назвался он, занимая свой диван.
–Труворов, – послышалось в ответ и тут же последовало уточнение: – Труворов Сергей Николаевич.
Попутчик оказался весьма разговорчивым, что, на сей раз, было совсем не по душе Синеусову, которому в эти минуты хотелось побыть одному.
– Какая красавица вас провожала! Признаюсь, я просто залюбовался ею, – сказал Труворов. – В нашем военном нашли? Вы, как я заметил, в военном санатории отдыхали!?
– Нет, она из «Ленинских скал».
– Из нашего подшефного, стало быть. Так, кажется, санаторий «Ленинские скалы» окрестили?
Синеусов едва успевал отвечать. Впрочем, вопросы, которые задавал попутчик, почти не требовали ответа. Сергей Николаевич вёл себя так, будто пытался отвлечься от чего-то, сбросить груз мыслей, одолевавших его. Но опасения Синеусова, что не удастся побыть наедине со своими думами, оказались напрасными. Скоро попутчик ушёл в соседнее купе к жене и дочери, и Александр, взбив подушку, прилёг на диван. В дверном зеркале отражался Машук, ясно видна была антенна ретрансляционной станции, но канатную дорогу уже скрыл зелёный отрог горы. Чем-то родным веяло от этого пейзажа. Прежде Синеусов предпочитал отдыхать на море, но теперь увидел особую прелесть в горах Северного Кавказа.
В Пятигорском военном санатории редко кто из отдыхающих не становится заядлым танцором. Таких даже больше, нежели любителей терренкура. Но у Синеусова были свои причины для полного равнодушия к танцам. Он как-то уже привык считать, что оттанцевал и отгулял своё – слишком круто встряхнула его судьба несколько лет назад. В обыденной жизни ему было не до развлечений. В санатории же он исправно принимал назначенные ему процедуры, изредка прогуливался по небольшому отрезку терренкура, остальное же время проводил в своём небольшом одноместном номере, где на письменном столе постоянно стояла портативная пишущая машинка «Колибри» с постоянно же заряженным в неё листом бумаги. Эту машинку он всегда брал с собой, поскольку места она занимала очень мало. Он всё время что-то писал. Вот и в санатории пытался работать над повестью на тему, как тогда говорили, «современной армии».
И всё же, однажды, сосед по столу в столовой уговорил его пойти на танцы в «Ленинские скалы». Название это санаторий получил от скалы, на которой был высечен портрет известного деятеля, считавшегося (по оглашению) организатором кровавой смуты в России. (По умолчанию, главными были другие…). Впрочем, в те годы перестройка ещё только подкапывалась под подобные «скалы», и название санатория произносилось, если уже и не с благоговением, то пока ещё без издёвки в голосе…
Отправились они с соседом по столу в тот самый санаторий, хоть и имевший название, явно не поэтическое, но слывший подшефным военного, поскольку там отдыхали большею частью женщины. Поход оказался неудачным. Именно в тот день танцевальный вечер заменили концертом.
– Ну, вот, – совсем без огорчения сказал Синеусов. – Значит не судьба.
– Подожди, не спеши, – сказал его приятель. – Взгляни-ка, какие здесь лапушки ходят-бродят. Да вот хоть та, в платье светло-голубом.
– Да, пожалуй!
Девушка действительно была очень мила. Лёгкое светлое платье подчёркивало талию, и высокие стройные ноги.
– Подойди и пригласи к нам на вечер. Думаю, что концерт, который затеяли здесь, её тоже мало вдохновляет, – предложил приятель.
– Как это, подойди? – удивлённо переспросил Синеусов.
– Э-эх, учись у старых бойцов курортного фронта. Пошли.
Синеусов покорно последовал за товарищем. Тот извинился, раскланялся весьма галантно и витиевато заговорил:
– Как печально, что нас лишили возможности потанцевать с такими прелестными девушками. Но есть выход. Не соблаговолите ли принять наше приглашение и проследовать пешим маршем в клуб военного санатория?
– Спасибо за приглашение. Не соблаговолим, – ответила девушка, в светло-голубом платье.
Но тут она обратила внимание на Синеусва, которого в первую минуту не заметила, и сразу как-то преобразилась, лёгкий румянец коснулся щёк. Ответила уже более приветливым голосом:
– Впрочем, мы как раз обдумывали этот вопрос.
– Отлично. Этот добрый молодец встретит вас у входа в наш клуб, – сказал приятель и оставил Синеусова один на один с девушкой и её подругами.
Он, очевидно, полагал, что Александр продолжит разговор. Но не тут-то было.
– Ты что? – удивился приятель, когда Синеусов уже через минуту оказался с ним рядом.
– Так обо всём же договорились. Придут – придут, а коли, нет – так нет.
Минут за двадцать до начала танцев Синеусов подошёл к клубу. Девушек не было. Он некоторое время стоял в раздумье. Потом решил, что, всё-таки целесообразнее их встретить. Понравилась ему статная красавица в светло-голубом платье. Почувствовал, что и он приглянулся ей.
Ирина же, так звали девушку, лишь накануне приехала в санаторий. Поселили её в номер, где уже жила женщина не молодая и очень сварливая. Она сразу предупредила, чтоб никаких гостей в номере не было, и засыпала наставлениями. Узнав, что Ирина собралась на танцы в военный санаторий, высказалась неодобрительно:
– Бабники там одни…
Но Ирина, вспомнив доброе, внушающее доверие лицо молодого человека, приглашавшего её, не придала значения этому предостережению.
В санаториях компании формируются чаще всего по «местническим» принципам – соседи по номеру, соседи по столу, соседи по лечебным процедурам. Ирина получила приглашение, когда была с соседками по столу. С ними-то она и уговорилась пойти на танцы, а встретиться решили у нижнего корпуса санатория с негласным поэтично-грустным названием – «опавшие листья». Но соседки по столу не пришли. Ирина стояла в раздумье возле яркой клумбы, склоняясь к тому, что одной идти не совсем прилично. И вдруг увидела того самого молодого человека, что подходил к ней в клубе. Он торопливо поднимался по тротуару вдоль решетчатого забора военного санатория. Военный санаторий располагался ниже по склону, и верхние этажи его зданий были даже чуть ниже первого этажа «Опавших листьев».
«Неужели за мной?!» – подумала она, и сердце учащённо забилось.
Синеусов, между тем, перебежал улицу, и направился к клубу. Очевидно, он рассчитывал найти её на прежнем месте. Ирина была в замешательстве. Не идти же за ним. И вдруг он, обернувшись, увидел её. Остановился, лицо просветлело. В следующее мгновение он решительно направился к ней. Бывает же так: скрестятся взгляды, вспыхнут огоньки в сердцах двух совсем незнакомых людей и протянется, хоть тоненькая, но прочная ниточка. И тянет, тянет потом их навстречу друг другу какая-то неодолимая сила. Что тронуло её сердце, когда взглянула в глаза этому незнакомому молодому человеку? Если б спросил кто об этом, не смогла бы ответить наверняка. Добрые глаза? По-юношески восторженный взгляд? Одни только глаза – и то отличали его от других мужчин. Такой взгляд не раздражает – такой взгляд притягивает.
Ирина была молода, красива яркой и броской красотой. Редкий мужчина не оборачивался, когда она шла по улице. Не одно мальчишеское сердце было разбито её красотою в школе, не одно юношеское – в институте. Её же сердце оставалось спокойным и равнодушным к комплиментам. А вот теперь Ирина смотрела на этого молодого человека, и сама удивлялась. Ведь она его ещё совсем не знала. Но, вспоминая предупреждение соседки по номеру, одно могла сказать с уверенностью – «бабники» так не смотрят. Его приятель, что первым подошёл к ней в клубе, смотрел иначе. Он, казалось, раздевал глазами. Этот же молодой человек даже чуточку покраснел, глядя на неё.
– Вот я и пришёл за вами, – пояснил он. – Подумал, что сами вы вряд ли придёте.
– Попутчицы куда-то подевались, – подтвердила Ирина. – А одна я, конечно же, не пошла бы.
– Вот я и пришёл, – повторил молодой человек. – Давайте знакомиться. Александр, – представился он.
– Ирина, – назвалась она в ответ, и тут же предложила: – А может ну их – танцы. Погуляем по городу.
– С удовольствием… Тем более такой чудный вечер…
Было ещё светло, но жара уже спала, и в природе медленно наступало умиротворение, которое постепенно передавалось курорту.
Они, не спеша, пошли вниз по улице, пересекли территорию военного санатория. Говорили о пустяках, как обычно бывает в первые минуты знакомства. Затем все-таки тема нашлась сама собой: Синеусов коротко, – он и сам многого не знал, – поведал о санатории, указал на корпус, в котором жил. Говорить говорили, но первое время чувствовали некоторую скованность.
– Вы военный? – спросила Ирина.
– До мозга костей, – ответил он. – А вы, наверное, студентка?
– Не угадали… Преподаю историю в школе.
Они вышли на залитую светом площадку. Спиной к ним стоял памятник стремительно теряющего авторитет вождя, правее был мемориал, уже не охраняемый почётным караулом, то ли по причине позднего времени, то ли из-за пересмотра ценностей, содеянного перестройкой.
– Я ведь только вчера приехала, – сообщила Ирина.
– А прежде бывали здесь?
– Нет, не приходилось.
– Мне тоже не приходилось, – сказал Синеусов. – Но уже кое-что здесь узнал. Пойдёмте, покажу фонтан «Каскад».
От фонтана они повернули вниз, в центр города. Когда поравнялись с Домиком-музеем Лермонтова, Синеусов стал увлечённо рассказывать о поэте и его времени, о дуэли. Ирина многое знала, но слушала с удовольствием. Ей нравилась его манера говорить. Где-то внизу играла музыка.
– Что там? Танцевальная площадка? – поинтересовалась Ирина.
– Поющий фонтан, – пояснил Синеусов.
– Но там же танцуют, – сказала Ирина, кивнув на медленно передвигающиеся в такт музыки парочки.
– Это импровизация. И мы можем потанцевать.
– Нет-нет, лучше просто постоим, послушаем музыку.
Они остановились у гранитного парапета, за которым плескалась вода. Редкий гость Пятигорска не стоял здесь подолгу, думая о чём-то своём, сокровенном. Здесь ничего не менялось с годами – то же разноцветье струй, те же пленительные мелодии, хотя, быть может, уже и иных, нежели десяток лет назад, песен. Когда здесь бывали Теремрин с Катей, ещё звучала «Надежда», Синеусов с Ириной заслушивались «Горной Лавандой», а лет через десять, остались лишь «Три сосны на бугорочке», столь же лишённые всякого смысла, как и «Дым сигарет с ментолом». Демократизация искусства приводила к дебилизации текстов песен, но первое время сохранились ещё мелодии. «Просвещённая» же демократия «подарила» молодежи глубокомысленные, по мнению авторов, повторения под синтезатор: «Я беременна (10 раз), но это временно (10 раз)». «Ново- , а точнее псевдорусские» музыканты и слушатели сочли шедевром песни: «Жениха хотела, вот и залетела», а также особый, на их взгляд, «перл»: – «Поцелуй скорее же – встала я с горшка уже», в исполнении ансамбля «Руки в верх». Ну и, конечно, нельзя не упомянуть «балладу» о «заразе», отказавшей целых два раза. Видимо, отказала самому автору песни, вот он и ревел от возмущения…К счастью, Синеусов и Ирина не слышали у поющего фонтана столь омерзительных глупостей. Мягко разливающаяся музыка, словно доносила до них аромат горной лаванды. Да, менялись времена, менялись и поколения. Каждое поколение уносило с собой во времена грядущие свои любимые песни, о достоинствах и недостатках которых можно спорить, потому что они могли быть предметом спора, но не предметом, вызывающим отвращение. Это ныне певцы признаются на сцене: «Ты не слушай меня, я не слышу тебя, что поём – всё…». Возможно, я цитирую не точно, по словам, но совершенно точно по смыслу.
Да простит читатель за столь нелирическое отступление от того повествования, которое автор стремится, в меру своих сил, сделать лирическим. Когда пишешь о временах минувших, приходит само собою сравнение их со временами нынешними. Нет, не только ностальгией привлекают нас песни лет юности и молодости, оставленных нами далеко позади. Когда в будущем песни станут песнями, стихи стихами, а не набором пошлых фраз, как ныне, то у нас, мягко говоря, повзрослевших, эпоха песен о «беременных» и «залетевших» «заразах», о сидящих на горшке (именно так, а иначе рифма не получается) и ждущих поцелуя, уже не вызовет ностальгической грусти. Не вызовут той тёплой грусти, которую сегодня, порой, вызывают времена «Надежды» или «Горной лаванды».
Прозябание поэзии, литературы и искусства «на дне» трясины демократии несколько задержалось, но, верю, что ненадолго. Впрочем, вернёмся к играющему разноцветными струями поющему фонтану.
Лёгкий порыв ветра бросил мириады брызг, переливающихся в лучах прожекторов, и Синеусов, почти машинально, словно уберегая от этих брызг, обнял Ирину за плечи и тут же поспешно убрал руку. Уже стемнело, и парк «Цветник», на котором мы уже с вами побывали в иные времена вместе с Теремриным и Катей, озарился призрачным светом фонариков, спрятанных в живописных островках кустарника. От центральной аллейки разбегались аккуратные дорожки, вьющиеся средь газонов и клумб. Они вели к гроту «Дианы», камни которого помнили Лермонтова, бывавшего там с шумными компаниями, а далее – к старинной галерее, из которой лилась музыка, постепенно заглушающая музыку оставшегося позади фонтана.
Синеусов и Ирина поднялись по каскаду каменных лестниц к Академической галерее и остановились полюбоваться волшебным ночным пейзажем курортного города, раскинувшегося перед ними в долине. Линии разноцветных фонариков, которые одни лишь только теперь и обозначали «Цветник», погружённый во мрак ночи, выводили, словно огни посадочной полосы, на небольшую площадь, куда время от времени выскакивали из боковой улицы шумные трамваи, издавая колёсный скрежет на крутом повороте. Рельсы уносили их вдаль, к железнодорожному вокзалу. Всё это было внизу, а чуть выше площадки, на которой они стояли близ Лермонтовой галереи и грота Лермонтова, на отроге Машука, нежно и таинственно пела Эолова арфа, навевая особые, захватывающие грёзы.
Ирина прислушалась к этому непрерывному, лишь меняющему высоту звучания голосу арфы и вопросительно посмотрела на Синеусова.
– Это и есть знаменитая арфа, – пояснил он и уточнил: – Эолова арфа.
– А можно туда подняться?
– Конечно… Пойдёмте,– сказал Синеусов.
Они окунулись в темноту асфальтовой дорожки, кое-где, на крутизне, переходящей в каменные ступеньки и лишь в редких местах освещённой скрытыми в листве деревьев фонарями. На каменной площадке возвышалась старенькая, дореволюционной постройки башенка на постаменте, с колоннами по кругу. Немало повидала она на своём веку, и вихрей революционных, и вихрей, разбивающих сердца. На куполе этой башенки-павильончика, взамен украденной в годы революции настоящей, чудодейственно выполненной арфы, поющей от ветра, был установлен электронный прибор, о котором рассказывали экскурсоводы, но об устройстве которого вовсе не задумывались влюблённые парочки, вдохновляемые горным воздухом, полумраком и чарующей мелодией.
Синеусов не стал рассказывать о технической конструкции арфы, а, может, и сам не знал этих непоэтических подробностей. Он помог Ирине ступить на каменный постамент, и сам легко вспрыгнул на него, минуя ступеньки. На павильончик были наведены прожектора подсветки, позволяющие видеть её из самых дальних концов старого города. Синеусов пояснил, что арфа и орёл, скрытый в темноте, на отроге, за каскадной лестницей – символы Пятигорска.
– Как же хорошо, как удивительно хорошо здесь, – сказала Ирина.
– Мне тоже нравится, потому что я с вами рядом, – ответил он.
– Так спокойно на душе… Уходят все тревоги, – молвила она. – Стоять бы и слушать, слушать… Но время … В корпус ведь не пустят.
По лабиринту тенистых полуосвещённых тропок они выбрались на тротуар, миновали станцию канатной дороги и скоро оказались перед высоким зданием лечебного корпуса санатория «Ленинские скалы».
– Я могу вас увидеть завтра? – спросил Синеусов, когда они прощались у входа в корпус с более оптимистичным, нежели у нижнего корпуса, названием «Не всё ещё потеряно».
– Вы знаете, как называется этот корпус? – вместо ответа, смеясь, спросила Ирина.
– Знаю, – ответил Синеусов и прибавил с улыбкой: – Значит, не всё потеряно?
– Так подходите завтра на то же место после обеда, – предложила Ирина.
– Буду в пятнадцать ноль-ноль!
Он поклонился, взял её руку и быстро поднёс к губам. Затем резко повернулся и, не оборачиваясь, пошёл в сторону военного санатория. Верхняя проходная была уже закрыта. Синеусов легко взял заборчик перекатом, почувствовав позабытую юношескую удаль, и скоро уже был в своём номере, где сиротливо дожидалась впервые за отпуск брошенная на весь вечер пишущая машинка с дежурной страницей в каретке. Синеусов подвинул машинку, перечитал то, что написал утром, и фыркнул, проговорив: «Серая проза». Затем он решительно удалил лист из каретки, порвал его и, зарядив новый, стал быстро печатать, изливая жар своей души, который, касаясь бумаги, обращался в строчки, страницы, соединяясь постепенно в главу нового произведения, возможно, повести.
…Обо всём этом, и о своих ощущениях, и о том, что было у него с Ириной, и о том, о чём он знал из её рассказов, Синеусов вспоминал, лёжа на диване спального вагона. А поезд, отстояв у перрона станции Минеральные воды положенное время, вырвался, наконец, на простор.
Сосед по купе, приоткрыв дверь, предложил пойти попить чай вместе со всей его семьей, и Синеусов, поблагодарив, принял приглашение.
Сергей Николаевич и его супруга оказались людьми общительными. Звали супругу Екатериной Владимировной, а дочку – Леночкой.
– Какая же вас эффектная дама провожала! – сказала, обращаясь к Синеусову, Екатерина Владимировна.
– Мне она тоже нравится, – шутливо ответил он.
– Она местная? Я её раньше не видела…
– А я видела, – вставила Алёна и, обращаясь к Синеусову, пояснила: – Вы с ней гуляли по «Цветнику», когда мы шли в театр.
– Было дело… Где только не гуляли…
Принесли чай, и началась бесконечная дорожная трапеза, неспешная за неспешным разговором. Екатерина Владимировна иногда, казалось, теряла нить разговора и как-то необычно поглядывала на Синеусова. Потом вдруг, отвернувшись к окну, надолго замолчала. Синеусов не мог знать, что его прощание на платформе Пятигорского вокзала навеяло на неё воспоминания о том давнем отдыхе в Пятигорске, когда она познакомилась с Теремриным. Синеусов заметил, что Алена более похожа на мать, нежели на отца, можно даже было сказать, что на него она непохожа вовсе.
– Вы, конечно, офицер? – спросил Труворов. – А где служите?
– В военном журнале.
– А мой папа служит в Гэ Сэ Вэ Гэ… Генерал, – вставила Алёна.
Синеусов отметил, сколь привычно девочка назвала сокращенное наименование Группы Советских войск в Германии.
– Военным журналистом я стал недавно, – сказал он. – Ещё год назад командовал мотострелковой ротой, потому что окончил Московское высшее общевойсковое командное училище. А вы не кремлёвец?
– Нет, я окончил Ленинградское ВОКУ, в Петродворце, – ответил Труворов и с улыбкой прибавил: – Наше не уступает вашему пехотно-балетному.
– Пехотно-балетному? – переспросила Алёна, смеясь. – Это ещё что такое?
– На всех парадах, что бывают на Красной площади, в Москве, мы, кремлёвцы, тоже всегда лучшие, – с гордостью пояснил Синеусов. – Вот в шутку и зовут наше училище пехотно-балетным. Ведь успехи в строевой подготовке достигаются долгими тренировками.
Между тем, поезд стал замедлять ход, и скоро за окном потянулись станционные постройки. Когда показался узкий, приземистый асфальтовый перрон, Синеусов, поблагодарив хозяев купе за гостеприимство, пояснил, что хочет прогуляться.
Сергей Николаевич поднялся следом, спросив, у жены, что нужно купить?
– Бога ради, ничего не надо. Того, чем нас в дорогу снабдили друзья твои, не съесть до Москвы. Так что и вы, Александр, пожалуйста, приходите на помощь.
– Спасибо, обязательно помогу, – с улыбкой согласился он и вышел из купе.
Прогулка по платформе ему не очень-то была нужна. Просто хотелось побыть наедине со своими мыслями. Он для виду всё же вышел из вагона, но почти тут же вернулся в своё купе, прилёг на диван и вновь погрузился в воспоминания.
…Перед вторым свиданием с Ириной он сходил на рынок, выбрал там самый, на его взгляд, великолепный букет и точно в назначенный час занял выжидательную позицию в назначенном накануне месте. Ирина пришла без опоздания. День выдался жарким, и оделась она легко. На ней была алая блузка, подчёркивающая красивую грудь, и короткая юбочка, оттеняющая стройные высокие ноги, о которых говорят, что растут от плеч. Всё было столь ярко, гармонично и просто восхитительно, что, казалось, будто Ирина сошла со страницы журнала мод. Синеусов шагнул навстречу и с бесшабашной удалью опустился на одно колено, протягивая букет.
Она ответила, подобно Бунинской героине из «Чистого понедельника», мягко и ласково:
– Спасибо за цветы… Какой удивительный букет…
– Вы ярче и краше любого самого яркого цветка, – ответил Синеусов, поразившись неведомо откуда взявшемуся красноречию.
– Ну что вы, что вы, – слегка покраснев, возразила Ирина. – Я самая обыкновенная.
Но от глаз Синеусова не укрылось, что ей очень приятны его слова: румянец на щёчках, гармонировал с алой блузкой.
– Куда мы пойдём сегодня? – спросила Ирина, торопясь увести разговор от комплиментов, которые, как она не без основания предполагала, Синеусов был готов расточать бесконечно.
– Я обещал вам показать город.
– А можно я цветы дома оставлю? Вы не обидитесь? Мы же долго будем ходить. Они завянут, пока гуляем…
– Конечно … Я подожду здесь, на лавочке, в тени.
– Вы на «Провале» были? – Спросил Синеусов, когда Ирина вновь предстала перед ним. – Нет? С него и начнём.
И снова им пела арфа, почти не видная с тротуара, по которому они шли в сторону «Провала», и снова с высоты открывался в прогалинах зелени город, только не ночной, а залитый солнцем. «Провалом» именуется не только сам провал в склоне горы, открывший подземное озеро. Так в Пятигорске принято называть целый район, где сплошь санатории, санатории, санатории, выстроившиеся вдоль дороги, огибающей Машук по его склону, близ подножия. Сам же «Провал» превращён в одну из достопримечательностей Пятигорска. К подземному горному озеру с сероводородной минеральной водой, которая и вымыла пещеру, прорыли туннель, а в самом конце его сделали небольшую смотровую площадку на берегу озера.
Сначала Синеусов показал Ирине «Провал» из туннеля, затем они поднялись к самому провалу в склоне. Те, кто никогда не бывал в Пятигорске, не могут заметить случайной или умышленной ошибки в фильме «Двенадцать стульев». Там известные «предприниматели», далёкие предшественники «реформаторов»-ельциноидов, собирали деньги за вход вовсе не в тоннель провала, а к гроту, что находится прямо под Эоловой арфой. Справа – скала, слева – обрыв, отгороженный металлической оградой.
И сам «Провал», и подходы к нему выглядят совсем иначе. К самому же провалу в склоне никаких путей не подведено. Туда ведут тропки. Огорожено это место весьма непрезентабельным заборчиком. Синеусов и Ирина постояли у этого заборчика. А когда спускались вниз по крутой тропке, он впервые и, можно сказать, по исключительной необходимости, обнял её, снимая с высокого бруствера, ограждающего дорогу от оползней. Лишь на мгновение охватили его руки горячую, притягательную талию Ирины, но и этого было достаточно, чтобы не сразу прийти в себя и успокоиться. От «Провала» они вернулись к каскадной лестнице, спустились вниз и пошли через «Цветник» и центральную улицу, к которой он выводил, до самого городского парка, нешумного и малолюдного, но с традиционными колесом обозрения, каруселями и эстрадой.
Чтобы не тратить время на ужин, заглянули в маленькое кафе со сладким названием «Шоколадница». Теперь подобных заведений хоть пруд пруди, а когда-то они были своеобразной достопримечательностью лишь некоторых городов, в том числе и Пятигорска.
– Мы сегодня доберёмся, наконец, до танцплощадки? – спросил Синеусов.