В сумраке дракон невидим

Несмотря на свою древность, дом ни разу не был на капитальном ремонте. Раньше он вздрагивал и трясся, позвякивая стеклами буфетов, от каждого проходящего мимо по улице трамвая. Позже трамвайные пути убрали, и дом вздрагивает лишь при приближении тракторов и самосвалов. Последняя война его не пощадила. Сквозь комнату, где живет Александр, в блокаду прошла авиабомба. Пробив крышу и два верхних этажа, она застряла на уровне третьего. Бомба не разорвалась и чудом не зацепила кровать, на которой умирала соседка, в то время маленькая обессилевшая девочка. Девочка выжила, не повторив судьбы миллиона ленинградцев, погибших в блокаду от голода и бомбежек. В результате нескольких взрывов авиабомб во дворе дом лег на фабрику. Когда фабрику стали сносить, то все были уверены, что дом, стоящий с войны в очередь на капитальный ремонт, обрушится, но он выстоял. Удивительные это творения – питерские старые дома. Сколько им всего пришлось увидеть.

Подойдя к дому, Александр обратил внимание на полное отсутствие света в окнах. Света не было и в соседних зданиях. Это явление стало уже обычным в последнее время. Электрические сети не выдерживали напора бытовой техники и обогревателей у жильцов. Кто-то застрял в обесточенном лифте соседнего дома и отчаянно колотил в дверь. Лифт был наружным, до революции в этих домах подъемники не ставили, и неудачнику, застрявшему между этажами, как зверь в клетке, предстояло дожидаться спасения при минусовой уличной температуре.

Чуть позже Александр сидел в любимом кресле и смотрел на огонь свечи. Он был классическим человеком науки, и его голова включалась автоматически, заинтересовавшись какой-либо проблемой, а потом переваривала информацию в своем странном режиме, даже порой не выключаясь на время сна. В этом состоянии Александр периодически, говоря компьютерным языком, зависал, переставая реагировать на окружающее. Он вроде бы находился где-то здесь, а вот мысли его были где-то там, весьма далеко. Как шутили в институте: «Самое сложное – объяснить жене, что когда ты лежишь на диване, вперив взгляд в потолок, ты работаешь».

В тишине квартиры зазвонил телефон. Он звонил долго, пока Александр не вынырнул из своих раздумий и не снял трубку.

– Добрый вечер, – произнес негромкий мелодичный женский голос.

– Добрый вечер, – последовал автоматический ответ.

– Не бросай трубку, пожалуйста, – сказали на том конце провода.

– Хорошо. Мы знакомы? – спросил, удивленный обращением на «ты», Александр.

– И да и нет… Тебя ведь зовут Александр?

– Да. То есть вы меня знаете?

– Ты меня не помнишь… Не можешь помнить… – прозвучал печальный ответ.

– Если бы я слышал раньше ваш голос, я бы вспомнил. Он особенный, он отличается…

– Тебе и раньше он нравился.

– Раньше? Когда? Мы встречались?

– И да и нет… Не молчи, пожалуйста.

– Кто вы? У вас что-то случилось?

– Что-то постоянно случается… Оно не может не случаться.

– Я понимаю. Если ничего не случается, значит, нас уже нет.

– Я рада, что ты есть.

– Почему? И почему я не могу вас помнить?

– Слишком много вопросов сразу… Ты торопишься…

– Хорошо… Я подожду…

– Спасибо… Мне очень надо было услышать твой голос.

– Зачем?

– «Мне бы только знать, что где-то ты живешь, и клянусь, мне большего не надо», – прозвучало откуда-то издалека.

Звонок прервался. Александр долго и задумчиво крутил телефонную трубку в руке, затем водрузил ее на место.

Свеча, оплывая, догорала. За окном хлопья снега почему-то поднимались вверх к небу, повинуясь порывам разыгравшегося ветра. В широкой пластине соседнего дома разом зажглись несколько окон. «Скоро и нам дадут свет», – подумал Александр. Глядя на пламя, он вспомнил, как огонь змеящимися горячими язычками танцевал в открытой изразцовой печи год назад. Пламя дробилось в хрустале бокалов накрытого стола и отражалось в морозных узорах окон и сверкающих ледяных наростах на подоконниках. Золотые всполохи жадно лизали последние доски старого шкафа, постреливали горящие угольки, перекликаясь с хлопками новогодних ракетниц и петард на улице. Празднично возбужденные мальчишки восторженно сжигали в печке старые тетрадки, спасаясь от холода в доме, – едва теплые батареи отказывались греть. Один пацан был Аликом, сыном Александра, а второй его соседом и другом.

– Пятерки горят, красиво горят.

Огонь перелистывал странички, загибая обуглившиеся уголки.

– Русский горит, и английский горит, а арифметика гореть не хочет.

– Смотри, какие черные барашки.

Малиновыми пятнышками в черной пене трепыхалось пламя.

– Зачем ты вбок пошел, сейчас будет такой вонизм.

– Давай, давай, помешивай, не зевай.

Чугунная кочерга наводила порядок в печи, глубинное расплавленное золото обдавало жаром.

– Не делай факела, а то вывалится… Мама ругаться будет. – И украдкой через плечико взгляд – где там взрослые.

Листочки покрылись последней жаркой волной и стали осыпаться прозрачной, похожей на паутинку, белесой золой.

Александр достал со шкафа охапку бумаги, и дети запрыгали от восторга, запихивая листы в печь.

– Ты решил сжечь свою диссертацию? – спросила жена.

– Да, неудачный вариант, надо переписывать. Ничего, одну копию я оставил.

Александр ожидал услышать, как и прежде, бурю протеста, но не услышал ничего, кроме обрадованно запевшей, загудевшей печи. Огонь весело взвился, и белые листы, изгибаясь в предсмертной судороге, быстро стали такими же черными, как когда-то написанные на них буквы… Тепло печи, одновременно с запахом готовящейся к полуночи утки, растекалось по квартире, вселяя надежду на то, что следующий год будет более спокойным и более удачным, чем уходящий. С последним боем курантов под грохот хлопушек и искры бенгальских огней с брызгами шампанского и пепси-колы все дружно впрыгнули в новый год, оставив все беды и тревоги в прошлом. Так, по крайней мере, казалось Александру… Но беда приходит, когда ее совсем не ждешь, и, как правило, приходит не одна.

– Слушай, нам надо поговорить, – сказала София, когда гости ушли.