Дело № 113
- -
- 100%
- +
– А кто вам давал взаймы?
– Рауль Лагор.
Этот свидетель, отправившийся путешествовать, как нарочно, в день кражи, не мог быть допрошен.
– Хорошо, – сказал Партижан. – Поверю вам на слово. Объясните мне теперь, почему вы, вопреки формальным приказаниям вашего патрона, взяли из банка деньги накануне, а не в самый день платежа?
– Господин Кламеран дал мне знать, – отвечал Проспер, – что для него будет приятно и даже полезно получить свои деньги именно рано утром. Если вы допросите его, он подтвердит вам это. С другой стороны, я знал, что явлюсь на службу несколько позднее обыкновенного.
– Господин Кламеран ваш друг?
– Нисколько. Наоборот, я должен сознаться, что чувствую к нему необъяснимое отвращение, – я заявляю об этом. Он очень близок с Лагором.
– Как вы провели вечер накануне преступления?
– По выходе со службы, в пять часов, я взял билет на Сен-Жерменском вокзале и поехал в Везине на дачу к Раулю Лагору. Я отвез ему полторы тысячи франков, которые он ожидал от меня, но, не застав его дома, я вручил их его лакею.
– А вам не сказали там, что господин Лагор отправляется в путешествие?
– Нет. Я даже не знаю сейчас, в Париже он или нет.
– Отлично. Что вы делали затем?
– Я вернулся в Париж и обедал в ресторане с одним из приятелей.
– А потом?
Проспер помедлил.
– Вы молчите, – обратился к нему Партижан. – Тогда позвольте мне рассказать вам, как вы проводили ваше время. Вы возвратились к себе на улицу Шанталь, оделись и отправились на вечеринку к одной из тех дам, которые называют себя артистками, но только позорят свои театры, получая от них в жалованье гроши, а тем не менее заводя себе экипажи и лошадей. Вы были у мадемуазель Вильсон!
– Совершенно верно.
– У мадемуазель Вильсон идет большая игра?
– Иногда.
– В таких компаниях вы – свой человек. Не были ли вы замешаны в одной скандальной истории, имевшей место у одной из дам такого сорта по фамилии Кресченди?
– Я фигурировал только в качестве свидетеля, будучи очевидцем шулерства.
– Значит, игра велась не без шулеров! Вы у мадемуазель Вильсон не играли в баккара? Не проиграли ли вы там тысячу восемьсот франков?
– Виноват, господин следователь, – всего только тысячу сто франков.
– Пусть будет так. Утром в день преступления вы уже заплатили тысячефранковый билет.
– Да.
– Кроме того, пятьсот франков у вас было в письменном столе и четыреста оказалось в вашем кошельке в момент вашего ареста. Таким образом, в ваших руках в течение каких-нибудь двадцати четырех часов обернулось четыре тысячи пятьсот франков…
Проспер не оробел, но был поражен. Он не сомневался в могуществе парижской тайной полиции, но такие обширные сведения, добытые в такой короткий срок, поставили его в тупик.
– Ваши сведения совершенно достоверны… – сказал он наконец.
– Откуда вы взяли эти деньги, когда накануне только не могли их уплатить? – продолжал допрос Партижан.
– При участии одного биржевого маклера я продал кое-какие ценные бумаги на сумму около трех тысяч франков. Кроме того, я взял из кассы в счет своего жалованья две тысячи франков. Мне нечего скрывать от вас.
– А если вам нечего скрывать, то почему же вот эта самая записка, – и Партижан показал записку к Жипси, – так таинственно была передана вами одному из ваших сослуживцев?
На этот раз удар был нанесен метко. Под взглядом следователя Проспер опустил глаза.
– Я думал… – пробормотал он. – Я хотел…
– Вы хотели скрыть свою любовницу!
– Да! Да, это верно! Я знал, что при обвинении такого человека, как я, все мои слабые стороны, все мои малейшие недостатки будут раздуты в тяжкую преступность.
– Иначе говоря, вы поняли, что присутствие у вас женщины даст большие поводы к вашему обвинению. Вы живете с этой дамой?
– Я еще молод, господин судебный следователь…
– Довольно! Человек, хоть сколько-нибудь уважающий себя, не станет жить с такою дрянью. Значит, вы настолько пали, что снизошли до нее.
– Милостивый государь!..
– Вероятно, вы знаете, что это за дама?
– Госпожа Жипси до знакомства со мной была учительницей. Она родилась в Порто и приехала во Францию вместе с одной португальской семьей.
Следователь пожал плечами.
– Ее имя вовсе не Жипси, – сказал он. – Она никогда не была учительницей и никогда не была родом из Португалии.
Проспер хотел возражать, но Партижан раскрыл лежавшее перед ним дело и начал читать.
– Вот послушайте, – сказал он. – Пальмира Шокарель, родилась в Париже в тысяча восемьсот сороковом году от Жака Шокареля, приказчика из похоронных процессий, и от его жены Каролины. Двенадцати лет Пальмира Шокарель была помещена в учение к башмачнику и оставалась у него до шестнадцати. Далее за целый год справок о ней не имеется. Семнадцати лет она поступила в качестве горничной к супругам Домбас, занимавшимся бакалейной торговлей на улице Сен-Дени, и прожила у них три месяца. За этот год она переменила восемь или десять мест. В пятьдесят восьмом году она поступила уже в качестве бонны к одному торговцу веерами в пассаже Шуазель. В конце этого года девица Шокарель поступила на службу к госпоже Нюнэ и отправилась с нею в Лиссабон. Сколько времени она оставалась в Португалии и что там делала? Об этом у меня сведений нет. Наконец в шестьдесят первом она снова появилась в Париже, но тотчас же и была посажена на три месяца в тюрьму. Свое имя – Нина Жипси – она действительно привезла с собой из Португалии.
– Но я вас уверяю… – хотел было возразить Проспер.
– Да, я понимаю, – продолжал следователь, – что эта история гораздо менее романтична, чем та, которую она рассказала вам сама. Ну-с, по выходе Пальмиры Шокарель, или так называемой Жипси, из тюрьмы мы теряем ее из вида, и находим ее вновь только через полгода пристроившейся к некоему приказчику Кальдасу, который пленился ее красотой и устроил ей меблированную квартиру недалеко от Бастилии. Она жила с ним и носила его имя до тех пор, пока не сошлась с вами. Слышали ли вы когда-нибудь об этом Кальдасе?
– Ни разу в жизни…
– Этот несчастный был так в нее влюблен, что, когда она бросила его, сошел с ума от печали. А это был человек полный энергии, неоднократно клявшийся при всех, что убьет того, кто у него ее похитит. Можно полагать, что с тех пор он уже покончил самоубийством. По уходе девицы Шокарель он распродал обстановку и скрылся неизвестно куда. Несмотря на все усилия, найти его не удалось. Вот женщина, с которой вы живете и ради которой вы совершили воровство!..
Партижан ожидал, что Проспер, задетый за живое, издаст крик отчаяния. Однако же тот молчал. Из всего того, что сказал ему следователь, в его голове засело только имя этого несчастного приказчика Кальдаса, покончившего самоубийством.
– Итак, – настаивал Партижан, – вы признаете, что эта женщина погубила вас?
– Я не могу признать этого, – отвечал Проспер, – потому что это не так.
– Тем не менее она была причиной больших издержек с вашей стороны. Вот смотрите. – Он вытащил из дела счет. – За один только минувший декабрь вы уплатили за нее портному Клопену: за два туалета для прогулки – девятьсот франков, за платье для вечеров – семьсот франков, за домино из кружев – четыреста франков…
– Все это я уплатил вполне добровольно, свободно, без всякого понуждения с ее стороны.
Партижан пожал плечами.
– Вы идете против очевидного факта, – сказал он. – Неужели вы станете отрицать, что ради этой девушки вы изменили даже свои привычки и перестали бывать у вашего патрона?
– Это не из-за нее, уверяю вас.
– Тогда почему же вы так сразу, вдруг, порвали отношения с домом, где, казалось, у вас был роман с молодой девушкой, рука которой вам была уже почти обещана? Мне рассказал об этом господин Фовель, да и сами вы писали об этом своему отцу…
– Я имею на это основания, о которых не могу сообщить, – отвечал Проспер дрожащим голосом.
– Значит, вас отстранила сама Мадлена? – продолжал следователь.
Проспер молчал. Он был, видимо, взволнован.
– Говорите же! – настаивал Партижан. – Должен вас предупредить, что именно эта подробность имеет очень серьезное значение в вашем процессе.
– Я буду молчать, даже если бы от этого погиб!
– Ну, берегитесь! С юстицией не шутят!
Партижан помолчал. Он ожидал ответа, но его не последовало.
– Вы упорствуете? – продолжал Партижан. – Отлично! По вашим словам, за последний год вы издержали пятьдесят тысяч франков. По нашим сведениям – семьдесят тысяч. Но возьмем вашу цифру. Ваши ресурсы пришли к концу, ваш кредит исчерпан, продолжать такую жизнь, какую вы вели, не на что. Что вы предполагали делать дальше?
– Я не думал об этом, – отвечал Проспер. – Я руководствовался правилом «живи, пока живется», а потом…
– А потом можно приняться и за кассу?
– Э, милостивый государь, – воскликнул Проспер. – Если бы я был виновен, разве бы я сейчас был здесь? Разве бы я вернулся снова к кассе? Я предпочел бы убежать…
Партижан усмехнулся.
– Поезд идет скоро, – отвечал он, – но телеграф действует еще быстрее. Бельгия под боком, а в Лондоне французского вора находят на пари за двадцать четыре часа. Америка – тоже плохое убежище. Вы для этого достаточно благоразумны. Вы остались в Париже и сказали себе: «Возвращусь-ка я лучше к кассе; а если я и попадусь, то, отсидев три или пять лет в тюрьме, все-таки по выходе буду богат». Очень многие люди, сударь, жертвовали пятью годами своей жизни из-за трехсот пятидесяти тысяч франков.
Проспер подумал, точно желая на это возражать.
– Господин следователь, – обратился он к Партижану. – Есть одна маленькая подробность, о которой я впопыхах забыл упомянуть. Она пришла мне сейчас на память и может послужить мне в защиту.
– Говорите.
– Деньги из банка принес мне артельщик, которого мы туда посылаем всегда. Мне было некогда, и я собирался уже уходить, когда он пришел с деньгами. Я уверен, отлично помню, что прятал деньги именно при нем. Ах, если бы он это заметил! Во всяком случае, я ушел из кассы раньше, чем он.
– Отлично, – сказал Партижан. – Мы его допросим. А теперь отправляйтесь в тюрьму, и предупреждаю вас: подумайте!
Проспера увели, а Партижан поехал в больницу, где лежал артельщик Антонин, так некстати сломавший себе ногу. Он тяжко страдал, но все-таки мог давать ответы. Партижан подсел к его кровати, а Сиго со своими бумагами поместился у маленького столика.
– Мой друг, – обратился следователь к Антонину, – чувствуете ли вы себя настолько хорошо, чтобы давать мне показания?
– Так точно, сударь.
– Это вы были посланы в банк за теми тремястами пятьюдесятью тысячами франков, которые после исчезли?
– Так точно.
– В котором часу вы вернулись?
– Довольно поздно. Было уже пять часов, когда я вернулся к себе в банкирскую контору.
– Не припомните ли вы, что сделал господин Бертоми, когда вы вручили ему деньги? Не старайтесь отвечать сразу, припомните хорошенько…
– Позвольте… Мне припоминается, что сначала он сосчитал деньги, потом разделил их на четыре пакета, затем положил в кассу, а потом… потом он запер кассу, и… да, да… я отлично это помню… он ушел!
– Вы это твердо помните? – спросил его судебный следователь.
– Твердо!.. Да я дам голову на отсечение!
Трудно было настаивать на более точном ответе, и Партижан счел возможным оставить больного в покое.
– Вот это так важно! – говорил он дорогой Сиго. – Это очень, очень ценное показание!
Глава VI
Номера «Архистратига» на набережной Сен-Мишель, куда скрылась госпожа Жипси, содержала мадам Александра, жена Фанферло. В тот момент, когда Партижан отправился в госпиталь, чтобы допросить Антонина, мадам Александра приготовляла для мужа суп и очень удивлялась, что его так долго нет. Вернулся он домой довольно поздно.
– Как ты сегодня запоздал! – воскликнула она, бросившись к нему навстречу.
– Утомился! – отвечал Фанферло. – Целый день играл на бильярде с Эваристом, лакеем Фовеля. Дал ему обыграть себя. Третьего дня я только познакомился с ним, а сегодня уже мы с ним большие приятели. Если бы теперь я захотел поступить к Фовелю на место Антонина, то мог бы рассчитывать на протекцию Эвариста.
– Как! Ты хочешь поступить в артельщики? Ты?…
– Да, если понадобится поближе все узнать у Фовеля и получше изучить всех, кто меня интересует.
– Разве лакей тебе ничего не сообщил?
– Ничего такого, что могло бы для меня быть полезным, а между тем я располагаю им вполне. Этот банкир какой-то невиданный человек! Эварист говорит, что у него нет никаких пороков, никаких грехов. Он не курит, не пьет, не играет, не содержит любовниц. Какой-то святой! Он миллионер, а тратит на себя так мало, как какой-нибудь лавочник. Он влюблен в свою жену, обожает детей. Он часто принимает у себя, но очень редко выезжает сам.
– А его жена молода?
– Лет под пятьдесят.
– А из кого еще состоит семья?
– Один сын – офицер, не знаю в каком полку, об этом не разговаривали. Очень еще молодой. Другой, Люсьен, живет с родителями, хоть он и старший, а, говорят, скромен, как девица.
– Ну а что сама барыня и та ее племянница, о которой ты мне говорил?
– На этот счет Эварист не мог мне ничего ответить.
Госпожа Александра повела плечами.
– Знаешь, что я сделала бы на твоем месте? – спросила она.
– Говори.
– Я посоветовалась бы с Лекоком.
При этом имени Фанферло вздрогнул так, точно над ухом у него выстрелили из пистолета.
– Хорош совет! – воскликнул он. – Ты, вероятно, хочешь, чтобы меня погнали со службы? Стоит только Лекоку усомниться в правильности моих действий, и я пропал.
– А кто тебя заставляет выкладывать перед ним все свои планы? Можно спросить его совета в совершенно индифферентной форме.
Сыщик подумал.
– Может быть, ты и права, – сказал он. – Только Лекок дьявольски хитер, и его не проведешь. Хорошо, я подумаю, увижу… А что наша жиличка?
– Жипси? – переспросила госпожа Александра. – Возбуждена до крайности. Хотела даже пойти устроить Фовелю скандал. А потом раздумала, написала письмо и приказала Жану опустить его в почтовый ящик. Но я перехватила его, чтобы показать тебе.
– Как! – воскликнул Фанферло. – У тебя письмо, и ты до сих пор ничего мне не скажешь о нем? Да ведь в нем, быть может, все решение загадки? Давай его сюда скорее!
Мадам Фанферло отперла комод и достала из него письмо Жипси.
– На! – сказала она. – Ешь его!
На письме был написан следующий адрес: «Господину Кламерану, владельцу рудников. Гостиница „Лувр“ Передать господину Раулю Лагору (очень нужное)».
– Вот так штука! – воскликнул Фанферло.
– Ты хочешь его распечатать? – спросила Александра.
– Немножко, – отвечал ей муж и с удивительным искусством стал отламывать от письма печать.
И они принялись за чтение:
«Господин Рауль!
Проспер сидит в тюрьме по обвинению в краже, которой он не совершал, я убеждена в этом. Вот уже три дня, как я пишу вам об этом…»
– Как! – воскликнул Фанферло. – Эта дура пишет уже не в первый раз и я не видал ее писем?
– Весьма возможно, что она опускала их в ящик сама, – отвечала Александра.
– Очень возможно… – подтвердил и Фанферло и успокоился.
Чтение продолжалось:
«…пишу вам об этом и не получаю от вас ответа. Кто же придет на помощь Просперу, если его покидают даже его лучшие друзья? Если вы оставите без ответа и это письмо, то я буду считать себя свободной от известного вам обещания и сообщу Просперу о том разговоре, который происходил между мною, вами и господином Кламераном. Я буду ожидать вас послезавтра в гостинице „Архистратиг“ в 4 часа пополудни.
Нина Жипси».Ни слова не говоря, Фанферло снял с этого письма копию.
– Ну-с, что ты на это скажешь? – спросила его Александра.
Фанферло тщательно вложил письмо в конверт и запечатал его. В это время дверь неожиданно отворилась и в ней показался мальчишка.
– Тсс!.. Тсс!.. – предостерег он два раза.
С поразительной быстротой Фанферло скрылся в кабинете, в который вела дверь из столовой. Тотчас же в комнату вошла Жипси.
– Как, дорогое дитя мое! – воскликнула с удивлением госпожа Фанферло. – Вы уходите?
– Да, по делам. Я убедительно прошу вас, если кто-нибудь ко мне придет, попросите его подождать меня.
– Но куда вы идете? В такой час и такая больная?
Жипси с минуту помедлила.
– Ах, – сказала она наконец. – Вы так добры ко мне, что от вас я ничего не скрою. Сейчас посыльный принес мне вот эту записку. Прочтите ее.
– Как! – воскликнула в изумлении Александра. – Посыльный?
– Что ж тут удивительного? – спросила Жипси.
– Нет, так… ничего…
И громким голосом, так, чтобы ее слышал муж в кабинете, госпожа Фанферло стала читать записку:
– «Друг Проспера, который не может ни принять вас у себя, ни лично побывать у вас, должен нечто вам сообщить. Сегодня вечером, в понедельник, как только пробьет девять часов, будьте в бюро омнибусов, которое находится против башни Святого Иакова. К вам подойдет написавший эти строки и передаст вам то, о чем должен вам сказать».
– И вы отправляетесь на это свидание? – воскликнула Александра.
– Конечно.
– Но ведь это очень неблагоразумно, это сумасшествие! Быть может, это для вас западня!
– Ну что ж такое? Я так несчастна, что мне нечего бояться!
И не успела она выйти на улицу, как Фанферло выскочил из своей засады.
– Черт побери! – закричал он. – Что же это у нас за проезжий дом, в котором можно появляться разным рассыльным, точно у себя на площади! Виданное ли это дело! Входит рассыльный, и его никто не замечает! И ты тоже хороша! Вздумала предостерегать эту змею от этого свидания! Разве ты не понимаешь, что я должен знать все, что она от нас скрывает? Помоги мне одеться, а то она меня узнает!
И в одно мгновение, надев парик и нацепив густую бороду, Фанферло стал неузнаваем. Затем он быстро надел блузу и стал походить на одного из тех рабочих, которые вечно просят работы и которым никто ее не дает.
– Не забудь захватить свой открытый лист и кистень!
– Нет, нет… А письмо этой несчастной все-таки опустите в почтовый ящик! До свидания!
И он исчез.
Жипси находилась от него уже на расстоянии восьми или десяти минут, но он ловко выследил ее и пошел за нею. На площади Шатле она сделала два или три тура, прочитала театральные афиши, посидела с минуту на скамье и, наконец, без четверти девять отправилась в бюро омнибусов. Жипси поместилась в дальнем углу, в тени. В бюро толпилось много народу. Люди входили и выходили, выкрикивались номера, и происходила раздача корреспонденции.
Наконец на городской думе пробило девять часов, и в бюро вошел какой-то господин. Не осведомляясь в кассе о доставшемся ему номере места в омнибусе, он подошел прямо к Жипси, поздоровался с ней и сел рядом.
Это был не толстый и не худой господин, высокого роста, с рыжей бородой, не представлявший собою ничего интересного и ничем не отличавшийся от других.
Фанферло уставился на него во все глаза. К несчастью, он не мог ничего услышать из того, о чем они говорили. Все, что ему оставалось сделать, это только догадываться о предмете их разговора по их жестам и по игре их физиономий.
«Экий я идиот! – злился на себя Фанферло. – Занять место так далеко!» И он уже хотел как-нибудь тайком приблизиться к ним, как вдруг высокий господин поднялся с места, подал руку Жипси, которая без церемоний взяла ее, и они вместе направились к выходу.
Подойдя к двери, Фанферло увидал, что высокий господин и Жипси недалеко от бюро омнибусов наняли извозчика и сели в фиакр.
– Превосходно! – пробормотал Фанферло. – Теперь уж они от меня не уйдут. Нечего торопиться!
Фиакр поехал к Севастопольскому бульвару. Он продвигался вперед довольно быстро, но для Фанферло это ничего не значило. Широко расставив локти и еле сдерживая дыхание, он побежал за ним вслед. Однако же, добежав до бульвара Сен-Дени, он стал задыхаться и почувствовал легкую боль в боку, а фиакр тем временем уже въезжал на улицу Форбур-Сен-Мартен. Тогда Фанферло уцепился за его рессоры и примостился на его оси. Здесь было очень неудобно, но он уже не стал рисковать собою, чтобы не потерять из вида фиакр.
– Однако! – усмехнулся он себе в фальшивую бороду. – Хлесткий извозчик!
Наконец экипаж остановился около какого-то кабачка, извозчик слез с козел и пошел выпить.
Сыщик покинул свое неудобное место и, притаившись за дверью, приготовился бежать вслед за высоким господином и Жипси, как только они вылезут из экипажа.
Но прошло пять минут, а они все еще не вылезали.
«Что они там делают?» – подумал сыщик.
И он подкрался к карете и заглянул исподтишка в окно.
Какая подлость! Карета была пуста.
Точно ушат холодной воды сразу вылили на Фанферло. Он остановился как вкопанный и окаменел, как жена Лота.
– Ах, черт возьми! – воскликнул он. – Удрали! Ну, хорошо же!
И он стал быстро соображать, что произошло.
– Очевидно, – пробормотал он, – этот индивидуум и Жипси вошли в одну дверцу кареты, а вышли в другую. Маневр самый элементарный. Но несомненно, что они его задумали еще раньше, так как ожидали погони. А если они боялись погони, то, значит, у них нечиста совесть. Следовательно…
Но тут ему пришла мысль допросить обо всем извозчика. Наверное, ему кое-что известно.
К несчастью, извозчик был очень выпивши и отказался говорить наотрез и так многозначительно помахивал кнутом, что Фанферло счел более благоразумным ретироваться.
Что теперь оставалось ему делать? Вся изобретательность покинула его. Печальный, побрел он домой, и было уже около полуночи, когда он позвонил в свою квартиру.
– Жипси вернулась? – спросил он первым делом.
– Нет, но откуда-то ей принесли два громадных свертка.
Фанферло принялся обшаривать эти свертки. В них находились три костюма, большие сапоги, простые юбки и чепцы.
Сыщик не мог удержаться от негодования.
– Что ж это такое? – воскликнул он. – Она хочет наряжаться? Теперь уж и я теряюсь!
И еще долгое время муж и жена разговаривали об этом приключении, рассматривая дело со всех сторон, изучая его и стараясь найти ему возможное объяснение. Они решили не укладываться спать до тех пор, пока не вернется Жипси, от которой мадам Александра надеялась добиться хотя бы каких-нибудь разъяснений.
Но вернется ли она? Это был еще большой вопрос!
Однако же Жипси вернулась во втором часу ночи. Едва только раздался ее звонок, как Фанферло моментально исчез в своем кабинете и его жена осталась одна.
– Наконец-то! – воскликнула она. – Вот и вы, дорогое, мое дитя! Ну как? Все благополучно? Я так о вас беспокоилась!..
– Благодарю вас за ваше участие ко мне… – отвечала Жипси. – Мне ничего не приносили?
Она вернулась совсем другою, чем ушла из дому: она казалась печальной, но уже не угнетенной, как прежде. После прострации первых дней твердая и бесповоротная решимость сквозила во всей ее фигуре, и глаза засветились блеском.
– Вот принесли вам откуда-то свертки, – отвечала Александра… – Видели вы господина Бертоми?
– Да, и он так успокоил меня, что завтра же, к сожалению своему, я должна с вами распрощаться… Я уезжаю.
– Завтра! – воскликнула госпожа Фанферло. – Разве что-нибудь случилось?
– Ничего такого, что может вас интересовать.
И, отвернув газовый рожок, Жипси многозначительно пожелала ей спокойной ночи и ушла к себе.
– Что ты думаешь об этом? – спросил жену Фанферло, вынырнув из своей засады.
– Что-то невероятное! Сама же зовет сюда на свидание Кламерана и вдруг не желает его дожидаться.
– Очевидно, она теперь презирает нас, она узнала, кто я такой!
– Вероятно, ее просветил в этом ее миленький кассир.
– Ну, кто знает! Я уже начинаю плохо верить в себя.
– Послушайся ты меня, сходи к Лекоку!
Фанферло подумал.
– Ладно! Будь по-твоему! – сказал он. – Я пойду к нему, но только единственно для успокоения совести, потому что где я ничего не вижу, там и он ничего не увидит.
Сыщик плохо спал всю эту ночь или, лучше сказать, не спал вовсе, занятый обдумыванием дела Бертоми, как драматург своей пьесой. Так как Лекока можно было застать только рано утром, то он встал в половине седьмого, наскоро выпил чашку кофе и отправился к знаменитому сыщику.
Ему отворил слуга Лекока, Жануйль, бывший каторжник, вооруженный карабином, преданный своему господину больше, чем собака пастуху.
– Что ж вы тут приросли, что ли? – обратился он к Фанферло. – Входите! Барин занимается в кабинете.
Посреди большой комнаты, довольно странно меблированной, представлявшей собою не то студию ученого, не то уборную актера, сидел за письменным столом тот самый господин в золотых очках, который в кулуарах судебного следствия сказал Просперу Бертоми: «Бодритесь».