Симулятор Президента

03. Нет данных

К полудню девять человек успели назвать Дмитрию девять цифр.

Все относились к углю. Ни одна — к одному и тому же.

В бывшем зале Комиссии по речным тарифам говорили одновременно. Представитель городского снабжения требовал восемьдесят четыре вагона. Железная дорога оставляла за собой двадцать. Финансовый инспектор утверждал, что свободного груза нет вовсе: сорок два вагона обременены залогом, остальные уже распределены. На доске мелом стояло 126 — число из центрального баланса. Под ним кто-то приписал 84 — число на рельсах.

Городской комитет называл общий запас в тридцать одну тысячу тонн. Управление котельных — двадцать семь тысяч. Депо прислало норматив в двадцать вагонов и новый расчёт в десять. Больница передала не массу, а давление: тридцать девять и две десятых.

Девятая цифра была нулём. Её поставил бухгалтер напротив графы «доступно к немедленному распоряжению».

Если принять любую из девяти за ответ, остальные превращались в ложь. Но люди, принёсшие их, не лгали. Они измеряли разное: массу на складе, юридическое право, суточную потребность, норматив, давление в трубе, чужое обещание. Сводная таблица снимала названия колонок и делала вид, что всё это можно сложить.

Дмитрий снял пальто, повесил на спинку стула и остался стоять. Радиаторы в зале были холодными. На стене всё ещё висела карта речных пошлин: синие линии уходили к портам, которые не имели отношения к составу, но столы уже были завалены телеграфными лентами, накладными и банковскими копиями.

В тёмном гражданском костюме он выглядел суше большинства людей за столом и заметнее не одеждой, а неподвижностью. Пока представители ведомств перекладывали папки и менялись местами, Дмитрий держал руки свободными и следил, какой документ каждый уносит с собой.

— Ещё раз, — сказал он. — Кто видел уголь?

Представитель снабжения поднял папку.

— У нас полная городская сводка.

— Я спросил не про папку.

— Начальник Узла подтвердил восемьдесят четыре вагона, — сказал железнодорожник.

— Кто считал?

Секретарь штаба нашёл ленту.

— Ученик телеграфиста. Потом дежурный составитель подтвердил по весовой ведомости.

— Хорошо. Восемьдесят четыре — физический остаток. Пока единственный.

— Остаток чего? — спросил финансовый инспектор. — Груз находится под обязательством.

— У обязательства есть оси?

— У обязательства есть владелец.

— Тогда запишем отдельно.

Дмитрий перевернул доску чистой стороной. Наверху написал четыре слова: «НА РЕЛЬСАХ», «ОБЕЩАНО», «ЗАЛОГ», «КТО ОТВЕЧАЕТ».

Белый прямоугольник успокаивал его сильнее, чем следовало. Пока категории были смешаны, спор принадлежал людям, должностям и прошлым обидам. Стоило развести их мелом — и возникала поверхность, на которой можно было проверить ошибку. Дмитрий почувствовал знакомое облегчение и тут же отметил его как опасность. Доска не мёрзла, не боялась расследования и не просыпалась после операции. Она лишь позволяла не лгать о том, что известно.

— Вы здесь в каком качестве? — спросил снабженец.

— По договору Директории. Аудит конфликтов снабжения.

— Полномочия?

— Получать документы и задавать неприятные вопросы. Подписывать маршруты не могу.

— Тогда мы теряем время.

— Да. Вы начали до моего прихода.

Кто-то коротко рассмеялся у двери. Дмитрий посмотрел туда. Алексей стоял с двумя стаканами чая и папкой под мышкой. На одном рукаве пальто растаял снег, верхняя пуговица была застёгнута не в ту петлю.

— Я принёс тебе напиток, который в этом здании считают чаем, — сказал он. — И подтверждение, что тебя наняли задавать вопросы, а не нравиться.

Он поставил один стакан на край стола. Дмитрий взял папку, чай оставил.

— И пирожок, — добавил Алексей, доставая из кармана бумажный свёрток. — Капуста. Вероятно.

— У тебя в кармане лежит государственная печать.

— В другом. Я ещё различаю последствия.

Дмитрий развернул свёрток, понюхал и отложил рядом с чаем.

— Лук сгорел.

— Значит, капуста существовала хотя бы в плане.

Никто в комнате не счёл реплику важной. Алексей забрал нетронутый пирожок себе.

Два года государственные учреждения не приглашали его после проверки Западного водного контура. Тогда он отказался списать остановку насосов на мороз и приложил к отчёту фамилии людей, месяцами подписывавших фиктивный ремонт. Директория не любила его выводы. Сейчас ей понадобился человек, которому ни одно ведомство не доверяло достаточно, чтобы считать своим.

— Где Кира? — спросил Алексей вполголоса.

— Кто?

— Женщина, из-за которой через час у каждого здесь будет своя версия сорока двух вагонов.

Дверь открылась.

— Уже есть, — сказала Кира.

Она прошла к столу, положила рядом две выписки и не стала представляться. Одна была из Клиринговой палаты, другая — из транспортного журнала.

— Партия семь-К. Восемьдесят четыре вагона в пути. Те же документы дают сорока двум статус залогового резерва. В сводке категории сложили.

Финансовый инспектор взял выписку двумя пальцами.

— Это журналистская копия.

— Номера проверяемые.

— Доступ ограничен.

— Значит, проверите быстрее.

Дмитрий прочитал обе строки. Один номер партии, разные владельцы состояния. Если сорок два вагона были отделены и поставлены на залоговый склад, арифметика сходилась: сто двадцать шесть плановых, сорок два сняты по дороге, восемьдесят четыре пришли на Узел. Центральный баланс мог просто получить старую транспортную цифру и новую финансовую.

— Где состав формировали? — спросил он.

Железнодорожник назвал Северный сортировочный двор.

— Запросите первоначальный лист натуры, проходные отметки и вес после каждого узла. Ищем место, где отцепили сорок два.

Кира посмотрела на него.

— Вы решили, что они существовали отдельно?

— Пока это версия с минимальным числом ошибок.

— Удобная.

— У вас есть другая?

— У меня есть вопрос.

— Он на доске.

Дмитрий написал под «НА РЕЛЬСАХ»: 126 → минус 42 → 84.

Кира обошла стол и остановилась напротив него.

— Вы всегда начинаете с версии, которую удобнее проверить?

— С той, которую можно опровергнуть раньше, чем она станет приказом.

— А если люди в комнате уже хотят, чтобы она стала приказом?

Дмитрий посмотрел на снабженца, железнодорожника и финансового инспектора. Каждый действительно успел приспособить его схему к собственной защите.

— Тогда проверять надо быстрее.

Она записала ответ не дословно. Дословно он звучал бы слишком хорошо.

В комнате впервые стало тише. Людям нравилась цепочка, в которой у пропажи имелась точка на маршруте. Транспорт мог искать нарушителя. Палата — законный перевод. Снабжение — вернуть груз. Даже Кира перестала спорить и начала сверять номера.

Версия прожила одиннадцать минут.

Телеграфный аппарат выбил короткую ленту с Узла. Секретарь прочитал и протянул Дмитрию.

«Состав семь-К сформирован восемьдесят четыре вагона. Локомотив серии Т-8. На Северном подъёме предел при температуре ниже минус двадцати — девяносто шесть гружёных вагонов без толкача. Сто двадцать шесть невозможны. Толкач не назначался. Составитель Андрей Седов».

Дмитрий прочитал второй раз.

— Седов двадцать лет формирует северные составы, — сказал железнодорожник. — Если он пишет «невозможно», спорить лучше с подъёмом.

Телефон на краю стола зазвонил. Секретарь снял трубку и передал Дмитрию.

— Узел Семнадцать. Составитель на линии.

Голос Андрея Седова был хриплым и злым, как будто его вытащили из-под вагона.

— Вы там ищете, где мы отцепили сорок два?

— Искали.

— Тогда сначала найдите локомотив, который поднял бы сто двадцать шесть. На Т-восьмом они бы до первого перевала не дошли. У нас лист натуры на восемьдесят четыре от головы. Пломбы поставлены там же.

— Центральная сводка ожидала сто двадцать шесть.

— Центральная может ожидать дирижабль на каждой платформе. Рельсам всё равно.

У железнодорожника дрогнул угол рта.

Дмитрий стёр стрелку «126 → минус 42 → 84».

— Проверил. Вы правы. Версию отцепления снимаем.

Седов помолчал; он явно готовился к спору и не сразу понял, что спор закончился.

— Тогда зачем звонили?

— Чтобы вы отвечали за то, что видели. Спасибо.

Дмитрий положил трубку.

Кира закрыла блокнот ладонью.

— Быстро.

— Что?

— Вы ошиблись без совещания.

— Исправился тоже без него.

— Это я и записала.

* * *

Дмитрий провёл новую черту на доске.

Под «НА РЕЛЬСАХ» осталось 84.

Под «ЗАЛОГ» он написал 42 и обвёл не число, а номер партии.

Под «ОБЕЩАНО» — 126, затем перечеркнул единицу измерения «вагонов» и заменил её словом «позиций».

Финансовый инспектор возразил:

— Залоговый резерв выражен в товарном эквиваленте.

— Но сводка использовала его как отдельный товар.

— Сводка не платёжный документ.

— Она стала основанием приказа снабжения.

— Приказ нужен городу независимо от формы счёта.

— Верно. Поэтому сейчас я не расследую кредит. Я отделяю то, что можно отправить, от того, что можно предъявить банку.

Снабженец подошёл к доске.

— Нам всё равно нужны восемьдесят четыре.

— А депо требует двадцать, — сказал железнодорожник.

— Фактически сколько нужно депо до полуночи? — спросил Дмитрий.

— Десять при текущем движении. Четырнадцать, если придут оба задержанных рейса. Семнадцать, если третье управление восстановит свой график.

— Вероятность третьего?

— Нет данных.

— Время до нижнего предела больницы?

Секретарь нашёл ленту.

— При текущем расходе — два часа двадцать минут. Но они перебрасывают пар между корпусами.

— Значит, изменится.

— Нет данных, — повторил снабженец, уже без насмешки.

Дмитрий записал это под обеими колонками.

Пришла ещё одна лента из больницы. Варвара Наумовна сообщала не только давление. Западный корпус закрыт; двадцать семь пациентов переведены; прачечная остановлена; один котёл держится на внутреннем запасе, не вошедшем в городскую сводку. Под сообщением стояла фамилия кочегара, который смотрел в бункер.

— Добавьте запас прачечной к городскому остатку, — сказал представитель снабжения.

Дмитрий покачал головой.

— Сначала вычтите из него больничное решение. Они уже потратили часть запаса, чтобы купить нам время.

— Для города это несколько тонн.

— Для этой комнаты — два часа. Не смешивайте единицы снова.

Снабженец открыл рот и закрыл. Потом сам перенёс ленту из общей стопки к физическим замерам.

Пустые места на доске перестали быть позором отдельных ведомств. Они стали общей картой того, что нельзя было обещать.

Алексей тем временем листал старый сборник постановлений. Он не участвовал в споре, только иногда спрашивал у секретаря дату создания комитета или точное название должности. Когда остальные начали повторять прежние аргументы, он вытащил из папки тонкий лист с пожелтевшим краем.

— Нашёл не полномочие, а щель, — сказал он.

— Разница? — спросила Кира.

— Полномочие остаётся у человека. Щель закроется за ним.

Он положил постановление перед Дмитрием. После весеннего наводнения десять лет назад Директория предусмотрела «разового согласователя исполнения» на случай, если два действующих распоряжения нельзя выполнить одновременно, а задержка угрожает нескольким основным контурам. Согласователь мог выдать один маршрутный акт. Его право прекращалось после подтверждения доставки.

Цена была напечатана мелким шрифтом на обороте: оба исходных приказа, фамилии подписавших и обоснование выбора в течение суток передавались в Основное собрание. Согласователь отвечал лично за ущерб от маршрута. Скрыть столкновение ведомств после применения статьи уже не получалось.

— Прекрасно, — сказал снабженец. — Назначайте.

— Директория должна назвать человека и предмет решения, — ответил Алексей. — И финансовая контрассигнация всё равно нужна, если акт затрагивает залог.

— Пока вы соберёте подписи, больница остынет.

— Поэтому я уже отправил проект.

Дмитрий посмотрел на него.

— Когда?

— Когда ты спросил, кто видел уголь.

— А если бы я оказался бесполезен?

— Тогда документ подтвердил бы это быстрее, чем ещё одно заседание.

Улыбка у Алексея была тёплой, но папку с ответом он держал слишком крепко.

Кира спросила:

— Почему разовая подпись? Если конфликт повторится завтра, снова остановим состав?

Алексей повернулся к ней.

— Потому что постоянный согласователь сможет отменять любое ведомство под видом срочности. Сегодня все боятся холода. Завтра они будут бояться его.

— А послезавтра назначат президентом?

— Послезавтра у нас пока нет данных.

Дмитрий наконец взял чай. Тот давно остыл.

* * *

Ответ Директории пришёл по защищённой линии и следом — в пневматической капсуле. Текст занимал один абзац: инфраструктурному аудитору Дмитрию Евгеньевичу предоставлялось право подготовить и подписать один маршрутный акт по составу семь-К. Право прекращалось с подтверждением первого движения вагона по утверждённому маршруту. Ни одного нового назначения. Ни одного постоянного штаба.

До того как вскрыли капсулу, председатель правового блока потребовал Дмитрия к телефону.

— Вы получаете один акт, — сказал он без приветствия. — Не должность. Не право вызывать министров. Не право менять порядок казны.

— Понял.

— Если этот состав поедет, завтра каждое ведомство потребует постоянного координатора.

— Возможно.

— Ответ неверный. Завтра его не будет.

— Тогда следующий состав снова остановится.

На другом конце линии стало тихо.

— Именно поэтому я звоню вам, — сказал председатель. — Сделайте так, чтобы сегодня поехал этот. Политику оставьте людям, которых можно снять голосованием.

— А меня?

— Вас можно не нанять второй раз.

Связь прервалась. Алексей, слышавший только половину разговора, аккуратно застегнул наконец верхнюю пуговицу на правильную петлю.

Подпись председателя стояла рядом с контрассигнацией казны и отметкой военного регистратора о подлинности.

— Они поставили три подписи за девятнадцать минут, — сказал секретарь.

— Потому что каждая заканчивается раньше следующего состава, — ответил Алексей.

Кира разложила перед Дмитрием свои выписки.

— Есть ещё время.

Она показала отметки палаты: 03:18:00, 03:18:47 и прибытие капсулы в 03:24.

Дмитрий попросил входящие копии с Узла. Секретарь нашёл их в первой утренней стопке: курьерский оригинал городского приказа и телеграфное подтверждение с тем же регистрационным номером. 04:12:17. 04:13:04.

Он положил две пары рядом.

— Снова сорок семь, — сказала Кира.

Дмитрий перестал слышать комнату целиком.

Шум телеграфов сузился до сухих ударов одного реле. Свет в лампах не изменился, но на мгновение показался слишком белым. Пальцы сами нашли край стола. Он знал такой рисунок: не медленный уход часов и не ошибка переписчика. Две независимые линии получали общий синхронизирующий импульс, а в журналах возникал один и тот же лишний интервал.

Он не знал причины. Знал только, какие объяснения не подходили.

— Какие часы? — спросил он слишком быстро. — Марка регулятора? Какой ретранслятор? Кто менял лампы? Журнал ремонта за неделю есть? Линия общая с Северным двором?

Кира подняла брови.

— Техник записал старый ретранслятор.

— Это не ответ.

— Я и не сказала, что ответ.

Дмитрий отпустил край стола. На коже осталась белая полоса. Он взял карандаш другой рукой и записал времена внизу доски, будто они относились только к проверке документа.

Алексей придвинул к нему холодный чай.

— Дима.

Одного имени хватило. В публичной комнате Алексей не называл его так случайно.

— Потом, — сказал Дмитрий.

— Разумеется.

Алексей больше ничего не спросил. Кира уже вернулась к накладным и не увидела, как он переставил свой стул ближе.

На Узле Семнадцать состав стоял восьмой час. Больница передала давление — тридцать восемь и семь. Депо сообщило о первом задержанном рейсе. Два законных приказа оставались законными.

Теперь у Дмитрия было право подписать одно движение.

Он положил перед собой чистый маршрутный акт. Вписал номер состава, восемьдесят четыре физических вагона, срок действия разовой подписи и фамилии тех, кто подтвердил данные.

Графу «основание распределения» оставил пустой.

04. Критерий

В маршрутном акте оставалась одна пустая графа.

Дмитрий мог вписать туда номер городского приказа. Приказ был подлинным и требовал отдать городу весь состав. Мог указать постановление о неприкосновенном запасе тяги. Оно тоже было подлинным и запрещало оставлять депо меньше двадцати вагонов.

Любая из двух ссылок делала бумагу аккуратной и решение ложным.

Он отодвинул акт и посмотрел на доску. На ней уже не помещались цифры. Восемьдесят четыре вагона стояли на рельсах. Сто двадцать шесть существовали в сводном балансе. Сорок два одновременно числились залогом. Больничный манометр показывал тридцать восемь и семь. Депо просило десять вагонов, если два задержанных рейса придут до полуночи, четырнадцать — если придёт один, семнадцать — если ни одного.

Вероятность третьего варианта в донесении называлась низкой.

Числа к ней не прилагалось.

Дмитрий написал на полях: «Низкая — сколько?» — и передал лист секретарю.

— Они не ответят, — сказал представитель железной дороги.

— Тогда у нас будет подтверждённое отсутствие ответа.

— Поезд от этого не поедет.

— Зато будет ясно,кто предлагает оставить ему семнадцать вагонов на основании прилагательного.

Представитель поджал губы. Дмитрий вернулся к доске.

На столе лежали карточки: БОЛЬНИЦА, ВОДА, ХЛЕБ, СЕВЕРНЫЕ КОТЕЛЬНЫЕ, ДЕПО, АДМИНИСТРАТИВНЫЙ ЦЕНТР. Каждая карточка требовала уголь и обещала бедствие, если его получит другая.

Он переставил БОЛЬНИЦУ выше ВОДЫ, затем вернул обратно. Больница могла закрыть ещё один корпус. Водяной контур не мог закрыть половину трубы.

Дверь открылась без стука.

Кира вошла с двумя сложенными листами и снежной крупой на плечах. На ходу сняла перчатку зубами, поставила сумку на свободный стул и сразу подошла к доске.

— У вас здесь нет жилых домов.

— Есть. Под котельными.

— Людям будет приятно узнать, что они поместились под существительным.

— Если у вас есть новые замеры, давайте их.

Она протянула первый лист, второй оставила в руке.

В северном рабочем районе школьные врачи и домовые управы за утро обошли двадцать четыре дома. В семи температура упала ниже двенадцати градусов. В четырёх жильцы уже топили мебелью и ящиками. Число детей было приблизительным, расход топлива — ещё приблизительнее.

— Время замеров?

— Между девятью и одиннадцатью.

— Кто подписал?

— Внизу.

Дмитрий проверил. Три фамилии, одна из них повторялась в больничной ленте.

— Почему выборка именно такая?

— Потому что больше домов до полудня они не успели.

— Значит, мы не знаем, хуже там или просто измерили там.

— В доме на Литейной живёт семилетняя Лида Мороз. Её мать на ночной смене. У них осталось полведра угля.

Дмитрий поднял взгляд.

Кира держала второй лист за самый угол. Там были имена — много, написанных разными руками.

— Лида существует, — продолжила она. — И ещё тридцать один человек на этой странице.