Праведный

Глава 3. Брусника

– Что ж, Пётр Морфеевич, осмотр закончен. Дом сияет, будто его вылизали, – Димитрий застал начальника полиции в той же позе в бархатном кресле. Тот говорил с кем-то по личному иннеркому, прижав палец к уху, и его лицо от напряжения было похоже на расплавленный воск.

Димитрий жестом попросил Бруснику принести его пальто. Рядовой ринулся выполнять поручение, и через мгновение следак с наслаждением шарил по промокшим карманам в поисках заветной пачки. Достал последнюю сигарету, зажег, раскурил. Первую затяжку он потянул с закрытыми глазами, чувствуя, как никотин проникает в кровь, прогоняя напряжение. Пустую пачку он смял в ладони, превратив в бумажный стаканчик, и стряхнул в него пепел.

– Ох, уж эти шишаки из Вече… – Пётр Морфеевич оторвал палец от уха и протяжно выдохнул, сгорбившись. – Всю плешь мне проели. «Где Бесстрашный?», «Где Александр Гаевич?». Завтра у него встреча с тем-то, послезавтра – с тем-то, а потом ревизия городского стадиона! Будто я его личный секретарь и жду его под дверью сортира.

– Полно тебе, Пётр Морфеевич, – Димитрий снова стряхнул пепел, следя за его полётом. – Не каждый же день в Новограде бесследно исчезает Председатель городского Вече. Им положено волноваться.

У ног следака, словно настырный жук, закружил робот-поисковик. Квадратная коробка на шести колёсиках обогнула его мокрые ботинки и помчалась дальше, сканируя паркет. Брусника инстинктивно отпрыгнул, будто от гремучей змеи.

– Да не бойся ты, рядовой! – флегматично бросил начальник полиции. – Понимаю, в учебке вам такую технику в руки не давали, но хоть здесь поучишься. Скоро и у тебя такой же в багажнике будет ржаветь. – Кони хмыкнул, но в смехе не было веселья.

Димитрий покосился на Степана. Тот замер по стойке «смирно», сомкнув носки и пятки армейских сапог. И в этой картинной выправке Староверцев вдруг увидел не просто растерянного новобранца. Этот розовощёкий детина, этот «типичный селянин», проявил недюжую наблюдательность. Это он, Брусника, ещё у ворот, первым предположил: а что, если аппарат «Фарма электрик» просто сломался? Осмотр дома – стерильная чистота, отсутствие следов борьбы, вытертые до блеска поверхности – всё это потихоньку кренило чашу весов в сторону этой простой, почти неприлично банальной версии. Опытный следователь сначала отвергал неполадки – техника «Фарма электрик» не ломается. А теперь он делал для себя мысленную зарубку: «А что, если всё просто? Нет никакого громкого похищения или убийства. Просто сломалась машинка, а сам Большой Человек… уехал. По своим делам. О которых мы не знаем».

– Пётр Морфеевич, я пойду позавтракаю, – Димитрий потушил окурок о стенку импровизированной пепельницы. – Уже восьмой час. Вашего Бруснику беру с собой на подкрепление. Не возражаете?

Пётр Морфеевич махнул пухлой, усталой рукой – мол, делай что хочешь, лишь бы отстали. Весь этот переполох с пропавшей «шишкой» явно начал ему смертельно надоедать.

Димитрий кивком подозвал рядового. Тот неуверенно покосился на начальника и, получив молчаливое разрешение, с армейской выправкой зашагал за Староверцевым, как привязанный.

В «Трапезной» неподалёку от усадьбы было шумно и многолюдно. У стойки выстроилась очередь городских – за новомодным «Синтекофием», пахнущим жжёным пластиком и ванилью. За стеклянной перегородкой сельские, молчаливые и сосредоточенные, ловко готовили завтраки на вынос, громко стуча металлической посудой.

– Ну что, определился? – буркнул Димитрий, отрываясь от липкого меню, которое сунула ему худая, уставшая официантка.

Брусника аккуратно присел напротив, и стул под его богатырским станом жалобно крякнул. Степан почесал лоб, смущённо оглядывая галдящую очередь городских щеголей.

– Не знаю, Димитрий Владимирович… Кашу бы, геркулесовую. С молочком, если можно.

Димитрий не сдержал ухмылки.

– Ни разу ещё в вольную не ходил в городе?

– Никак нет, Димитрий Владимирович, – отчеканил Брусника, спина его оставалась неестественно прямой.

Старший расслабленно махнул рукой:

– Вольно, рядовой, расслабься. В городе кашу днём с огнём не сыщешь, не в моде это. Может, омлет?

Степан вдруг отвернулся и слегка поёжился, будто от внезапного сквозняка.

– Что такое? – Димитрий удивлённо округлил глаза.

– Да вы не подумайте… Яйца эти, куриные… как-то не очень. У нас в селе хворь была страшная, птичий мор. Маменька долго с кровати не вставала, вся горела, чуть Богу душу не отдала.

– А врача почему не позвали? – мягко спросил Димитрий, и оценивающе взглянул на рядового поверх меню.

– Так его… нету у нас этого, как его… – Степан снова принялся тереть ладонью лоб, сбиваясь, – полюса…

– Ты о полисах?

– А я как сказал? – Брусника растерянно захлопал своими коровьими ресницами и беспомощно дёрнул плечами.

Старший подозвал официантку.

– Будьте добры, два чёрных кофия и булочки с… – он на мгновение запнулся, и по его лицу скользнула редкая, почти мальчишеская улыбка, – с брусникой.

Услышав название ягоды, Степан невольно улыбнулся в ответ, и его напряжённое лицо наконец смягчилось.

– И сигарету одну, если можно. – вернув меню, Староверцев откинулся на стуле.

Девчушка ловко достала из кармана форменного фартука замусоленную пачку, помогла Димитрию прикурить, что-то весело прощебетала и упорхнула на кухню. Димитрий закурил, прикрыв глаза от первой горькой затяжки, постучал по столу пальцами и посмотрел в окно, за которым не утихал ливень.

Они сидели в молчании, наполненном гулом трапезной. Брусника по-детски оглядывался по сторонам, с нескрываемым любопытством разглядывая городских щеголей.

– Как твоё село-то называется? – прервал тишину Димитрий, вертя в пальцах тяжёлую глиняную сахарницу. Сигарета дотлела у него в руке, оставляя на коже горьковатый запах.

Степан вздрогнул, словно разбуженный.

– Ась?

– Откуда ты родом-то? – перефразировал Димитрий, раздавливая окурок в пепельнице.

– А это… – Степан смущенно улыбнулся. – Село Большая Воронка. Это рядом с Воиново.

– Места знатные, – протянул Димитрий, хотя знал, что те края давно уже считаются глухоманью.

Степан схватил грубую льняную салфетку, скомкал её в своих могучих лапах и судорожно затолкал уголок за тугой воротничок формы, словно пытаясь защититься от невидимой угрозы.

– И что, там совсем медобслуживания нет? Ни «Фармы электрик», ни «Медицины Евразии»?

– Большие стервятники?? – Степан фыркнул. —Эти-то есть…

– Так почему у твоей маменьки полиса не было?

– Был, да кончился, с уходом «Ингхуа».

Димитрий медленно подтолкнул сахарницу на середину стола, будто делая ход в шахматах.

– «Ингхуа»?.. А почему ваш глава поселения подписался на заморскую медицинскую компанию?

Степан качнулся на стуле, заставив его жалобно заскрипеть.

– Так ихние китайские дроны за нашими полями присматривали, пока трест Забойного не выпустил «Электроселянина». Элечку, как мы его прозвали, – лицо Брусники снова озарилось улыбкой, на этот раз тёплой и непритворной.

– Вот оно как, – Димитрий провёл рукой по щетине на подбородке. – Так ты, выходит, по-китайски говоришь?

– Не-а, – Степан мотнул головой. – Братья балакают, а я никогда урожаями заниматься не хотел. Всегда в армию рвался, сколько себя помню. Как дед мой!

В этот момент вернулась официантка. Димитрий помог тщедушной девушке поставить кружки с горячим напитком на стол. Брусника подпрыгнув на месте, подхватил у девчушки пирожки с ягодами, чуть не обронив их с тарелок. Весь покраснел и снова рухнул на деревянный стул.

– А вообще, языками владеешь? – Димитрий насыпал в свою кружку две ложки сахара и принялся бесшумно помешивать кофейный напиток.

Степан, стараясь повторить движение старшего, громко застучал ложкой о фарфор.

– Ну да, международным.

Димитрий отложил ложку на салфетку. На грубом льне тут же проступило тёмное влажное пятно. Степан зыркнул на старшего и украдкой стянул свою салфетку с воротника.

– Международного стыдно сейчас не знать. А еще? Английский, может?

Брусника скривился, будто укусил лимон.

– Немецкий?

Тот махнул огромной ладонью, отмахиваясь как от назойливой мухи.

– Испанский?

– Немного… на французском изъясняюсь, – выдохнул Степан, глядя в стол.

– О-о-о? – с искренним интересом приподнял брови Димитрий.

– Ага, была в соседнем селе, в Воинове, девка одна… Дочь виноделов. Если б она со мной по-французски не говорила, поклялся бы, что местная. И имя ей дали такое, что и не догадаешься, что родители – беглые. Как же… Мария, помню… А фамилию они себе сменили. Стали Дюбины. А были… – Брусника поморщился, силясь отыскать в своей памяти иностранную фамилию. – Были Дю Буа. Вот она, Машка, меня и учила их языку. Зачем – сам не знаю. Но кое-что помню.

Димитрий сделал глоток горячего кофия. Обжигающая жидкость опалила губы, и он резко дёрнулся, с трудом сдерживая проклятие.

– А вы подуйте сначала, – мягко, почти по-матерински, посоветовал Брусника. Сложил губы трубочкой и долгим, терпеливым выдохом согнал пар с края своей кружки. – Видно же, зараза, какая горячая. Вон как парит.

Староверцев задумчиво постучал костяшками пальцев по грубому дереву стола. Этот простой, житейский жест вдруг больно напомнил ему, как сильно он отвык за десять лет городской жизни от незамысловатой, но безошибочной мудрости сельчан.

– Зачем вы меня с собой позвали? – Степан посмотрел прямо в глаза следака, и во взгляде его читалась не робость, а требовательная серьёзность, которой Димитрий никак не ожидал. Староверцев смущённо кашлянул в кулак, отводя взгляд, и заговорил, подбирая слова.

– Я тщательно осмотрел дом. Гараж. И… ничего. Ни единого намека на злоумышленников. Я был слепо уверен, что техника «Фарма электрик» – это аксиома, не требующая доказательств. А ты… ты с порога выпалил, что у Бесстрашного мог просто сломаться прибор. Вот так, запросто. И знаешь… Возможно, мне, зашоренному своим опытом, порой не хватает вот этого – лёгкого, обыденного взгляда. Я, как и Пётр Морфеевич, начинаю строить громоздкие логические конструкции, видеть заговор там, где, возможно, простое стечение обстоятельств. А что если в этот раз я не прав? Что если нужно просто расслабиться и принять самое простое, самое очевидное объяснение?

Брусника опёрся щекой на сжатый кулак и тяжело вздохнул. Он ломал голову, намекает ли старший на его, степанову, простоватость, или же только что признал, что его догадка – единственно разумная.

– Ну, если подумать… – надул щеки Степан, – допустим, аппаратик таки сломался. Ладно. Но куда же тогда Бесстрашный-то уехал? Связи нет, отследить нельзя. И эти двое… Врач этот мутный и его службист…

– Ты просто ещё не сталкивался с «Фарма электрик» в работе. Это государство в государстве. У них на каждый чих – протокол, на каждое движение не по инструкции – выговор. Держу пари, того врача уволят. Слишком уж поникший был.

– За что уволят-то? – Брусника одним решительным глотком опрокинул свой кофий и чуть поморщился от горечи и жара.

– За конфетку «Юрьевку».

– Чего?! – Степан от изумления чуть не выронил откушенный пирожок с брусникой. – Да кем же надо быть, чтоб человека за конфету…

– Не положено, – пожал плечами Димитрий. – Личные вещи на дежурстве. Медицина, манипуляции… Всё должно быть стерильно, по пакетикам разложено, учтено.

– Может, проще сразу всех застрахованных под стеклянный колпак посадить? Для надёжности! – вырвалось у Степана с искренним возмущением.

Димитрий рассмеялся – коротко, хрипло, но это был смех облегчения.

– Только, умоляю, не подкидывай им эту идею. Ладно, хватит болтать. Свози-ка меня в «Большой дом». Может, мы тут кофий с пирогами трескаем, а наш Бесстрашный уже где-нибудь объявился.

– Вы… вы мне машину доверите? – в голосе Брусники прозвучало неподдельное изумление и восторг.

– А тебе разве не выдали?

– Никак нет! Я с Петром Морфеевичем приехал.

Димитрий с легким звоном швырнул на стол связку ключей.

– Пригони. Стоит между трапезной и поворотом на усадьбу. Номер ЦСК-653-АА.

– Так точно! – Брусника подскочил, сбив набекрень фуражку, лихорадочно поднял воротник и, пулей выскочив из трапезной, растворился в завесе осеннего дождя.

Степан загнал служебную машину в подземный гараж «Большого Дома». То ли кофий так взбодрил Бруснику, то ли в парне взыграла молодецкая удаль, но до Центрального отдела полиции Новограда он домчал всего за пять минут. Димитрий пару раз инстинктивно вжимался в кресло, когда рядовой на скользком асфальте лихо брал повороты, срывая в занос задние колеса.

Заглушив двигатель, Брусника наклонился над рулём, поймал своё отражение в боковом зеркале, аккуратно надел форменную фуражку и одёрнул сюртук, счищая невидимые пылинки.

– Расслабься, Брусника, – сказал Димитрий, распаковывая сигареты. – Утреннее построение ты уже благополучно пропустил, а здесь на твою выправку взирать некому. У сержантов и без того дел по горло.

Брусника, не слушая, нажал на брелоке кнопку блокировки и положил ключи от машины в карман брюк.

– Так нельзя же, Димитрий Владимирович. Я при всем честном народе – и без фуражки? Я ведь гвардии рядовой!

Димитрий хрипло хмыкнул, раскуривая сигарету.

– Ну, тогда сходи в автомате ботинки начисти, – процедил он сквозь дым. – Чтобы сияли, как твоя совесть.

Брусника недоуменно зыркнул на носки своих армейских сапог. Лак был испещрён мелкими брызгами уличной грязи.

– Так точно, Димитрий Владимирович.

Староверцев замахал на него рукой, словно отгоняя назойливого шмеля.

У лифта, ведущего наверх, в «дежурку», стояла машинка для чистки обуви, переливающаяся безвкусными светодиодными огнями. Брусника пошарил в кармане, извлёк потёртый серебряный пятачок и бросил в монетоприёмник. Щётки заплясали под негромкую механическую музыку, и Степан с деловитым видом подставил им носки сапог.

– Я хочу ангажировать тебя у Петра Морфеевича на сегодня, – сказал Димитрий, наблюдая за ним. – Съездим вместе в «Фарма электрик».

– Простите, Димитрий Владимирович. Ангар что?

– Ангажировать, – повторил Димитрий, затягиваясь. Он сощурился от струйки дыма. – Взять напрокат. Одолжить. Водишь ты, конечно, лихо, но справляешься. Давно права получил?

– Ну, как и все у нас в селе, – оживился Брусника, – в шестнадцать. А иначе как техникой управлять, по хозяйству помогать? Я, по секрету, Димитрий Владимирович, баранку-то кручу лет с десяти.

Димитрий кивнул, оценивая эту сельскую сноровку.

– Хорошо, когда с малых лет к труду приучают.

– А как иначе-то? – искренне удивился Степан.

– В городе по-другому бывает, – усмехнулся Димитрий. – Пока институт не кончишь, под крылом у родителей ходишь, а то и до самой женитьбы.

Брусника поморщился, не понимая такой жизни.

Димитрий нажал кнопку вызова лифта. Степан в это время довольно улыбался своему искажённому отражению в начищенных до зеркального блеска носках.

В холле дежурной части сержант Андрей вытянулся в струнку и резко приложил ладонь к козырьку фуражки.

– Здравья желаю, старший следователь!

– Здравствуй, Андрей, – отмахнулся Димитрий. – Какие новости?

– Да всё как обычно, – сержант расплылся в улыбке. – Ночью пьянь по округе собирали. Одного особо буйного в камеру пришлось из вытрезвителя перевести.

– Может, медиков ему? Успокоить, прокапать? – поинтересовался Димитрий.

– Бюджета нет-с, – развёл руками Андрей с наигранной скорбью. – Мы же пьянство как социальное явление на прошлой неделе полностью побороли.

Димитрий приложил палец к губам.

– Тихо ты со своими шуточками. Не ровен час, кто-нибудь услышит и поверит.

– Виноват, – скомкал улыбку сержант и протянул через окошко планшет. – Вот журнал, распишитесь о прибытии.

Следак расписался в журнале и пробежал глазами по сводке ночных происшествий, составленной небрежной рукой дежурных. Взгляд споткнулся о знакомое имя —Андриевский Джонатан Васильевич. Отметка: хулиганство, распитие спиртных напитков в общественном месте.

– Что за птица этот Джонатан? – Староверцев ткнул пальцем в планшет.

– А, это как раз тот самый буйный товарищ, – оживился Андрей.

– И в чем же выразилась его буйность?

– Напился, буянил, орал всякие гадости про Бесстрашного… А потом кулаком витрину в магазине «Треста Забойного» пробил. Привезли его часа в два ночи. Сначала в вытрезвитель закинули, так он там поднял такой вой, что вся местная братия проснулась. Ну, его там… немного успокоили, – дежурный сделал многозначительный жест. – Вот я, от греха подальше, его в личные апартаменты и водворил. Для умиротворения.

– Номер камеры?

– Пятая. Открыть?

– Пепельницу дай.

Андрей протянул массивную стеклянную пепельницу. Димитрий, не сходя с места, раздавил окурок о дно с сухим щелчком.

– Ключи давай. Сам открою.

– Так не положено, – тихо, но настойчиво прошептал Брусника следаку в спину.

Димитрий лишь хмыкнул и выхватил ключи из рук дежурного.

– Новенький? – Андрей с нескрываемым любопытством оглядел Степана.

– Третий день, как из учебки. Брусника Степан Алексеевич, – ответил за него Димитрий, расписываясь за ключи.

– К Петру Морфеевичу приставили?

– А к кому же еще? Но я его умыкнул и начальник вроде совсем не возражал. – подмигнул дежурному следак.

– Повезло тебе, Брусника. – многозначительно протянул Андрей.

Степан так и не понял, была ли это шутка, или ему и вправду несказанно повезло.

– Ладно, мы заглянем к этому Джонатану.

Андрей подмигнул следаку и отдал честь Бруснике. Брусника ответил тем же.

Глава 4. Джонатан

Дверь камеры с громким скрежетом отворилась, впуская их в крохотную серую комнатушку, пропахшую канализацией и потом. На грязном матрасе железной койки лежал мужчина, по пояс голый. Его рука была туго перевязана окровавленным лоскутом собственной рубахи.

Брусника, словно щит, встал в дверном проёме. Димитрий прошёл к зарешеченному окошку и с размаху пнул ногой кровать. Пружины взвыли. Мужчина что-то невнятно пробормотал во сне и почесал волосатую грудь.

– Подъём! – рявкнул Димитрий, и его голос гулко отозвался от голых стен.

Арестант лишь перевернулся на бок, демонстративно оголив низ спины.

Димитрий окинул камеру взглядом. На умывальнике стояла жестяная кружка. Он набрал ледяной воды и одним резким движением окатил спящего.

Тот взревел, подскочил, как ошпаренный, выругался, схватился за голову и с глухим стуком рухнул обратно на койку.

– Андриевский Джонатан Васильевич? – осведомился Димитрий, не меняя тона.

Мужчина лишь мутно кивнул, зажимая виски.

– Я – Димитрий Владимирович Староверцев, главный следователь полиции Новограда по особо тяжким делам.

– А раньше… были священником Великомученического прихода, – прохрипел арестант, не открывая глаз.

Димитрий медленно поднял брови. Брусника застыл с широко раскрытым ртом.

– Верно. Мы знакомы?

– У меня… фотографическая память на лица, – мужчина с трудом приподнялся и жестом попросил воды.

Димитрий молча протянул ему ту же кружку. Андриевский с жадностью припал к жести, и глотки ледяной воды с шумом пошли вниз.

– Давно это было, – продолжил он, вытирая рот. – Вы отца моего отпевали. Василия Ивановича.

Память тут же выдала Димитрию картинку: пятнадцать лет назад, залитый свечами храм, гроб с убитым банкиром, и мальчишка, уткнувшийся лицом в подол платья молодой вдовы, смуглокожей островитянки…

– Что ж Вы так надрались, Джонатан Васильевич? – Димитрий раскурил сигарету и скинул пепел в умывальник.

Джонатан мотнул головой в сторону своей перевязанной руки.

– Жить не хотелось.

– Отчего же?

– Уволили! Вышвырнули из «Новой Правды»! Сигаретой не поделитесь?

Димитрий протянул ему пачку и зажигалку.

– И за что такая немилость?

– За правду, – Андриевский с силой выдохнул дым через ноздри. – Написал статью. Об одной очень… очень известной компании. Весь тираж изъяли. А меня, редактора и наборщика – с волчьими билетами на мороз выставили. В один день.