Ловец слов

Часть 2. Ярмарка

Было приятно идти по мягкому ковру из мха и опавшей листвы – каждый шаг словно погружал в тёплую, бархатистую тишину осени. Редкие листья, ещё цеплявшиеся за ветви, срывались неторопливо, будто нехотя, и кружились в медленном танце, прежде чем лечь на землю. Где‑то вдали перекликались птицы, оставшиеся на зимовку, – их голоса звучали тоскливо и вместе с тем умиротворённо, как прощальная песня ушедшего лета.

Временами тишину нарушал лишь сухой треск веток под ногами Яша. Он шёл, вдыхая прохладный воздух, насыщенный запахами прелой листвы и влажной земли, и старался сосредоточиться на привычном. Лес был ему знаком до мелочей: он мог прочесть следы лисицы, недавно прошмыгнувшей по этой тропе; различить по едва заметным царапинам на коре, что тут был кабан; угадать по направлению ветра и движению облаков, когда небо заплачет дождём.

Но от всех этих знаний легче не становилось.

Если бы это был очередной поход на ярмарку, как раньше, всё было бы иначе. Он бы шагал с лёгкой душой, предвкушая шум города, запах жареного хлеба и звон монет. Но теперь… теперь он не знал, что ждёт его там, в поселении людей. Не знал, вернётся ли вообще.

Яш вздрогнул, когда с макушки ближайшей сосны сорвалась ворона и пронзительно закричала. Её карканье раскатилось по ущелью, отразилось от каменных стен, зазвенело эхом, будто предупреждая: «Очнись! Ты уже не дома».

– Фу, напугала…, – прошептал он.

Мысли путались, как нити в разорванном полотне. Страхи, сомнения, вопросы – они кружились в голове, наплывали волнами, то отступая, то накатывая с новой силой.

«Может, всё не так страшно? – пытался успокоить себя Яш. – Может, старейшины преувеличивают? Я дойду до города, посмотрю, поговорю с людьми, ничего необычного не замечу. Аксак найдёт причину, слова перестанут угасать, и мы снова заживём как прежде…»

Но внутренний голос, тихий, но настойчивый, не давал ему покоя. Он звучал на задворках сознания, сопровождал каждый шаг, шептал: «Нет. Всё намного серьёзнее».

Спустя пару часов пути лес постепенно расступился, и перед Яшем открылся изгиб одного из истоков реки Итиль. Она брала начало где‑то высоко в горах, пробивалась сквозь каменные объятия, а здесь, в низине, успокаивалась, растекалась по пологому берегу серебристой лентой. Вода переливалась в лучах предзакатного солнца.

Где-то тут, под грудой камней и сухого валежника скрывалась кайма – маленькая лодка‑однодеревка, выдолбленная из цельного ствола вековой сосны. Он отыскал тайник, осторожно освободил лодку, откидывая в сторону маскировку: каждый камень, каждая ветка лежали здесь не случайно – тайник должен был оставаться незаметным для чужих глаз.

Кайма показалась на свет, словно пробудившееся от долгого сна существо. Яш провёл ладонью по гладкому борту, ощупывая древесину. Весло, по форме напоминавшее лопату, лежало рядом – целое, без трещин. Корпус лодки тоже выдержал испытание временем. Он вздохнул с облегчением: это был добрый знак, слабый, но всё же проблеск надежды на благополучный исход.

Путь до ближайшей ярмарки был не близким. Яш прикинул в уме: если выйти сейчас, ночь неизбежно настигнет его посреди реки. А плыть в темноте – значит довериться течению, которое может унести неведомо куда. Нет, лучше переждать.

Он решил остаться на ночлег. Тайник, где хранилась лодка, идеально подходил для укрытия: небольшая ниша в скале, прикрытая нависающими ветвями. Здесь не страшны были ни дождь, ни дикие звери.

Заснуть долго не удавалось… Угасающие светлячки в янтаре не покидали голову. Перед внутренним взором снова и снова всплывало лицо Аксака – и эта растерянность в его обычно непоколебимом взгляде пугала больше всего.

Яш ворочался на подстилке из листьев, прислушиваясь к ночным звукам: шорохам, скрипам, далёким крикам птиц. Каждый звук отзывался в нём эхом сомнений. «Он же белобородый! Самый мудрый! Кто если не он должен знать ответы на вопросы? Что я должен увидеть в городе? Почему именно я? Что, если не оправдаю надежд старейшин?..»

Вопросы сплетались в тугой клубок, тянули в тупик умозаключений. Он пытался выстроить логическую цепочку, найти хоть одну зацепку, но мысли ускользали, как вода сквозь пальцы.

Теряя нить вопросов и блуждая в тупике умозаключений, Яш, наконец, уже глубокой ночью провалился в сон. Но и во сне нескончаемые загадки продолжались. Он бродил по лесному лабиринту, среди скал, не находя выхода к реке. Вот он нашел какую-то пещеру, тёмную, похожую на ту, в которой он сейчас пережидает ночь. В ней лежит такая же лодка дном кверху. Он поднимает её одной рукой…

«До чего же она лёгкая!»

И в тот же миг – резкий, пронзительный крик:

– К‑А‑А‑А‑РР!!!

Что-то вырвалось из-под лодки, задев мокрыми перьями его лицо!

Яш вскрикнул, рванулся вперёд – и тут же больно ударился головой о корпус лодки. Уже наяву. Он сел, тяжело дыша, ощупывая ушибленное место. Сердце колотилось, как загнанный зверь. Пот струился по спине, пропитывая одежду.

«Кошмар… Такого ещё не было». Никогда раньше сны не настигали его с такой пугающей силой. Обычно они были тихими, размытыми, как утренний туман. Но этот… этот был живым, осязаемым, будто сама тьма пыталась дотянуться до него. Неспроста в их языке одно из названий птицы – это «кош»…

Выспаться не удалось…, а ночь уже уходила в свой закат. Он выбрался из укрытия, чувствуя, как ломота пронизывает каждую мышцу. Тело было тяжёлым, неповоротливым, будто он не спал, а сражался всю ночь. Но пора в путь.

Солнце ещё не поднялось над горизонтом, но воздух уже наполнялся предрассветной свежестью. Река шумела чуть громче обычного – вода спешила, словно знала, что время не ждёт.

Яш бросил последний взгляд на пещеру-укрытие, на место, где провёл ночь. Всё уже не казалось таким обычным, будничным. Он знал: мир изменился. Даже сны стали другими.

Он шагнул к реке, поднял весло, опустил лодку на воду. Течение мягко подхватило её, и вот уже берег начал отдаляться, а лес – превращаться в размытую линию на горизонте. Впереди – город, позади – горы. Яш плыл навстречу вопросам, на которые пока не было ответов.

К концу следующего дня Яш плыл по широченной реке. Берега постепенно менялись: вместо густых лесов и диких скал появились первые признаки человеческого присутствия – мелкие причалы, дощатые мостки, привязанные к кольям лодки.

«Близко поселения людей», – подумал он, вглядываясь в даль.

Чтобы не терять времени, Яш не делал остановок в привычных местах, где обычно посыльные татов устраивали привалы. Он плыл, напевая под нос старинную песенку, которую ещё в детстве слышал от бабушки Аникай. Мелодия, простая и задушевная, словно согревала изнутри. Слов песни он не помнил, только пару строк:

«…через речку перешли, на поляну сели…

Ой-йо-йо-хо-хо, на поляну сели».

Юный тат держал путь к главному городу на этой реке – к городу с самой большой ярмаркой, который находился за следующим изгибом могучего Итиля, там, где в неё вливался крупный приток Ольги, берущий начало где‑то на западе. На этом слиянии река превращалась в настоящее море: с одного берега невозможно было разглядеть противоположный.

Помимо усилившейся волны и смешанного течения, Яшу приходилось постоянно маневрировать между судами: большими ладьями с высокими бортами, средними торговыми лодками, мелкими плоскодонками и такими же однодеревками, как у него.

– Эй, смотри куда прёшь! – раздался вдруг грубый окрик сбоку.

Яш резко повернул голову. Рядом, едва не задев его однодеревку, пронеслась широкая ладья. На корме стоял коренастый мужчина с рыжей бородой, размахивал веслом и продолжал браниться:

– Совсем ослеп, что ли? Или не видишь, кто тут главный?!

– Вижу, – тихо ответил Яш, и так, чтобы его точно не услышали, добавил:

– Вижу, что невежа.

Он ловко увернулся от очередной несущейся навстречу плоскодонки и поймал себя на мысли:

«Словно в муравейнике. Раньше тут всё было упорядоченно…»

Яш сосредоточился на управлении лодкой. Глаза уже слипались от напряжения, мышцы затекли, но он упорно продвигался вперёд.

И вот, наконец, величественные башни и защитные стены города замаячили на левом берегу. Они вырастали из тумана, словно стражи, охраняющие вход в иной мир.

– Эй, малый! – окликнул его старик на соседней лодке. – Ты откуда такой? Не местный, видать?

– Из горных селений, – коротко ответил Яш, не сбавляя хода.

– А‑а‑а… – протянул старик, качая головой. – Тогда понятно. Тут нынче неспокойно. Все торопятся, все кричат. Ярмарка‑то через два дня, а товаров – море. Вот и толкучка.

– Раньше такого не было, – заметил Яш.

– Раньше… – вздохнул старик. – Раньше и река была поспокойнее, и люди потише. А теперь… Сам видишь.

Яш кивнул и прибавил ходу, осталось немного до ближнего причала. Постоялый двор находился сразу за ним. Яш с трудом нашёл место для лодки среди множества других судов, привязал её, вытащил мешки…

В полудрёме, еле волоча ноги, он добрался до постоялого двора. Он не помнил, как расплатился, вошел в предоставленную комнату и, замертво упав на кушетку, мгновенно уснул.

Дружба Яша и Юнуса зародилась десять лет назад – в тот знойный полдень, когда они вместе с другими мальчишками отправились на берег ручья искать янтарь. Солнце палило нещадно, воздух дрожал над раскалёнными камнями, а вода в ручье искрилась так ярко, что слепила глаза.

Ребята разбрелись вдоль берега, внимательно всматриваясь в галечное дно, переворачивая камни в надежде отыскать солнечный камень. Яш, увлечённый поиском, забрёл чуть дальше остальных – туда, где русло сужалось и образовывало небольшой каскад. Он нагнулся, пытаясь разглядеть что‑то желтовато-медовое в тени валуна, и в этот момент нога его подвернулась на скользком камне.

Резкая боль пронзила голеностоп. Яш вскрикнул и упал в воду. Скользкое дно и сильное течение не давали возможности ему выбраться на берег.

– Держись! – раздался рядом голос.

Это был Юнус. Не раздумывая, он прыгнул в воду и помог Яшу выбраться на более ровное место. Он усадил его на тёплый камень и осторожно ощупал повреждённую ногу.

– Сильно болит? – спросил он, хмурясь.

Яш кивнул, с трудом сдерживая слёзы – не столько от боли, сколько от досады.

Но Юнус не стал насмехаться, как сделали бы другие мальчишки. Вместо этого он разорвал свой поясной платок на полосы, умело зафиксировал стопу, стянув ткань потуже, нарвал широких листьев, смочил их в ручье и приложил к опухающему месту.

– Потерпи немного, – говорил он, действуя уверенно и сосредоточенно. – Сейчас полегчает.

Пока Юнус хлопотал вокруг него, Яш впервые внимательно разглядел своего спасителя: смуглый, с живыми карими глазами и непокорной чёлкой, падающей на лоб. Несмотря на то что Юнус был немного старше, в его движениях не было высокомерия – только спокойная уверенность и искреннее желание помочь.

С того дня их стали видеть вместе: на проводах у водопада, на сборе трав, у костра во время общих праздников.

Три года спустя, накануне общего посвящения в подмастерья сыновей Жирара, Яш потратил все накопленные медяки на хорошую сталь. Неделями, тайком от всех он вытачивал клинок в ювелирной покойного деда Наиба, полировал, наносил узор. В последний вечер перед церемонией он нашёл Юнуса у старого дуба.

– Это тебе, – Яш протянул свёрток, перевязанный бечёвкой.

Юнус развернул ткань – в лунном свете блеснул кинжал: с плавным изгибом, рукоять украшена переплетёнными завитками. На тыльной стороне, почти незаметно, сияли выгравированные буквы: «ЮЯ» – их общий знак.

– Помни: мы две стороны одного лезвия, – тихо сказал Яш.

Смуглолицый Юнус сжал клинок так, что побелели пальцы. В глазах мелькнуло что‑то неуловимое, похожее на тень.

– Спасибо. Никогда не расстанусь.

И не расставался: носил у пояса, демонстрировал с гордостью, шутил, что этот клинок «острее всех городских ножей».

В их дружбу незаметно вплелись ещё две судьбы.

Исиль – задумчивая рукодельница с тихим голосом с детства тянулась к Яшу. Они вместе собирали ягоды, она учила его различать целебные травы, а он мастерил для неё подвески из медных проволок. Между ними росло тихое понимание, не требующее слов. Для Аникай она была незаменимой помощницей. Когда Исиль приходила к ним в дом, после всех хлопот по хозяйству, девушка тайком зашивала порванные рубахи Яша.

Айлу – весёлая лучезарная – нашла общий язык с Юнусом. Она слушала его байки о выдуманных подвигах, улыбалась, когда он хвастался кинжалом, и часто вечерами разглядывала в деталях свою половинку сердца-самородка.

Дети взрослели. Все четверо часто собирались у ручья теплыми летними вечерами.

В глазах Юнуса всё чаще вспыхивало что‑то колючее, особенно когда старейшины хвалили Яша за точность в толковании слов; или когда Айлу приносила Яшу свежий хлеб за ювелирные поделки. Даже кинжал, его кинжал, становился поводом для чужих комплиментов: «Какая работа! Яш – мастер! Как же тебе повезло с другом, Юнус!»

Однажды Айлу решила вызвать ревность у Юнуса, чтобы пробудить в нем новые чувства по отношению к себе. Но результат оказался не таким, на какой она рассчитывала.

Яш показывал Айлу, как выковывать листочек из меди, Юнус стоял поодаль, сжимая рукоять подаренного клинка.

– Мог бы и меня научить, – бросил он, подойдя ближе.

– Так я же показывал! – удивился Яш. – Ты сказал, что это скучно.

– А ей не скучно? – Юнус кивнул на Айлу.

– Ей интересно. И тебе было бы, если бы попробовал, – просто ответил Яш, не понимая напряжения.

Юнус усмехнулся, но взгляд его скользнул по их переплетённым с Айлу рукам, по сияющему клинку у своего пояса, по беззаботному лицу друга – и в этот миг что‑то щёлкнуло внутри.

«Почему ему всё? Почему его хвалят, его любят, оценивают его мастерство… А я – только тень рядом?»

Он не произнёс этого вслух. Лишь крепче сжал кинжал – так, что узор «ЮЯ» впился в ладонь.

И вот, недавно, на проводах Яша в город, Юнус долго с ним разговаривал.

– Вернёшься и мы заживём новой жизнью, – сказал он, но голос звучал глухо.

Яш улыбнулся:

– Конечно. Мы же две стороны одно лезвия.

Юнус кивнул, но в темноте его глаз уже тлела искра, которой он боялся дать имя.

Кинжал по‑прежнему висел у его пояса. Но теперь он казался не символом дружбы, а напоминанием: «Ты – второй».

Утро в постоялом дворе встретило Яша приглушённым светом, пробивающимся сквозь щели в ставнях, и настойчивым спором за дверью. Голоса, то взлетающие до крика, то падающие до шёпота, ворвались в полусонное сознание, вырвав его из тёплой дремоты.