Кандалы

– Ну, как ты жил тут? – спросил Елизар сына. – Скучал?

– Нет, мы с Лавром всегда вместе… летом в поле берут нас, а то в лесу бегаем, товарищи есть… Никто меня никогда не бранит, а все-таки…

– Что?

– Сердце болело всегда… Зачем вы меня бросили?

Елизар вздохнул.

– Думали – лучше тебе будет у бабушки! В Сибири, брат, житье худое!.. Вот эдак насильно пошлют туда – за тридевять земель, за лесами, за горами, за болотами – и живи как хочешь!

– Почему насильно? За что? Дедушка сказал – за землю? за какую?

– А ты знаешь Дуброву? бывал там?

– Бывал! На Троицу, с девчонками, кукушкины слезки искать!

– Ну вот! Хорошо там? Любишь Дуброву?

– Люблю!

– А ее купец у нашей деревни отнял и живет в ней один! Вот собрались мужики на сход и послали меня в город, хлопотать за Дуброву, потому что грамотный я! А когда воротился весной – помнишь, може, когда медвежатник с медведицей приходил и пожар был?

– Помню! Небо горело!..

– В Кандалах мы тогда жили! Вскорости после этого отправили меня в город, а потом – в Сибирь… Мать пошла добровольно…

– Это когда мы ехали с колокольчиком?

– Помнишь разве? Ямщики Романевы действительно рядом и сейчас живут! По дороге заехали мы сюда и тебя сонного деду и бабушке отдали! А у тебя сердце-то об нас, что ли, говоришь, болело?

– Да! – тихо прошептал Вукол.

– А слышь, – вмешался дед, – слух идет, врут ли, нет ли – не знаю, будто и на Займище наше лесное тоже зрятся! Кто-то вроде помещикова наследника! Скажи, пожалуйста, скоро ли у мошенников землю отберут?

Елизар засмеялся.

– Говорю тебе, беспременно отберем, когда все разом двинемся отбирать!

Старик вздохнул.

Бабушка загасила светец, и все затихло в темной избе.

Наконец все заснули, кроме деда. Убедившись, что все спят, он начал думать, а думал дед по ночам всегда шепотом, молча думать не умел. Чаще всего вышептывалось у него его любимое словечко «мошенник».

– Скоро ли у мошенников землю отберут?

И сам же отвечал себе тихим шепотом:

– Не скоро!..

По стенам шуршали тараканы; днем их не видно было, а ночью выходило целое войско. Казалось, они нашептывали деду зловещее.

Он любил землю и крестьянскую работу, был суров и скуп в расходах, держал семью в черном теле и за это был всеми уважаем в деревне. Откладывал деньги в кубышку, но боже упаси намекнуть о ней деду: рассердится.

Казалось ему, что земля год от года родит хуже, дождей выпадает все меньше и солнце уже не греет летом так сильно, как прежде, когда он был молодой и даже ночью ходил на речку купаться. Земли у мужиков становится в обрез, словно она уходит у них из-под ног. Аренду за казенный участок кулаки повысили во много раз…

Шептал дед о младшем сыне, о внуке:

– Тот хрестьянин, а этот не хрестьянин будет!..

Думал о зяте: больно переменился он от Сибири этой…

В жизни надвигалось откуда-то непонятное. Появились в избах самовары, а у кого и лампы вместо лучины. Девки – франтихи. Начали ситцевые платья носить, туды же и Настька топорщится, а вот честности стало меньше в народе!

– Разоренье будет! Женить надо Яфимку! Женить мошенника!

Затих дед, перестал шептать. Шептали одни тараканы. Таинственные шепоты шуршали во тьме.

Над спящей темной деревней первые петухи пропели. Реяли над ней жуткие сказки, грустные песни и мрачные поверья. До рассвета еще было далеко.

III

Яфиму усватали невесту на Мещанских Хуторах: там народ жил чисто, на городской манер, и невеста была из зажиточной семьи; расчет склонил деда остановиться на этом выборе, хотя и не любил он хуторских за франтовство и городские замашки.

Сначала поехал туда дед со своею старухой на смотрины. Побывали в гостях у Матвея и родителей невесты: серьезный деловой мещанин в долгополом сюртуке, с кудрявыми, в проседи волосами, с благообразной бородой, похожий на торговца или прасола, и приземистая, морщинистая, вострая на язык, лютая старуха.

Тут же за чаем и угощением произошло рукобитье. Только после этого повезли на Хутора Яфима.

Вынули из кладовки парадные костюмы: синего сукна долгополые кафтаны, красные кушаки, мерлушковые шапки и кожаные сапоги с медными подковами. Бабушка надела новый синий сарафан из блестящей материи с позументом и такими же пуговицами в два ряда: от груди до подола. Вынули расшивной головной убор в виде полумесяца, накинули сверху большую турецкую шаль. Дед и Яфим в суконных кафтанах, подпоясанных красными кушаками, в крытых сукном тулупах нараспашку, с широкими воротниками по плечам, в костюмах того покроя, который сохранился в крестьянстве с древних веков, словно превратились в бояр. Дорогие костюмы эти, сшитые еще при дедах и прадедах, сохранявшиеся из рода в род, надевались только в самых торжественных случаях, всего только, может быть, несколько раз в жизни.

Новые большие сани собственной работы с высоким резным задком, много лет стоявшие в амбаре, привезли на двор; запрягли тройку в новую праздничную сбрую с медным набором, с бляхами, бубенчиками и длинными кистями, с крутой, высокой дугой, расписанной пестрыми цветами, по концам окованной медью. Эта сбруя вынималась из кладовки тоже только для парадных случаев.

В корню был Чалка, широкогрудый чалый мерин с белой длинной гривой; на пристяжке – Карюха, тонконогая, с маленькой головой, хорошо ходившая под седлом, и темногнедой Мишка. Хвосты у них у всех завязали толстыми, короткими жгутами, а в гривы вплели алые ленты.

Дед выпустил сивую бороду поверх распахнутого тулупа и сел рядом с бабушкой на заднем сиденье. Яфим – на облучке. Лавр растворил ворота настежь, Яфим натянул вожжи, и тройка выбежала на деревенскую улицу, круто заворотив на раскатанную снежную дорогу и оставив после себя в сугробе глубокий санный след. В окнах соседних изб мелькнули любопытные бабьи лица. Яфим свистнул, передернул вожжами, и тройка, гремя бубенчиками, понеслась серединой широкой улицы.

Кони рвались из упряжи, бубенцы захлебывались под морозным ветром, морозная пыль поднималась столбом. Бабушка закрылась высоким воротником, виднелись только тепло смотревшие глаза. Яфим был, как всегда, молчалив и серьезен, по временам встряхивал вожжи, а дед важно усмехался, утопая в полуаршинной бороде.

Воротились они поздно вечером. Чалка была в мыле, дед – навеселе. Пока Яфим распрягал лошадей и вносил в холодные просторные сени драгоценную сбрую, дед и бабушка переоделись в свое обычное бедное одеяние. На бабушке снова был старый пестрядинный сарафан, дед обулся в онучи и лапти, накинул заплатанный шубняк, надел рваную лохматую шапку и вышел во двор с фонарем задать лошадям корму на ночь. В избе трещала лучина, Настя пряла, Лаврушина русая голова с любопытством посматривала с полатей.

Вошел Яфим, переоделся, подобно отцу, во все старое и молча сел к столу.

Бабушка собирала ужинать.

– Чай, в гостях-то угощали? – лукаво спросила Настя.

– Знамо дело! Полон стол был всего: и лапшенник, и молошна яишница, оладьи в меду, курятина… Хорошо живут!.. Да и мы не голодны каке, не больно до еды охочи… чай, не нищи! Все было по уставу! Вывели невесту под фатой. Мы баем: не фату приехали смотреть, а невесту! Тут сняли фату, невеста всем поклонилась по уставу, князю-молодцу в особицу.

Яфим ухмыльнулся.

– Тут, как положено, князя спросили: люба ли княжна молодая? Князь, конешно, тут кланяется молча, а сваты и свахи сказали: люба!.. А спросите у княжны: люб ли ей князь молодой? Невеста тут поклонялась, ну, значит, люб! Ну, тут уж всё по обряду… Причитывала невеста долго, инда во слезу всех вогнала, понравилась она мне: лютая будет, в мать, а из себя – твердинька, хоть и невеличка ростом, а поставненька! С личика бела и с очей весела!

Яфим опять молча усмехнулся, а Настя сказала:

– Коли лютая – не житье мне будет с ней!

– Ну, девичьи думки изменчивы! Тебя, чай, просватаем на тот мясоед!

– Надоела я вам, что ли? – взметнулась Настя.

– Не надоела, а чему быть, того не миновать, не все тебя будем миловать! Девкой меньше – бабой больше! Бабы каются, а девки замуж собираются!.. Так-тось, бывало, стары люди баяли!

Вошел дед, весело сбросил шубняк, встал посередь избы под матицу и, притопнув лаптями, неожиданно запел:

Уж ты, хмелюшка, весела голова,Весела голова, широкая борода!..Уж как нет тебя, хмеля, крепче,Уж как нет тебя, хмеля, веселея!..

Бабушка рассмеялась добреньким, конфузливым смешком:

– И што ты, старик, расплясался! хмель шумит, так голова молчит!

– Молчи ты, старуха! что есть в печи, все на стол мечи! – и, притопнув, продолжал:

Хмелюшка по полю гуляет,Еще сам себя хмель выхваляет!– Меня сам государь, хмеля, знает,И князья, и бояре почитают,И монахи меня благословляют!

– Ишь тебя дома-то разобрало! Видно, в гостях хорошо, а дома лучше?

…Еще свадьбы без хмеля не играют,И дерутся и мирятся – все во хмелю!Только есть на меня мужик-садовник:Глубоко меня, хмелину, зарывает,В ретиво сердце тычинушку вбивает!

Дед расправил бороду и, садясь за стол, засмеялся:

– По гостям гулять и к себе ворота не запирать!.. Погуляем, видно, на свадьбе, старуха!..

– Ну, ну, ладно, развеселился!..

– А что ж, плакать-то об чем?.. такое дело, Яфима женим! Яфимка, а?

– А ты ужинай да ложись-ко, батюшка! – улыбаясь, ответил сын.

– Расходу-то будет сколь! Уж ты не поскупись, старик!..

Дед покряхтел.

– Полсотни выйдет!.. Ну, да у молодца не без золотца! Парень в кафтане, так и девка в сарафане!

Лавруша смотрел, свесив голову с полатей, и хихикал радостно: никогда еще не видал он отца таким веселым.

– Ты что, мошенник! смеешься? Слезай, за стол садись! Скоро и тебя женить будем!.. Холостой, што ли, ты еще?

– Холостой! – хихикал Лавр, слезая по брусу.

После ужина старик завалился спать на полатях, все тише напевая, замедляя слова:

Что богаты ль мужики покупалиИ во суслице хмелюшку топили,По дубовым бочкам разливали!Уж как тут-то я, хмель, разгулялся,По уторам я, хмель, расходился:Отсмею ж я садовнику надсмешку —Я ударю его в тын головою,Да и в самую-то грязь бо-ро-до-ю!

После нескольких «девишников» в доме невесты состоялся наконец свадебный поезд: церковь была на Мещанских Хуторах.

Во двор Матвея въехал целый поезд поезжан, приехала телега с приданым молодой жены.

Рядом с богатырем Яфимом она казалась маленькой. Лицо ее еще было закрыто фатой. Гурьбой вошли в избу. Там уже был накрыт длинный, во всю избу, стан, составленный из трех столов, с придвинутыми к нему скамьями.

Молодых посадили в передний угол, к божнице. Остальные стояли, им садиться еще не полагалось.

Яфим был в алой гарусной рубахе и синем суконном кафтане, молодая – в белом платье городского покроя. При торжественном молчании многочисленных гостей, заполнивших избу, бабушка подошла к невестке, тихо сняла с головы ее фату, и все увидели лицо молодой: круглое, белое, с быстрыми смышлеными глазами, с густой русой косой. Свекровь расплела косу на две, закрутила вокруг головы, а на голову надела шелковый «волосник» розового цвета. Только после этого гости стали рассаживаться за столом.

Начался свадебный, «княжецкий» пир.

В старозаветный крестьянский дом деда Матвея вошло новое лицо – молодая мещанка, не носившая сарафанов, похожая на городских. Лавр в новой рубахе чинно сидел рядом с братом.

Изба зашумела от веселого говора.

* * *

Весеннее солнце начало пригревать поля, еще не просохшие от растаявшего снега, и деревенская улица зазеленела от первой нежной муравки.

Семья деда Матвея дружно готовилась к пашне: налаживали старинный тяжелый плуг, чинили бороны, заказывали недостающие или поломанные части кузнецу Мигуну.

Мигун был суетливый носатый мужик с часто мигающими глазами и торопливой, быстрой речью. Он не только делал сошники, лемехи и топоры, но умел заговаривать кровь, лечил и рвал зубы, поил больных наговорной травой и считался знахарем. Жил особняком от деревни, а кузница его стояла на выгоне, за околицей.

Всю весну в ней кипела работа, дышал горн, сыпались искры.

Когда земледельческие орудия были приведены в исправность, дед Матвей с сыновьями выехал на пашню. Своей, надельной, земли за околицей было мало, и она была так выпахана, что никогда не давала хорошего урожая: удобрять ее никому и в голову не приходило по причине ежегодных переделов. С ней управлялись быстро, и еще оставалось время для дальнего поля: это был громадный участок в степи, верст за тридцать от деревни, – казенная земля.

В старые годы ее сняли на сорок лет мужики – три семьи Листратовых – и разбогатели от этого. Сняли по рубль шесть гривен за десятину, а теперь сдавали мужикам своей же деревни по тридцати рублей, но и это было выгодно для мужиков. Про Листратовых же говорили, что для них участок – золотое дно.

Кроме пашни, мужики снимали у них там же и покос. С пашней управлялись сами, а на уборку каждый мужик нанимал в городе жнецов и косцов. Сами работали вместе с наймитами.

Так велось когда-то сельское хозяйство по Средней Волге.

Дед Матвей из скупости редко нанимал пришлых работников, работал с семьей даже по ночам. С лукошком через плечо, без шапки, нашептывая что-то, раскидывал семена полукругом. Яфим пахал плугом, запряженным четырьмя лошадьми, а маленький Лавруша уже умел ходить за бороной. Над пашней вились грачи, влажная жирная земля тяжело прилипала к лаптям – трудная, утомительная работа: допотопный плуг надо было держать на руках и на ходу счищать с лемехов железной лопаточкой налипшую сырую землю, ноги подвихивались между пластами взрытой земли, а грудь и горло надрывались от непрестанного крика на лошадей.

С ближнего поля к вечеру возвращались домой, но когда уезжали на дальний участок, то жили в поле, в шалашах, всю неделю и только в субботу на воскресенье приезжали домой – в грязи, в пыли, черные, как негры; поэтому каждую субботу обязательно топились «по-черному» бани, стоявшие на задах деревни. В воскресенье вся деревня сладостно и долго спала.

Деревня стояла над высоким обрывом, под которым, может быть, в давние века протекала Волга, но потом отошла на несколько верст, так что под обрывом образовалась луговина, а за нею в полуверсте бежала речонка Постепок, маленькая, как ручей, густо заросшая около берегов осокой и пловучими водяными цветами.

Через Постепок переезжали по маленькому, вечно грязному мостику или гати, устроенной из набросанных сучьев и навоза, – и тотчас же начинался дремучий дубовый лес, шумевший своим торжественным и таинственным шумом.

Весной Волга затопляла весь лес, подходя вплотную к самой деревне, и тогда можно было плавать на лодке в лесу, стоявшем наполовину в воде.

По праздникам затопленный лес наполнялся лодками с девками и парнями в ярких кумачовых нарядах, песнями, звуками гармошки и смехом.

Когда вода сбывала, в лесу оставались озера, и одно из них – самое большое, овальное, как зеркало – окруженное лесом, погрузившим в него свои зеленые ветви, было излюбленным местом купанья у ребятишек, целые дни пропадавших в лесу. Озеро это называлось Ситцевым.

После половодья в лесу и на лесных полянах быстро появлялась буйная растительность: трава вырастала по пояс, было много дикого лука, столбунцов, щавеля и ароматных ландышей. Девки и бабы в праздники толпами ходили за луком, щавелем и цветами, возвращались домой с песнями. В лесу не умолкая куковала кукушка, орали грачи и щебетало на все лады разнообразное птичье царство.

Под Троицу все были на ближнем поле. Жена Яфима, Анна Ондревна, с его сестрой Машей, матерью Вукола, с весны гостившей у отца, топили баню. Изба была заперта на висячий замок. От околицы то и дело проезжали возвращавшиеся с поля, но весенний вечер, совершенно беззвездный, был так темен густой и влажной темнотой, пыльная дорога так мягка и беззвучна, что только по легкому побрякиванию сбруи можно было догадаться, что кто-то проезжал от заскрипевших ворот околицы, и лишь чуть заметное пятно двигалось по дороге.

Вот побрякивание приблизилось к избе, из тьмы едва заметно выделилась низкая пологая дуга и телега с лошадью, беззвучно трусившей по густой, ползучей мураве. Из телеги вылезли две тени – женская и детская.

– А мы здеся! – закричал из тьмы детский голос.

Женская тень подошла ближе и ахнула радостно: на завалинке сидел Елизар. Вукол и Лавруша, хихикая, сцепились и не то плясали, не то боролись во тьме.

– Сидим да ждем! – сказал Елизар вставая. – Никого дома нет!

– Эка! – вздохнула бабушка, – две бабы дома! баню, чай, топят! Ребятишки, покличьте, сбегайте за ними! Ах вы, родимые!

Елизар растворил скрипучие ворота, ввел Чалку во двор, принялся распрягать лошадь. Бабушка помогала.

– Не трудись, Елизарушка, мужики сейчас подъедут!..

Пришла Маша с ключом, прибежали ребятишки, за ними молодайка Ондревна… Отперли избу, вошли. Молодайка зажгла не лучину, а жестяную семилинейную лампу, предварительно почистив стекло ершиком.

– Лампу завели! – удивился Елизар.

– А как же? – засмеялась бойкая Ондревна. – Чай, всё лучше лучины-то!

– Она у нас всякие новости завела! – добродушно отозвалась бабушка из чулана.

На окнах стояли в горшках цветы с лесенками из лучинок, цвели алыми и лиловыми колокольчиками. Пол был чисто вымыт, выскоблен, изба как будто повеселела.

– Что значит молодая-то хозяйка! – пошутил гость.

– Дай бог! – сказала бабушка, расстилая столешник. – А мы и рады! Дедушка спервоначалу ворчал, а теперя и самому нравится! Ничего! как говорится, знайка незнайку учит! Добрая жена дом сбережет, а худая рукавом растрясет!

– Муж возом не навозит, что жена горшком наносит! – заметил Елизар.

– Надолго ли к нам, Елизар?

– Стриженая девка косы не заплетет!

– Как дела-то? – тихо спросила Маша.

– Дела – как сажа бела! Ничего! Нашим козырям все под масть! После скажу!

Вукол рассказывал о своих путешествиях с отцом на большущем пароходе с вот такими красными колесами, с черной трубой, из которой идет дым и бывает такой свист, что оглохнешь! О том, как они были в городе и какие там высокие дома: если десять изб поставить одну на другую – и то мало!

Лавр слушал и удивлялся. После долгой разлуки у них много было что сообщить друг другу.

– А у нас Карюха жеребеночка принесла! – перебил он племянника. – Хорошенький, весь в нее и уж погладить дается!

Эту родную избу с полатями и знакомым брусом, с белым подтопком и чуланом за ним Вукол любил, он вспоминал зимние вечера, когда бабушка рассказывала сказки, дед плел лапти, а они с Лавром путешествовали, как и теперь, по брусу на полати. На стене все еще висела знакомая картина «Как мыши кота хоронили», но он взглянул на нее критически, с улыбкой. О бабушкиных сказках тоже отозвался свысока, так как читал в таинственных для Лавра книжках о рыцаре Дон Кихоте и его верном оруженосце, о подводных путешествиях капитана Немо по всем морям и океанам.

За столом сидели «большие». Приехали дед и Яфим, отец Вукола что-то рассказывал. Друзья не слушали того, что говорилось внизу: у них наверху, под самым потолком, были свои разговоры.

После женитьбы Яфима стена около полатей была оклеена бумагой, на которой образовались причудливые узоры от протекавшего дождя. Желтоватые пятна слились в глазах Вукола в воображаемую картину: как будто верхом на конях татары, в острых шапках, в полосатых халатах, летят во весь опор с кривыми саблями в руках.

– Ты видишь? – спросил он Лавра, показывая на стену. – Вот это лошади, а на них – татары с саблями.

– Ничего не вижу! – отвечал Лавр.

– А я вижу! да ты гляди дольше – и увидишь! Вот лошади, вот татары, вот сабли!

Но Лавр так ничего и не увидел. Он только отчасти верил племяннику, многое из его уверений считал враньем. Разговор их часто походил на беседу Дон Кихота с его оруженосцем.

– Врать – не устать, было бы кому слушать! – недоверчиво подсмеивался маленький крестьянин.

Не умолкал голос Елизара, который тоже рассказывал при веселом внимании слушателей.

– Ломоносов был из простых рыбаков, а достиг того, что сам царь его принимал… Был Кулибин, механик-самоучка, а то был еще англичанин Фультон… Много было таких людей, у которых здорово мозги работали, и все больше из бедности выходили они…

– А у нас тоже такой есть, мельник Челяк, – послышался голос деда. – Хитрец! Любитель строить! Тебя бы с ним по ноге связать!

– Знаю Челяка, толковал с ним… не хватает нам обоим одного: науки! Красна птица перьем, а человек ученьем! Но – учиться никогда не поздно. Добьюсь и я своего!

– А ты помнишь, – говорил Вукол, – есть у нас картина «У Неаполитанского залива семья рыбаков»? Я каждый день гляжу – не нагляжусь! Море там нарисовано, ребятишки купаются, а на берегу дочь рыбака до того красива, прямо как в сказке…

– Сытно, видно, живут! у моря-то! – деловито заметил Лавр. – Гладкие! А купаться и у нас хорошо, на Ситцевом! Пойдем утре! ребятишек соберем в пашню играть!

– Лучше в разбойников! – возразил Вукол и начал рассказывать о разбойниках.

Они живо спустились по брусу. Ондревна сунула им белье и выпроводила за дверь. На задах светился огонек. Баня была похожа на землянку с маленьким окошечком. Раздеваясь в холодном предбаннике, продолжали разговоры. Чтобы отогнать страх, смеялись. Скоро в предбанник пришли дед с Яфимом.

Вернувшись в избу, и не заметили, как уснули.

* * *

Утром проснулись поздно: солнышко светило, на дворе кудахтали куры. Топилась русская печь, в чулане бабы стряпали праздничные кушанья. Со двора вошел дед.

– Ребятишек-то разбудите, – сказал он, – за травой в займище еду!

При этих словах Лавр вскочил и стал трясти племянника за плечо:

– За травой! за травой!

Протирая глаза, выбежали через сени на крыльцо – умываться: глиняный рукомойник летом висел там на веревочке, там же висело чистое полотенце, а не грязная тряпица, как было прежде, до ондревниных порядков.

На дворе стоял запряженный в телегу Чалка. В телеге лежали коса и топор.

– Ну, садитесь, мошенники! – добродушно сказал дед, растворяя ворота.

Он вскочил в телегу, и Чалка, мотая головой, затрусил в проулок к спуску в луговину, где блестел постепок и шевелился под ветром лес. Издали было слышно, как в Грачиной Гриве орали грачи, мельтешили черной сеткой над гнездами в ветвях раскидистых дубов.

Мостик, как всегда, был в глубокой грязи. Для пешеходов было перекинуто через ручей толстое дерево. Едва выбрались на крутой берег, как тотчас же очутились под зеленым сводом леса, простиравшего над их головами свои широкие ветви. Чалка бежал неторопливой, благодушной рысью, топот его неподкованных копыт мягко отдавался в лесу.

Сквозь ветви блеснуло серебро Ситцевого озера, меж дубов мелькали беленькие чашечки ландышей, сочные столбунцы, кусты шиповника и неведомые ярко-красные ягоды.

– Их волки едят, – пояснял Лавр племяннику, – на Шиповой поляне клубника есть, а осенью – торон, ежевика… Сбыла уж вода-то, трава теперя на Шиповой вы-со-кая, гу-стая!..

С полчаса ехали по мягкой сыроватой лесной дороге. Где-то в глубине леса куковала кукушка. Утро было солнечное, теплое, напоенное свежестью сочной тенистой чащи, шумевшей бесконечным задумчиво-ласковым шумом.

Дед молчал, изредка похлопывая Чалку вожжой, на что Чалка отвечал дружественными кивками.

Наконец, выехали ни Шиповую поляну. Это была широкая ровная долина, в глубине которой стояли великаны осокори, издававшие ровный, густой, торжествующий гул.

– А что за ними? – спросил дядю племянник.

– За сокорями – Проран… за Прораном – Взмор! Хворостник там растет, высокой да длинный… у-у, Проран – он сердитый да быстрой, глубокой – дна нет!..

Дед приостановил лошадь и съехал с дороги в высокую сочную траву. Потом слез и, поточив косу бруском, взмахнул ею. Он, словно играючи, в шутку, чуть-чуть пошевеливал косой, слегка наклонясь вперед, а трава так и никла, так и ложилась рядами, обнажала остриженную землю.

Дед косил, а ребята охапками таскали траву к телеге. Наконец, старик поднял большую вязанку и положил ее в телегу. Чалка смачно жевал траву – сочную, влажную от утренней росы. Нагрузив телегу, дед подсадил детей на верх травы, сказал:

– Топчите!

Они весело утаптывали сладко пахнувшую траву и радостно смеялись. Потом сели. Из ярко-зеленой скошенной травы виднелись их непокрытые головы – одна русая, другая белокурая – и две пары смеющихся глаз. Сидеть теперь было мягко. Дед вскочил на наклеску телеги, дернул вожжами, и Чалка, мотая головой, с пучком травы в зубах, охотно покатил телегу обратно по прежней дороге. Сырая трава лежала плотно. Чалке было тяжело бежать рысью, но он, видимо, старался.

Ретивый крестьянский конь был уже не молод, но никогда не дожидался кнута, возил шагисто, бежал споро, а в темные ночи не сбивался с пути, обладая замечательной памятью на дороги. Это был старый друг и товарищ деда. Даже и теперь, когда силы Чалки стали уже не те, что прежде, он все еще по старинке норовил бежать с тяжелым возом рысью. Но скоро уставал и только мотал головой, словно хотел сказать: «Эх, старость!»