Айронкестль. Гибель Земли
- -
- 100%
- +
Громадное стадо слонов завладело озером. Вода забурлила; рев слонов огласил пространство; матери следили за слонятами, которые были величиной с диких ослов и беззаботно резвились, шаловливые, как щенки.
– Если б не было на земле человека, не было бы никого могущественнее слона… и это могущество не было бы зловредным, – произнес задумчиво Фарнгем.
– Но было бы признано отнюдь не всеми. Взгляните вон на того носорога, стоящего особняком на мысу. Он-то не отступил бы пред самым грозным обладателем хобота! Но не следует забывать о нашем лагере…
– Вон там, в саванне, у самого леса, я вижу голое пространство земли между тремя утесами, – не очень близко, но и не слишком далеко от озера, – сказал сэр Джордж, протягивая в названном направлении руку, а другой держа у глаз бинокль. – Там будет легко разводить и поддерживать огонь.
Гютри взглянул в ту сторону и нашел место удобным. Но после некоторого молчания добавил:
– Я бы задумался еще об одном месте вон там, оно образует в чаще кустарника полукруг. Если вы согласны, один из нас исследует это место, а другой пойдет к трем утесам.
– Не лучше ли пойти вместе?
– Я полагаю, каждый из нас соберет достаточно данных, чтобы принять решение. Издали оба места хороши. Если в конце концов окажется, что и то и другое годятся во всех отношениях, кинем жребий. Так мы выиграем время.
– Я не совсем уверен, что мы от этого выиграем, но, вероятно, ничего не потеряем. Ладно, идем, – заключил Фарнгем, – хотя я и не люблю разделяться.
– Меньше чем на час!
– Согласен! И что вы берете на себя?
– Три утеса.
Гютри, сопровождаемый Курамом и другим негром, хотя и шагал быстро, но на то, чтоб дойти до леса, ушло добрых полчаса. Наблюдаемое издали место в действительности оказалось просторнее, чем он думал, и он нашел его удобным. Две скалы были голые, с красными каменистыми склонами. Третья, гораздо большая, – покрыта неровностями и расселинами. В одной из расселин росли фиговые пальмы. В одном месте был черный провал, служивший входом в пещеру.
– Ты, Курам, – приказал колосс, – осмотришь местность отсюда до остроугольного утеса, а твой товарищ – до вон той круглой скалы. Сойдемся опять на этом месте.
– Остерегайся пещеры, господин! – заметил Курам. Гютри в ответ легкомысленно засвистел и направился к изрытому утесу.
Тот представлял собой поразительную смесь архитектурных форм: зубчатая башня, одна сторона пирамиды, словно бы наметки неких небывалых обелисков, своды, овалы, фронтоны, готические стрелки… И на всем – следы неустанной работы лишайников, стенниц и метеоров.
Это дикое место могло быть неплохим убежищем. Пещера и большие углубления намечали жилье; их можно было устроить так, чтобы они стали недоступны для диких зверей или же обратить их в неприступную для людей крепость.
– Лагерь придется разбить здесь, – подумал Гютри, но ему пришли на память слова Курама: «Остерегайся пещеры!»
Храбрость и осторожность смешались в натуре Гютри в неравных дозах. Столь же рассудительный, как Айронкестль, но более пылкий, он внезапно бросался на любой риск, влипая в случайности, ловушки, головокружительные приключения. Громадный запас энергии, требовавшей выхода, мешал ему в таких случаях обуздать свой норов, а спортивный опыт внушал ему чрезмерную уверенность в себе. В боксе ни один противник не мог устоять против него. Он шутя справился бы с самим Дэмпси! Он мог поднять коня вместе со всадником и делал гигантские прыжки, как ягуар…
Пещера была обширнее, чем он предполагал. Чьи-то крылья задели его: ночная птица таращила во тьме глаза, горящие фосфорическим светом; извивались ползучие гады… Пришлось зажечь электрический фонарь… Вокруг янки кишели подземные твари, которых свет заставил искать убежища в щелях. Грубо очерченный свод был усеян летучими мышами. Многие из них, растерянные, с тонким писком оторвались от своих насестов и принялись кружиться, судорожно взмахивая беззвучными крыльями.
Затем пошли внушающие опасения галереи, а в конце пещеры в расселины стал просачиваться мутный свет.
Путешественник вошел в одну из расселин, которая скоро стала слишком узкой. Когда он направил внутрь свет фонаря, пред ним открылось волнующее зрелище. В конце расселины, в отдалении сбоку, располагались два отверстия с обломанными краями, одно – с наклоном чуть вправо, другое – влево, которые позволяли видеть новые пещеры. Они, должно быть, открывались на западной стене утеса, которую Гютри еще не осматривал. Сюда пробивался смутный свет, на фоне которого электрические лучи чертили лиловатые конусы. В правой пещере три льва и две львицы вскочили, испуганные необычным светом. Львята лежали в темном углу. Дикая поэзия была в этих странно связанных семьях диких зверей. Самцы ничуть не уступали вымершим львам Атласских гор, а самки заставляли вспомнить о светлошерстых тигрицах.
«Как прекрасна жизнь!» – подумал Гютри.
Он засмеялся. Эти страшные звери были в его власти. Два-три выстрела из слоновьего ружья – и цари зверей вступили бы в вечную ночь. В нем воспрянула душа древних охотников. Гютри вскинул свое ружье на плечо. Но его взяло раздумье, вмешалась осторожность, потом его вдруг охватила сильная дрожь: обернувшись, он увидел вторую пещеру, с еще более страшными обитателями. Ни в одном из обширных американских зверинцев Сидней не видел львов, сродни тем, что замерли здесь в полутьме. Казалось, они явились из глубины доисторических времен, эти гиганты, подобные тигрольву, или felti spelaea шелльских раскопок.
Молния сверкнула по красному граниту. Все львы испустили согласный рев. Гютри слушал их, задыхаясь от восторга. Он прицелился еще раз, но, уступая какому-то невыразимому чувству, покачал головой и стал отступать. «Лагерь здесь разбить не удастся!» – подумал он.
Очутившись снаружи, он быстро направился к Кураму и другому негру, шагавшим по направлению к скалам, и сделал знак не ходить дальше. Они остановились, дожидаясь гиганта, который спешил, так как с минуты на минуту львы могли выйти из своего логова. Рев зверей замирал. Обладая неважным чутьем и ленивым умом, они, вероятно, продолжали еще пребывать словно бы в гипнозе перед щелью, в которую только что брызнули лучи таинственного света.
Вдруг рев рассек пространство, и появились лев с львицей. Это были не те громадные хищники, которых он видел во второй пещере, но все же их размеры поразили Курама. В их царственных позах сквозила беспечность. Еще не наступил час, в который эти властелины царства животных демонстрируют свою страшную силу. Будучи крупнее, чем тигр, вне ночной тьмы лев как бы увядает. Для войны, так же как и для любви, ему требуется бледное мерцание звезд, черный хрусталь ночей.
Лев ступал рядом с львицей, которая шла крадучись, чуть ли не ползком. Сидней зарядил ружье и щелкнул затвором. В магазине было шесть зарядов.
Новый рев прорезал пространство, и лев-великан в свою очередь вынырнул из тени скал.
– Черт возьми! – выругался Гютри. – Мы играем со смертью.
Первый лев устремился к нему, и в шесть прыжков был уже на полпути от янки, второй оставался неподвижным, во власти звериных грез, не стряхнув еще с себя покрова пещерных теней.
Теперь о бегстве нечего было и думать. Сидней повернулся к зверю и выстрелил одновременно с Курамом и его товарищем. Пуля слоновьего ружья задела череп льва и взорвалась в двухстах шагах; пули негров не причинили зверю никакого вреда.
Три громадных прыжка – и рыжее тело льва, как скала, грохнулось на то самое место, где стоял человек, но тот отскочил в сторону, и когти и зубы льва ударились об острое лезвие охотничьего ножа. Слоновье ружье грохнуло вторично – и невпопад, так как прыжки зверя и человека не давали возможности прицелиться… Одного из них ждал вечный мрак.
Негры взяли опять на прицел, но Гютри оказался перед самым зверем, и они боялись выстрелить, не доверяя своей ловкости.
Чтоб напугать льва, Гютри испустил дикий крик; лев ответил ревом. Две силы столкнулись. Лев стал на задние лапы, выпустив когти, раскрыв пасть, откуда торчали гранитные клыки… Но у человека было оружие: он нагнулся и по самую рукоятку воткнул длинный охотничий нож в грудь зверя.
Однако тот не упал; взмахнул лапой и всадил когти в бок янки, стараясь ухватить громадной пастью его голову. Сидней понял, что охотничий нож не задел сердца льва, и кулаком левой руки ударил его по ноздрям, заставив льва поднять морду.
Тогда человек, вытащив оружие, вторично нанес удар, не имея возможности прицелиться из ружья.
Задыхаясь и хрипя, два гиганта – человек и хищник – с остервенением набросились друг на друга. Поверженным оказался зверь…
В глазах у Гютри потемнело. В последнем напряжении сил он ударился головой о скалу и почти потерял сознание. А львица была от него в каких-нибудь трех прыжках, и за ней следовал черный лев. Сидней понял всю опасность своего положения и напрягся для смертельной борьбы, но прежде чем он овладел бы своими мышцами, звери растерзали бы его…
В этот критический момент появился сэр Джордж, в одно время с Филиппом, показавшимся на вершине холма.
Оба прицелились и одновременно выстрелили в львицу. Едва прозвучали выстрелы, животное завертелось и рухнуло с дважды пробитым черепом. Падая, львица ударилась о черного льва, который, остановившись, стал обнюхивать издыхающего зверя. Но прозвучали новые выстрелы, и черный лев в свою очередь распростился с лесом, степью и опьяняющими ночами.
Сбежались все. Негры выли от радости, Гютри приосанился, задрав подбородок, гордый осознанием собственной силы. Опасность миновала. Лев-великан исчез за скалами; страх, лишенный какой бы то ни было формы, заставил прочих хищников отступить.
– Еще немного и мне привелось бы узнать, что делается на том свете, – сказал Гютри, слегка побледневший, с нескрываемой радостью пожимая руки сэра Джорджа и Филиппа. – Таких стрелков, как вы, немного найдется, хотя бы и в Капштадте.
– Ну нам решительно не следует больше разбредаться поодиночке, – сказал Гертон, прибежавший вместе с Мюриэль.
– Господин правду говорит, – подтвердил Курам. – И не следует забывать о Коренастых… Курам заметил следы; Курам не удивится, если они расставят ловушку.
Глава VII. Тайное преследование
Жизнь умело заживляла раны гориллы, над которыми прежде поработала смерть. В глубине помертвевших орбит, под жесткими дугами бровей глаза вновь начинали всматриваться в мир. Горечь и недоверие упорно держались в душе животного. Он видел себя пленником каких-то подозрительных существ, чуть ли не себе подобных. По временам его лоб странно морщился: в голове мелькали образы забытых пейзажей, силуэты подруг… При приближении людей он ощетинивался, инстинктивно уклоняясь от смертельной опасности, которой можно ожидать от всякого существа.
Но присутствие одного человеческого существа ничуть его не тяготило – при появлении Гертона лесной житель поднимал свою тяжелую голову, и в зрачках его вспыхивал огонек. Он миролюбиво смотрел на это бледное лицо, на светлые волосы, на эти руки, утишавшие его боль и кормившие его. Несмотря на постоянные вспышки страха и недоверия, жесты Айронкестля от повторения становились привычными, и эта спасительная привычка внушала в его присутствии чувство безопасности. Горилла верила ему, и каждый жест этого человека действовал на животное успокоительно. Оно знало, что на свете жил кто-то, от кого оно ежедневно получало пищу, источник жизни. Постоянно возобновляясь, эти впечатления становились глубже, сознательнее. Между несходными духовными мирами происходило смутное взаимодействие.
Вскоре каждый приход Айронкестля стал восприниматься с радостью. В его присутствии животное, чувствуя себя в безопасности, подпускало к себе и других. Но как только приятное существо удалялось, горилла начинала ворчать…
Коренастых приручить оказалось невозможно. Необузданная вражда светилась в глубине их зрачков. Их непроницаемые лица или оставались странно неподвижными, или в них, как молния, сверкало убийственное отвращение. Они принимали уход и пищу без тени благодарности. Их недоверие сказывалось в бесконечных обнюхиваниях и ощупываниях, которым они подвергали всякую приносимую им пищу. Одна только Мюриэль, казалось, не возбуждала их ненависти. Они смотрели на нее неотрывно, и по временам какое-то загадочное выражение искривляло их отвисшие губы.
Чувствовалось, что они постоянно настороже. Глаза их впитывали в себя все образы, слух улавливал малейшее колебание.
После приключения со львами их бдительность еще более усилилась. Однажды утром Курам сказал:
– Их племя очень близко. Оно с ними говорит.
– Разве ты слышал голоса? – спросил Айронкестль.
– Нет, господин, не голоса, а знаки – на траве, на земле, на листьях и на воде…
– Откуда ты знаешь?
– Знаю, господин, потому что пучки травы были срезаны в определенной последовательности или же сплетены; потому что на земле проведены борозды, потому что листья подняты или сорваны так, как не делают животные, а на воде плавают искусно соединенные друг с другом ветки. Я все вижу, господин!
– А ты не знаешь, что это значит?
– Нет, господин! Я не знаю их знаков, но они думают только о том, как бы сделать нам зло. И те, кого мы взяли, становятся опасными для нас. Нужно их убить или пытать.
– Зачем их пытать?
– Чтобы они раскрыли свои тайны.
Айронкестль и его товарищи слушали с изумлением.
– Но что они могут сделать?
– Они могут помочь расставить для нас ловушки.
– Нужно только лучше следить за ними и связать их.
– Не знаю, господин. Даже связанные они сумеют помочь своим.
– А если их пытать, они заговорят?
– Может быть, и заговорят… Один из них явно не так отважен, как другие. Почему не попробовать? – простодушно спросил Курам. – А потом убьем их всех.
Белые господа ничего не ответили, сознавая огромную разницу двух мировоззрений.
– Следует прислушиваться к мнению Курама, – задумчиво вымолвил Айронкестль, когда их проводник замолчал и удалился прочь. – Это очень смышленый в своем роде человек.
– Несомненно! – процедил Гютри. – Но что же нам делать? Он посоветовал нам, в сущности, сделать единственно разумный выбор: пытать, а затем убить.
– О, вы не сделаете этого, Гютри! – с ужасом воскликнула Мюриэль.
– Нет, я этого не сделаю, но это следовало бы сделать хотя бы только ради вас, Мюриэль. Это дьявольские мерзавцы, готовые на всякое злодеяние, всего лишь преступный сброд, и вы можете быть уверены, что они-то не замедлили бы изжарить и скушать нас.
– Напрасная трата слов! Убивать их мы не станем, пытать тоже, – вмешался Айронкестль. – Кроме того, они и не смогли бы нам ничего рассказать… Как бы мы их поняли?
– Курам, возможно, понимает.
– Нет, он может только угадывать. А этого недостаточно.
– Вы правы, – сказал Филипп. – Мы их не убьем. Но что же с ними делать? Оставлять их здесь опасно.
– Ответ содержится в вашем же вопросе. Освободить их, что ли?
– А нельзя ли, соединив нашу хитрость с плутнями негров, перехитрить их?
Айронкестль поднял брови и пристально посмотрел на Филиппа.
– Если говорят земля и вода, трава и листья, разве нельзя исказить эти знаки?
– Об этом я и сам подумывал, – сказал Айронкестль. – Вероятно, это можно бы сделать. Притом ничего не стоит завязывать дикарям глаза во время перехода, или же обертывать тряпками голову. Ночью их можно держать в палатке.
– Хорошо бы еще заткнуть им глотку и уши.
– Им будет очень тяжело! – вздохнула Мюриэль.
– Это ненадолго. Курам утверждает, что они не покидают своего леса дальше чем на день пути. Ведь этот лес не бесконечен.
– Позовем Курама, – сказал сэр Джордж.
Курам молча выслушал план белых.
– Хорошо! – ответил он. – Курам будет зорко смотреть, и его товарищи тоже. Но хитрость Коренастых неисчерпаема. И всегда нужно опасаться побега. Вот что я только что нашел.
Он показал пучок фиговых листьев, связанных стебельками травы; у некоторых были оторваны края, другие продырявлены с поразительной симметрией.
– Один из пленников уронил этот знак у кустарника. И это явно неспроста. Почему бы их просто не убить? – вздыхал Курам, горестно вскидывая руки к лицу.
Надзор усилился. Весь день пленных держали с закрытыми лицами. Ночью в их палатке ставили стражу, а выпуская погулять, спутывали ноги. Но, невзирая на все предосторожности, они оставались предметом постоянного беспокойства.
Сквозь маску бесстрастия Айронкестль, Филипп и Мюриэль стали улавливать мелькавшее в глазах коварство, в легком содрогании рта или ресниц читать их ненависть и их упования. Когда дикарей лишили возможности шпионить в продолжение целого дня, они явно озлобились. Позы выражали скрытую угрозу, а самый несдержанный из них бормотал какие-то слова, в которых легко было угадать ругательства…
Но затем, казалось, они покорились своей участи. При свете костров, на биваке, они сидели неподвижно, погруженные в тайные думы.
– Ну, – спросил однажды вечером Филипп Курама, – они все еще говорят со своими?
– Говорят, – серьезно ответил Курам. – Они слушают и отвечают.
– Но каким образом?
– Они узнают все что можно в вое шакалов, леопардов, гиен, в крике ворон. А отвечают посредством земли.
– Но разве вы не стираете их знаков?
– Стираем, господин, но не все, так как мы не все знаем. Коренастые хитрее нас!
Была очаровательная ночь. Легкий ветерок дул с земли к озеру. Костры пылали ярким пламенем. Из чащи леса доносился ропот тайной, скрытой во тьме жизни. Филипп смотрел на созвездие Южного Креста, трепетно отражающееся в воде… На минуту рядом с ним очутилась Мюриэль. Окутанная красным светом и голубым сумраком, она скользнула, как видение. Филипп сладостно и по временам мучительно вдыхал ее присутствие; она пробуждала в нем все, что только может быть таинственного в сердце мужчины. Вскоре ночь стала такой волшебной, что Филипп почувствовал, что никогда ее не забудет.
– Нет ничего менее похожего на ночь в Турине, – сказал он. – И однако, эта ночь напоминает мне именно одну такую туринскую ночь, ночь на берегу Лауры, у замка Шамбор. Только та была, можно сказать, успокаивающая, а эта страшная.
– Почему страшная? – спросила Мюриэль.
– Здесь все ночи страшные. В этом – мрачное обаяние природы.
– Правда! – прошептала молодая девушка, содрогнувшись при воспоминании о кольцах пифона. – Но я думаю, мы еще пожалеем об этих ночах.
– Глубоко пожалеем! Здесь пред нами раскрылась новая жизнь! И какая могучая!
– Мы видели Начало, о котором говорит Библия.
Он склонил голову, зная, что ни одним словом нельзя оскорбить верований Мюриэль, впитанных ею от поколений веровавших женщин и мужчин. Как и Гертон, она жила двумя разными жизнями: в одной заключалась ее вера, никогда не затрагиваемая разумом, в другой – свершался земной жребий, и здесь она думала свободно, применяясь к обстоятельствам.
– А кроме того, – с некоторой робостью продолжал он, – здесь разлила свой пленительный ореол ваша красота. А большей сладости и быть не может! С вами, Мюриэль, мы всегда оставались в том мире, где господствуют люди… с вами наши палатки – человеческие жилища, наши вечерние огни – домашний очаг. Вы – символ самого прекрасного и радостного в человеке! Вы – наша лучшая надежда и предмет нежнейшей нашей заботы.
Она слушала его с любопытством и трепетным вниманием, чувствуя себя любимой. Но хотя сердце ее было смущено, девушка еще не знала, предпочла ли бы она Филиппа всем другим мужчинам, и потому осторожно выбирала слова.
– Не нужно преувеличивать, – сказала она. – Не такое уж я сокровище… И чаще всего я не утешение, а обуза.
– Я не преувеличиваю, Мюриэль. Даже если б вы не были столь прекрасной, и тогда было бы несравненной милостью видеть ваше личико в грубом мужском обществе так далеко от нашей светлой родины!
– Ну для одного вечера обо мне сказано довольно много, – прошептала она. – Лучше взгляните, как очаровательно дрожат звезды на ряби озера.
Она стала напевать:
Twinkle, twinkle, little star,Oh, I wonder, what you are…– Я вижу себя маленькой девочкой, сидящей у озера, вечером, в родной стране, и кто-то около меня напевает эту песенку…
Вдруг она остановилась, обернулась, и оба увидели пробирающегося ползком мимо костров и бросившегося в озеро Коренастого.
– Это один из наших пленников! – воскликнул Филипп.
Курам, два негра и сэр Джордж уже бежали вдогонку. Они остановились, устремив глаза на водную равнину. Там копошились пресмыкающиеся, гады, рыбы, но ни одной человеческой фигуры не было видно.
– Лодки, скорее! – приказал Гертон.
В одну минуту разборные лодки были готовы, и два отряда, одетые в свои доспехи, двинулись по озеру. Но все поиски были напрасны: пленник или скрылся, или утонул.
Было непонятно, каким путем Коренастый бежал, так как он был связан, и палатка с пленными бдительно охранялась двумя часовыми.
– Видите, господин! – сказал Курам по возвращении лодок.
– Вижу, – печально ответил Айронкестль, – что ты был прав: этот Коренастый оказался хитрее нас.
– Не только он, господин. Его освободило их племя.
– Племя? – насмешливо воскликнул Гютри.
– Племя, господин. Оно доставило орудие, чтоб разрезать веревки… и, может быть, жгучую воду.
– Что это за жгучая вода? – спросил с тревогой Гертон.
– Это вода, которая выходит из земли, господин. Она жжет траву, деревья, шерсть и кожу. Если Коренастые налили этой воды в углубление какого-нибудь камня, она могла помочь пленному.
– Посмотрим!
Но пол палатки не обнаружил никаких следов какого-либо едкого вещества.
– Курам любит рассказывать басни! – проворчал Гютри.
– Если бы, – сказал сэр Джордж, – вот здесь обрывок веревки, явно обгорелый.
– Нет! – отрицательно покачал головой Гертон, продолжавший осматривать кусок веревки. – Это сожжено не огнем.
– Тогда почему же они так медлили воспользоваться этой проклятой жидкостью?
– Потому что жгучую воду нелегко достать, господин, – ответил Курам, слышавший вопрос. – Можно идти целые недели и даже месяцы – и не встретить ее.
– Напрасно мы не взяли с собой собак, – заметил Филипп.
– Тогда нужно было бы ждать, пока их доставят с Антильских островов или из Вера-Крус, а у нас не было времени.
– Выдрессируем шакалов, – полушутя-полусерьезно предложил Гютри.
– Я предпочел бы довериться горилле, – возразил Айронкестль. – Коренастых она прямо-таки не переваривает.
– Это правда, господин, – вмешался Курам. – Бессловесный человек – враг Коренастых.
– А ты считаешь, что его можно выдрессировать?
– Тебе можно, господин, но только одному тебе!
Гертон принялся за дрессировку гориллы. В первые дни, казалось, ни одна мысль не способна была пробить этот гранитный череп. Когда гориллу сводили с Коренастыми, ее охватывало сильное возбуждение, от которого она вся дрожала; расширившиеся зеленоватые глаза метали молнии и выражали свирепую ярость. Но несколько дней спустя что-то как бы вспыхнуло в сознании животного подобно внезапно распускающемуся тропическому цветку. А еще некоторое время спустя животное, казалось, окончательно поняло, что оно должно следить за пленными.
Оно садилось на корточки перед их палаткой, тщательно принюхивалось, осматривалось кругом. И вот однажды Курам подошел к сидящему у огня Гертону и сказал:
– Господин, бессловесный человек почуял Коренастых. Они близко.
– Все на местах?
– Да, господин. Но нападения нечего бояться.
– Так чего же еще?
– Не знаю. Нужно следить за припасами, за пленными и за землей.
– За землей? Почему?
– Коренастые знают пещеры, вырытые их предками.
Гертон понял, что хотел сказать негр, и, погрузившись в свои мысли, направился к горилле. Та была страшно возбуждена, прислушивалась и принюхивалась, шерсть на макушке ее черепа вздымалась.
– Ну как дела, Сильвиус?
Гертон приласкал животное. Сильвиус ответил неопределенным движением, намеком на ласку, и глухо зарычал.
– Ступай, Сильвиус!
Животное направилось к западному концу лагеря. Здесь его возбуждение достигло высшей степени и, присев на корточки, оно принялось рыть землю.
– Вы видите, господин, – сказал подошедший Курам. – Коренастые в земле.
– Так значит, наш лагерь расположен над пещерой?
– Да, господин.
Гертон оставался в нерешительности и тревоге. Курам лег, приложив ухо к земле.
– Они там! – сказал он.
Ворчание Сильвиуса, казалось, подтверждало эти слова.
Крик ужаса вдруг прорезал тьму. Кричала женщина, и этот крик заставил затрепетать Гертона.
– Это Мюриэль! – воскликнул он.
Он бросился к палатке молодой девушки… Карауливший ее черный страж неподвижно лежал на земле. Гертон поднял полотняный занавес, закрывавший вход, и направил внутрь свет электрического фонарика.