Вас невозможно научить иностранному языку

Каким образом эта программа распознавания звуков появляется? Осенью 2009 года появилась весьма любопытная статья именно на эту тему. Авторами статьи являются профессор Дэвид Остри из университета Мак-Гилл в Монреале и его коллега Саззад Насир.

Эти ученые провели многолетнее исследование и установили, что артикулируя звуки, люди учатся распознавать эти звуки в речи. Чем энергичнее и длительнее артикуляция звуков, тем эффективнее происходит распознавание этих звуков на слух.

То есть чтобы научиться различать звуки иностранной речи,

мы должны эти звуки громко и долго артикулировать!

Когда маленький ребенок в определенный период своего развития долго и на все лады – и безумно надоедливо для взрослых! – повторяет, «прожевывает», какое-либо слово или фразу, он делает именно это – ребенок создает и оттачивает свою нейро-артикуляционную программу распознавания речи, которую будет использовать всю свою жизнь.

Интересную для нас информацию к размышлению о связи артикуляции с пониманием языка на слух дает также Борис Сергеев в своей книге «Парадоксы мозга»:

Долгие годы оставалось загадкой, почему при выключении (в силу травмы или заболевания) моторного центра речи в мозгу страдает не только сама речь, но нарушается и ее восприятие, понимание на слух. Лишь в наши дни стало понятно, насколько двигательный контроль важен для восприятия речи.

Маленькие дети учатся не только говорить, то есть производить речевые звуки, но и воспринимать их. Эти два процесса так тесно переплетены, что один без другого полноценно выполняться не могут. Каждое новое слово ребенок должен обязательно повторить, одновременно анализируя и сопоставляя звуки речи и двигательные реакции языка, гортани, голосовых связок, возникающие при произнесении данного слова.

В нашем мозгу отдельные фонемы и целые слова хранятся в виде их «двигательных» и «звуковых» копий, но двигательные образы фонем для нас важнее звуковых. Без участия двигательного центра речи невозможно пользоваться «двигательными» копиями фонем и слов, а значит контроль за восприятием речи становится односторонним и неполным.

При неполадках в моторном центре речи воспроизводство некоторых звуков вызывает у человека особенно серьезные затруднения. Он постоянно путает «л» с «н», «д» смешивает с «т», а «б» с «п». Ему трудно их произнести, а потому и невозможно понять…

Но вернемся к нормально работающему речевому аппарату. В процессе речи на некоторые мышцы приходится постоянная нагрузка, и, следовательно, они тренированы и постоянно находятся в рабочей форме. Другие же мышцы работают в гораздо меньшей степени или даже совсем не работают и, соответственно, находятся в состоянии частичной или полной атрофии.

В какой-то мере это можно сравнить с забинтовыванием с младенчества ног у китайских аристократок для придания их ступням особой «элегантной» формы – существовала такая практика. В результате этого многолетнего процесса бедные аристократки не умели ходить нормальным образом, а «грациозно» ковыляли, наподобие больных подагрой уток. Форма ступней и атрофия соответствующих мышц ног ничего другого им не оставляли. Можно сказать, что все мы – наш артикуляционный аппарат – с детства «бинтуется», «скрючивается» нашим окружением подобно китайским аристократическим ножкам, причем в разных языках и культурах это происходит по-разному и, соответственно, вырабатываются различные языковые «походки».

Когда вы пытаетесь образовывать звуки нового для вас языка, освоить, так сказать, новую языковую походку, слабо тренированные или атрофированные мышцы артикуляционного аппарата внезапно должны начать работу, к чему они совершенно не привыкли и чего им совершенно не хочется делать. Впрочем, такое поведение не является просто их случайным капризом: они действительно не знают, как проделывать требуемые двигательные алгоритмы – представьте себе их удивление и возмущение, когда их пытаются заставить делать это самое непонятно что! Как бы вы себя почувствовали, если бы вам внезапно приказали «сбацать», скажем, фанданго? Здесь и сейчас! На что это ваше фанданго было бы похоже? Лично я не хотел бы взирать на это безобразие! При всем моем к вам уважении…

А ведь нужно учесть, что при артикуляции многих и многих звуков иностранного языка основная нагрузка падает именно на неподготовленные мышцы-«бездельники». Начинается жестокая схватка между вашей волей – вашей… эээ… железной волей? – и вашим непослушным и своевольным артикуляционным аппаратом, привыкшим исключительно к, скажем, камаринскому и никак не желающему переходить на менуэт. Или наоборот, если хотите.

Кто же выйдет победителем из этой схватки? Каждый сам отвечает на этот вопрос, но ваш успех во многом зависит от правильности тактики, выбранной вами для борьбы с этим опасным «врагом». Будете ли вы в новом языке ковылять подобно вышеупомянутой больной утке? Или же будете идти твердой и где-то даже элегантной поступью? Если в вашем артикуляционном аппарате нет врожденных функциональных изъянов либо серьезных травматических изменений, то именно правильно – или неправильно – выбранная вами тактика выработки новой артикуляционной «походки» даст вам ответы на эти вопросы.

Вот таким образом…

Акцент, или Унутряная полытыка у Хондурасэ

Характерные национальные акценты образуются именно таким образом. Атрофированные в родном языке мышцы так и не переходят полностью на режим работы, необходимый для идеального выговора в этом иностранном языке. А поскольку в разных языках разные группы мышц подвержены атрофии, то и акценты, соответственно, образуются разные – характерные для этих языков.

В японском языке, например, нет ни звука «р», ни звука «л» (есть некий звук, занимающий промежуточное положение между «р», «л» и «д»). Так что слова «Сахалин» и «сахарин» для японца звучат совершенно одинаково. Также и важнейшие для нас различия между звуками «с» и «ш» для японца не являются критически важными, а просто не очень значительные особенности региональных выговоров. Отсюда знаменитое японское «холосо» в русском языке. Японец – его артикуляционный аппарат – просто не умеет выговорить русское «р» без специальной тренировки. Нормальный японец даже и не подозревает о существовании русского «р».

Как и нормальный, непосвященный русский не подозревает о существовании межзубных согласных в английском языке. Согласных, не имеющих никаких аналогов в русском языке (и во множестве других языков, конечно)! Для американца, начинающего изучать русский язык, очень неприятным сюрпризом является наличие у нас пар так называемых твердых и мягких согласных. Помню, как один мой ученик из «зеленых беретов» кричал в коридоре на перемене, находясь, очевидно, на грани нервного срыва: «У них, у этих русских, есть «крофф» и «крофф»!» Дело в том, что я незадолго до этого дал им – признаюсь, что немного жестоко! – новые слова, среди которых были «кровь» и «кров».

Я мог бы, конечно, парировать эти истеричные выкрики, спокойно указав на то, что у американцев самым неприятным для нас образом есть Нью-Йорк и Ньюарк, – ошеломительное для неамериканцев открытие, происходящее обычно в самую последнюю секунду в незнакомом аэропорту при покупке билетов в одно из вышеозначенных мест, но, поглядев в налитые кровью глаза и судорожно сжимающиеся и разжимающиеся гигантского размера кулаки моего растроенного ученика, я воздержался от чрезмерно интеллектуальной дискуссии на эту тему…

Часто можно услышать, что, дескать, зачем мне хорошее произношение на иностранном языке. Ни к чему тратить мое драгоценное время на такие пустяки! Как-нибудь все само собой образуется-устаканится – лишь бы только меня понимали!

Мысль, несомненно, интересная и достойная внимания, но позвольте мне спросить, понимаете ли вы, мой любезный собеседник, героев следующего известного анекдота:

Учитель: Гиви, что такой «ос»?

Гиви: Ос – это балшой пилесатый мух!

Учитель: Нэт, Гиви, балшой пилесатый мух – это шмел. А ос – это то, вокруг что вэртится Зэмла!

Я полагаю, что в вышеприведенном искрометном диалоге вам всё было понятно, а поэтому наши герои могут смело радоваться, что они так здорово владеют русским языком, и что мы их понимаем. Ну, а мы с вами порадуемся за них. М-да…

В конце восьмидесятых мне довелось видеть телевизионную программу, в которой беседовали с американцами, время от времени слушающими пропагандистские передачи советского радио на английском языке, специально нацеленные на Северную Америку. Один американец сказал, улыбаясь, что невозможно серьезно воспринимать слова диктора, который о политике Советского Союза и решении мировых проблем вещает с выговором безграмотного негра из Алабамы, а при этом еще самым явным и нелепым образом гордится таким произношением…

Блестящая кадровая политика на советском радио, однако…

Чрезвычайно запоминающийся случай приводит декан факультета иностранных языков МГУ профессор Тер-Минасова в своей книге «Война и мир языков и культур». Представьте себе обыкновенное утро на Восточном фронте этой самой языковой войны. Вагон Московского метро. Давка. Интеллигентного вида дама с едва заметным акцентом обращается к впереди стоящему господину: «Вы выходи́те!». Господин тут же просыпается, вспыхивает как просушенный и готовый к обмену мнениями порох и короткими, но весьма громкими и хлестко бьющими очередями излагает свои соображения – нелестные, мягко говоря, соображения – по поводу дамы, ее манер и ее умения подбирать свой гардероб, попутно добавляя остроумные – как ему кажется – замечания о цвете ее лица, форме носа и, увы, ее фигуре. Также не избегает нелицеприятной критики и ее парикмахер.

Дама сбивчиво пытается отстреливаться, пардон, оправдываться, как-то извиниться, но процесс, как говорится, пошел, двигается по жестко заданному психологическому – и всем нам хорошо известному – алгоритму подобных процессов, имеющих место быть в общественном транспорте, и его так просто не остановить. Дама высаживается на следующей остановке, помятая как морально, так и физически. А ведь эта дама – неплохо знающая русский язык иностранка – всего лишь самым безобидным и вежливым образом хотела спросить порохового господина: «Вы выхо́дите?»

Один из моих знакомых американцев, прекрасно знающий русский язык, со смехом рассказывал мне, как он был горд, когда в его самый первый приезд в Москву его новые московские друзья говорили ему, что у него сильный армянский акцент. Уже гораздо, гораздо позднее он понял, что в нашей стране это отнюдь не комплимент. М-да…

Забудьте на время про советских дикторов, гордых своим алабамским прононсом, достойным одобрения каким-нибудь дядей Томом из одноименной хижины, забудьте американцев, говорящих с армянским акцентом, и представьте себе какого-нибудь азиата, говорящего что-то вроде «Мая маля-маля гавалиля па-люсики исика! Мая осинь-осинь умняя!» Или еще лучший пример: представьте себе разговор двух иностранцев, вполне, возможно, неглупых и высокообразованных, но для которых русское произношение не являлось, очевидно, первоочередной задачей. Первый начинает разговор: «Ну, такэ шо? Похово́рым про унутряную полытыку нонэшнэхо рэжыму у Хондурасэ?» Ответ его собеседника: «Канесина, пагавалим! Нонисини лезим в Гондюляси – осинь-осинь нихолёсий лезим! Пилёхая нутлинняя пилитика!»

Хотите ли вы уподобиться этому азиату или «хлопцу» (про Гиви я спрашивать не буду), когда вы будете говорить на иностранном языке, который вы изучаете? Хотите? Чудесно! Тогда, действительно, произношение для вас не играет существенной роли, и вы смело можете им пренебречь!

Будьте уверены, мой любезный собеседник, что с вашей иностранной «мовой» будет в таковом случае полный, как говорится, «гондурас»…

Про оркестр и музыкантов, а также про разные штучки

Думается, что лицевые мышцы вкупе с дыхательной системой – все то, что образует звуки языка, можно в определенной мере сравнить с оркестром. Этот оркестр все время играет одну и ту же симфонию. Действия «музыкантов» – лицевых, грудных и других мышц – доведены до высочайшей степени виртуозности. Эти музыканты всегда знают что играть, как и в какой последовательности. Их движения согласованы и отточены годами и десятилетиями повторов интонаций, звуков, слов, фраз, предложений симфонии родного языка. Как только от мозга-дирижера поступает сигнал, музыканты без запинки выдают требуемое, двигаясь по привычным матрицам исполнения привычных приказов.

Или почти всегда без запинки. Все мы знаем, конечно, что координация при исполнении приказов мозга может быть в значительной степени нарушена. Алкоголем, например (чему я, к сожалению, каждый день являюсь свидетелем, просто выходя на улицу и сталкиваясь с некими сизеносыми индивидуумами, просящими «д-д-дать им т-т-три – ик! – р-р-рубл – ик! – ка», чтобы доехать до госпиталя, где «лежит их тяжело больная жена»), сильным морозом или местной анестезией от укола зубного врача. В таких случаях языковая симфония дает сбои. И это происходит с такой родной, знакомой и легкой в исполнении симфонией!

Представьте себе, что бывает, когда дирижер дает команду исполнять совершенно новую симфонию или хотя бы только отдельные ее элементы. Фальшивые ноты! Протесты! Прямой саботаж – некоторые новые элементы настолько странны и непривычны, что музыканты просто-напросто отказываются подчиниться и продолжают наигрывать свои старые любимые мелодийки и темы вместо тех, которые требует от них дирижер. Всем своим поведением они говорят дирижеру, что они понятия не имеют, что от них требуется, что они этим «новым штучкам» не обучены, что они устали от всех этих глупостей, что они хотят, чтобы, в конце концов, их оставили в покое!

Как же поступит в этой ситуации дирижер? арует ли он полностью, проявив позорное малодушие? Настоит ли он на своем частично, заставив-таки музыкантов-саботажников исполнять новую симфонию, но абы как, с фальшивыми нотами и неуместными коленцами – вы слышали когда-нибудь плохо сыгранный оркестр? Или же у нашего дирижера достанет воли и энергии приструнить своих нерадивых подчиненных и заставить их играть слаженно и красиво?

На этот вопрос каждый может ответить только он сам, и никто другой…

Прослушивание и начитывание, или Напашыхонисёбылатиха

Первоначальное многодневное прослушивание служит для прорыва первых линий обороны нашего мозга – нашего привычного «я» – от вторжения чужака – другого языка. Мы должны подвергать наш слух и контролирующие его мозговые центры постоянному давлению речи на изучаемом языке. Не двух-, трехкратное – и тем более не так часто практикуемое однократное! – прослушивание диалога, а многодневное его прослушивание – каждый день не менее трех часов – технические аспекты такого прослушивания я объясню позже.

Дело в том, что при одно-, двух-, трех– или даже двадцатикратном прослушивании вы даже не слышите то, что вы слушаете. Тут пока что и речи не идет о понимании, а об элементарном распознавании звуковых элементов чужого языка. В нашем мозге нет программы, позволяющей ему распознавать звуки чужого языка с далекой от родного языка фонетикой. Почти всегда в таких случаях мы слышим только странный шум, а не цепь распознаваемых нами фонем. Зачастую мозг подсовывает нам фантомные звуковые образы – нам кажется, что мы слышим знакомые слова или звуки, которых на самом деле нет. Например, когда я слышу совершенно незнакомую для меня узбекскую речь, я иногда могу поклясться, что различаю какие-то английские слова или даже целые фразы, хотя я совершенно точно знаю, что этого не может быть, и совершенно точно знаю, какого рода фантомные явления со мной – моим слухом – происходят.

Цель заключается в том, чтобы услышать – научиться слышать – чуждые элементы нового языка. Задача в том, чтобы заставить наш мозг, преодолев его сопротивление, выработать программу распознавания чуждых нашему языку фонем.

Прослушивание вначале – два-три дня на матричный диалог – должно быть «слепым» – без попытки следования глазами по тексту вместе со звуками или вслед за ними. Дело в том, что отображение звуков любого языка на письме является весьма условным (в разных языках в разной степени), и вас этот зазор между тем, что вы слышите, и тем, что вы видите, будет очень и очень сбивать с толку, сильно мешая слышать действительные звуки иностранного языка.

Если вы, мой оскорбленный собеседник, хотите возмутиться – а я подозреваю, что хотите! – и произнести гневную тираду о том, что во всех языках все должно быть так же, как и в русском – «как слышится, так и пишется», то я позволю себе несколько охладить ваш благородный пыл – русский язык в этом смысле ничем не отличается от других языков.

Зачастую – в нормальной речи практически всегда – мы говорим одно, а пишем совершенно другое. Небольшое количество примеров.

«Хорошо» – говорим «храшо», «хршо» или даже «ршо», «здравствуйте» – «драстути» или «драсть», «близко» – «блиска» или «блиск», «далеко» – «длько», «солнце» – «сонцэ», «легко» – «лихко», «странно» – «страна» или «стран», «язык» – «изык», «чувство» – «чуства», «дерево» – «дерьва», «сегодня» – «сёднь», «что ты говоришь?» – «чётгриш?» и бесчисленное количество других примеров, привести которые не хватит никакой даже самой толстой книги, поскольку это с той или иной степенью выраженности все слова – как взятые отдельно, так и в их разнообразных сочетаниях – в нашем языке.

Знали бы вы, как этим возмущаются иностранцы, изучающие русский язык! Вспоминается еще один старинный, но от этого не потерявший своей лингвистической остроты анекдот, где действие происходит на факультете русской филологии в одной из республик Кавказа. Профессор читает лекцию о русской орфографии:

«Ви русский язика слова «рол», «бол» и «сол» пишутся сы мягкий знак, а слова «шкатулька», «втулька» и «булька» – бэз мягкий знак! Эта нужна толка запаминат, а панат эта нэвазиможна!»

Вы улыбаетесь – вам это кажется забавным. Да, для нас это весьма забавно. Однако уверяю вас, что в этом нет совершенно ничего забавного для тех, кто изучает русский язык как иностранный – для них правила фонетики и орфографии русского языка – в отличие от их родного языка – представляются безумно сложными и нелогичными. Не забывайте об этом, мой снисходительный к лицам кавказской национальности собеседник, когда вы будете изучать иностранный язык (да и когда просто идете на рынок за петрушкой, тоже не забывайте).

Своим американским ученикам в ответ на их языковые протесты я обычно говорил (не без удовольствия, надо сказать!), что все эти сложности были специально придуманы КГБ и Политбюро и одобрено лично товарищем Сталиным, чтобы их хорошенько помучить. (Кстати, тот факт, что практически все учебники русского языка для иностранцев начинаются именно с безумно сложного для них слова «здравствуйте», заставляет задуматься о том, какого, собственно, эффекта хотели добиться этим уважаемые писатели учебников для бедных иностранцев, неблагоразумно горящих желанием овладеть русским языком, штудируя учебники, «заминированные» таким образом. Заставляет задуматься о том, так ли далек я был от истины в этой своей шутке, и не имел ли в самом деле места в Кремле следующий исторический и несправедливо обойденный вниманием историков разговор: «Гамарджёба, таварищ Бэрия, в Цэнтиральнам Камитэтэ и Палитбюро ест минэние, читобы висэ…», – следует долгое раскуривание погасшей трубки перед стоящим навытяжку побледневшим Берией, – «…висэ учэбиники рускага язика дла инастиранцэв начинат с такога харощега силова «зидираситивуйтэ». Как ви думаетэ, таварищ Бэрия, могут нащи чэкисти арганизават этат малэнький, но такой симищной щютка?» Товарищ Берия судорожно сглатывает, бледнеет еще больше, кивает и делает пометку в своем блокнотике.)

Но закончим наш фонетико-исторический экскурс в русский язык и вернемся к языку иностранному.

Итак, нашей первой задачей является многочасовое и многодневное прослушивание до полного – или почти полного – слышания-узнавания всех звуковых элементов диалога в их нормальной речевой динамике. Для такого рода серьезного прослушивания есть, конечно, и весьма серьезные чисто технические – и психофизиологические – препятствия – мы поговорим о преодолении этих препятствий ниже.

Вас, мой любезный собеседник, не должно пугать слово «многодневное». Многодневным прослушивание это будет только в начале изучения иностранного языка – затем этот процесс значительно ускоряется – по мере того как звуки и созвучия нового языка становятся для вас если не родными, то обыденно-привычными.

От слепого прослушивания вы переходите к прослушиванию этого же диалога с одновременным следованием глазами по тексту за дикторами. Вначале дикторы будут «убегать» от вас – это нормально, поскольку вы будете задерживаться, «цепляться» за отдельные слова, примеряя «одежду» – печатный образ слов, – на звуковую их составляющую.

Надо иметь в виду, что в разных языках несоответствие между словами в напечатанном виде и их действительным звучанием имеет разную степень выраженности. В немецком, скажем, или испанском «зазор» между написанием и звучанием достаточно невелик – хотя и в этих языках он, конечно, есть! В английском языке он достигает совершенно фантастических размеров. Сами англичане по этому поводу шутят (о, этот неподражаемый английский юмор!), что в английском языке они пишут «Манчестер», а произносят – «Ливерпуль»!

Надо сказать, что шутка эта отстоит от истины весьма недалеко. В английском языке вас и в самом деле поначалу ужасают нагромождения букв, не имеющих к произношению этого конкретного слова ровным счетом никакого отношения, а также кажущаяся бесконечной череда исключений. Но это только поначалу – при правильном подходе научиться читать даже на английском языке можно весьма быстро.

Упорно слушая, а затем, слушая с одновременным следованием глазами по написанному, вы привыкаете и уже твердо ассоциируете видимую на бумаге словарную «одежду» со звуками, спрятанными за этой «одеждой». Потом вы замечаете, что вам хочется говорить, имитируя речь дикторов, – это выражается даже в непроизвольном движении ваших губ. Это означает, что вы готовы к говорению.

Начинайте начитку (без одновременного прослушивания, конечно), но не пытайтесь читать все сразу, одним, если можно так выразиться, куском, – читайте, начиная с отдельных слов и фраз. Не торопитесь глотать горячую, так сказать, кашу большими ложками – снимайте ее с тарелки аккуратно, небольшими порциями с краешка, где она уже не такая горячая. Не бойтесь периодически возвращаться к прослушиванию – иногда такие возвращения будут даже необходимы, так как сначала – после первого периода прослушивания – вам может казаться, что вы уже созрели для начитывания, но при попытках это сделать оказывается, что это не вполне так, и отдельные элементы диалога требуют дополнительного наслушивания. Возвращайтесь, если чувствуете такую необходимость, – это нормально.

Читать ни в коем случае нельзя шепотом либо вполголоса! Выработка произношения таким образом есть самообман и чистой воды иллюзия. Артикуляционная мышечная память не вырабатывается шепотом! Практически это то же самое, что научиться боксировать, представляя в уме, как вы наносите неотразимые удары по неотразимому же лицу Майка Тайсона, от которых он падает как подкошенный, выплевывает из своего рта недожеванные вражеские уши и начинает всхлипывать как ребенок у ваших ног – «Не бейте меня больше, дяденька!» – как говорится, мечтать не есть вредно!

Или попробуйте тихонько помурлыкать арию какого-нибудь Риголетто – не правда ли, вам кажется, что у вас получается очень даже неплохо – почти как у Шаляпина! Ну, а теперь исполните ту же самую арию, но уже в полный голос и, желательно, в присутствии большого числа ваших друзей и знакомых – какой, вы думаете, будет их реакция на эту вашу… эээ… песнь? Бурные аплодисменты? Крики «браво» из зала? Мне в это как-то слабо верится....

Читайте только очень громко! Переход с громкого говорения на тихое очень легок и прост, но переход с тихого говорения на громкое с сохранением при этом должного произношения очень и очень затруднен и даже невозможен. В постановке правильного произношения это правило является не просто чрезвычайно важным, но краеугольным! Таким образом, кстати, происходит и постановка профессионального голоса у актеров.

Непревзойденный мастер владения мечом Миямото Мусаси в своей «Книге пяти колец» говорит, что начинать работать с мечом надо с амплитудных, широких движений, а потом, по мере роста мастерства, уменьшать траекторию и радиус. Говоря об этом, он приводит поговорку: «Кто может больше, тот может и меньше». Что же, Учитель Мусаси весьма неплохо описывает очень громкое начитывание матричных диалогов, которое я столь настоятельно рекомендую.

Повторю еще раз:

вы должны начитывать ваши матричные диалоги только очень громким голосом!