Истории отца Еремея

Глава 7. Новая история

Прошла неделя с тех пор, как тишина унесла с собой одного странника и принесла новую, звенящую надежду. В церкви пахло свежей смолой: Степан кое-как подлатал прогнившую доску на крыльце, работая молча и сосредоточенно, будто возводил не просто пролет, а укреплял границы своего собственного покаявшегося сердца.

Когда в следующее воскресенье отец Еремей вышел к своим прихожанам, он увидел в их глазах не просто ожидание, а вопрошание. Они пришли не только за утешением, но и за продолжением. Отзвук истории падшего стража все еще витал под черными сводами, смешиваясь с запахом ладана.

Он обвел взглядом знакомые лица: Надежду, сжимавшую в руках платок, сурового Степана, старуху Агафью, чьи губы беззвучно шевелились. Даже дед Агафон забыл сегодня ворчать, уставившись на батюшку выцветшими, но зоркими глазами.

– Братья и сестры, – начал Еремей, и его голос, привыкший к суровой тишине, прозвучал особенно ясно. – Мы стали свидетелями истории, что пришла к нам из самой вечности. Мы прикоснулись к боли, что старше наших домов, нашей деревни, даже нашей веры. И мы поняли главное: ни одна боль в этом мире не одинока.

Он сделал паузу, дав этим словам проникнуть в каждое сердце.

– Наша земля, наш Север, – продолжил он, – всегда был краем странников и изгнанников. Одни уходили в тайгу за пушниной, другие – в поисках воли, третьи – спасаясь от властей. Их души, их надежды и их проклятия прочно вросли в эту землю. И сегодня я расскажу вам историю, что родилась не на небесах, а здесь, в сибирской глухомани. Историю о золоте, о кольце и о предательстве, что обрекло душу на вечное скитание у родного порога.

Слово «предательство» повисло в воздухе, густое и липкое, как смола. Степан невольно провел рукой по своим шрамам. Учительница Надежда замерла, словно боялась спугнуть нарождающийся сюжет. Все они знали, что такое предательство: в большом или малом объеме.

– Давным-давно, еще до того, как Канготово стало деревней, а было лишь стойбищем2 да заимкой3, жил здесь промысловик по имени Гурий. Человек суровый и жадный, он слыл лучшим охотником на соболя во всем Туруханском крае. И был у него напарник, Анисим, человек тихий и верный, как пес. Вместе они нашли золотую жилу в верховьях Енисея, в таких местах, куда и сам черт с костылем не дойдет. Но золото это было не простое...

И отец Еремей начал свой рассказ. Его голос то гудел, как таежный ветер, описывая их трудный путь к заветному ущелью, то становился шепотом, полным алчности, когда он говорил о блеске золотого песка в потертом замшевом мешочке.

– ...И вот, стоя над своим богатством, Гурий решил, что делить его на двоих уж больно слишком много чести для Анисима. «Одному легче будет вынести», – сказал он себе. И когда Анисим наклонился к ручью напиться, Гурий ударил его обухом кайла по затылку. Не крикнул, не ахнул Анисим, лишь рухнул в воду, успев перед смертью обернуться и взглянуть на товарища. А взгляд тот был не злым, а всего лишь удивленным. Но в тоже время это было самым страшным удивлением в всем мире.

Прихожане замерли. В тишине было слышно, как трещит лучина в железном светце.

– Снял Гурий с пальца Анисима медное кольцо, что тот всегда носил, как подарок невесты, что ждала его в Красноярске. Надел его поверх своей рукавицы, мол, трофей, добыча. И понес золото. Но не смог он уйти далеко. Не призрак и не зверь преследовал его, а тот самый удивленный взгляд. Он возникал перед ним на каждой тропе и выглядывал из каждого дерева. Гурий сбился с пути, золото растерял, а кольцо с пальца снять уже не мог, оно будто вросло в плоть, каленым обручем сжимая кость. Он вернулся на это место, к стойбищу, но люди, увидев его помутившийся взгляд и вросшее в палец кольцо, прогоняли его, как прокаженного. И бродит с тех пор его дух в окрестных лесах, не в силах ни уйти, ни остаться. Не холод и не голод мучают его, а вечный, невыносимый стыд. И в тишине тайги он скребет кольцо о кору деревьев, и слышится тогда сухой, скрежещущий звук, будто кость по кости...

Отец Еремей замолчал. В церкви было слышно, как завывает ветер в печной трубе. И в этом завывании каждому из слушателей почудился знакомый, леденящий душу скрежет.

Глава 8. Прощальный скрежет

Спустя несколько дней после того, как отец Еремей рассказал историю о Гурии, в Канготово вошел и прочно поселился страх. Не тот возвышенный ужас, что вызывала история небесного стража, а приземленный, липкий, незаметно подползший из самой тайги.

Первой к отцу Еремею пришла Марина, жена механика Ильи. Лицо ее было серым от бессонницы.

– Батюшка, ночью у стены скреблось. Но не ветер, ведь он по-другому воет. А это... будто гвоздем по стеклу. Сухо так, противно.

В тот же день привела свою внучку Агафья. Девочка, румяная обычно, вся побледнела.

– Бабка, а кто это за окном кольцом по дереву скребет? – пересказывала старуха слова ребенка, и ее собственные пальцы судорожно перебирали край платка. – Я сперва подумала, может зверь какой. А она все свое: «Кольцом, бабка, кольцом!».

Но решающим стал визит Степана. Он вошел, не снимая шапки, и стоял посреди кельи, тяжко дыша, пахнущий морозом и махоркой.

– Я его видел, – хрипло выдохнул он. – Вчера, на болоте, за лесом. Стоял меж берез, спиной. И рукой, как помешанный, все водил по стволу... этот звук... Я ружье взял, на промысел шел. А выстрелить не смог. Но не из-за страха. А потому что... жалко стало. До самых костей жалко.

Именно это – жалость, и стало для отца Еремея знаком. Дух Гурия не просто пугал. Он мучился. И его мука, как заноза, глубоко вонзилась в жизнь деревни. Просто молитвой здесь было не обойтись. Нужно было идти навстречу.

– Укажешь место, – просто сказал Еремей Степану.

На следующее утро они шли по просеке, утопая в снегу. Степан шел впереди, тяжко ступая, отец Еремей следом, с котомкой за плечами, где рядом с хлебом и салом лежала скромная деревянная дароносица. Лес стоял неестественно тихий, приглушенный толстым снежным одеялом. И сквозь эту тишину, сначала как показалось, а потом все явственнее, стал прорезаться тот самый звук. Негромкий, сухой и методичный. Скрежет металла по омертвевшей коре. Скриип... скриип...

Сердце Еремея учащенно забилось. Он пересилил желание остановиться и упрямо пошел на звук. Степан, бледный, но твердый в своей решимости, шел рядом, сжимая в руке не ружье, а топор, но не для защиты, а чтобы рубить сучья.

Они вышли на край болота, к островку низкорослых, корявых берез. И увидели Его.

Фигура в обледеневших лохмотьях стояла, прислонившись лбом к белому стволу. Правая рука с нечеловеческим упорством, движением одержимого, водила по коре. Пальцы были искалеченные, распухшие от старых обморожений и вечного трения, а на одном из них, на указательном, было тусклое, медное кольцо, вросшее в синеватую плоть. От этого движения и исходил тот самый душераздирающий скрежет.

– Гурий, – тихо, но четко произнес отец Еремей.

Фигура не обернулась. Она лишь замолкла, застыв. Казалось, даже сам воздух застыл в ожидании.

– Твоя боль услышана, – продолжал батюшка, делая уверенный шаг вперед. – Твое раскаяние – тоже. Но пора отпустить. Его давно нет в живых. Тот, кого ты предал, обрел покой. И ты должен обрести его.

Он подошел ближе, не боясь. Он видел не призрака, а измученную виной душу.

– Дай мне кольцо, Гурий. Дай, я положу его перед Престолом, и твоя вина будет прощена.

Он протянул руку. Дух медленно, скрипя всеми суставами, словно лед ломался внутри него, повернул голову. Лица не было видно, лишь тень под капюшоном и два уголька невыразимой тоски. Он посмотрел на свою руку, на кольцо и на протянутую ладонь священника.

И тогда произошло чудо. Не ослепительная вспышка, а тихое подчинение. Он медленно, с невероятным усилием, протянул свою изувеченную руку. Отец Еремей, не дрогнув, взял ее. Пальцы призрака были холодны, как арктический лед. Кольцо, вросшее, казалось, навеки, дрогнуло.

Одно легкое движение и оно оказалось в ладони у Еремея.

В тот же миг фигура Гурия задрожала, стала прозрачной. Лохмотья растворились в морозном воздухе, словно их и не было. На месте, где он стоял, осталась лишь легкая вмятина в снегу да тишина. Полная, абсолютная и благословенная.

Степан, наблюдавший за этим, тяжело вздохнул, и из его груди вырвался хриплый стон. Стон облегчения, который он, возможно, носил в себе всю свою жизнь.

Отец Еремей разжал ладонь. На ней лежало кольцо. Простое, медное, потертое до блеска в одном месте, том самом, где он десятилетиями скреб им о кору. Оно не светилось, как перо Элидара. Оно было просто теплым. Теплым от последнего, прощального человеческого прикосновения. В нем не было небесного сияния, но в тоже время в нем была тяжесть отпущенной вины. Это был еще один ключ. И еще одна открытая дверь.

Глава 9. Коллекционер душ

Тишина, вернувшаяся в Канготово после ухода Гурия, была иной. Не зловещей и не звенящей, а глубокой, умиротворяющей, как вздох облегчения после очень долгой боли. В тот вечер отец Еремей, оставшись один в церкви, чувствовал эту тишину физически, и она обволакивала его, смывая усталость и холод леса.

Он зажег перед образом лампаду, и ее теплый, живой свет заколебался на потертом переплете старого Евангелия, что лежало на аналое4. Он не стал сразу открывать его. Сначала он молился. Не шепотом, а вслух, ясно и просто, как разговаривают с давно ожидаемым гостем.

– Господи, прими душу раба Твоего Гурия, отпусти ему грех предательства и братоубийства, как он отпустил свою ненависть к себе самому. Дай ему обрести в селениях праведных того, кого он погубил, и узреть в глазах его не укор, а прощение. Упокой, Господи, его мятущуюся душу. Аминь.

Словно в ответ на его слова, пламя лампады дрогнуло и вытянулось ровным, ясным столбиком. В воздухе запахло воском и чем-то неуловимо свежим, будто принесенным с горным ветром.

Только тогда он протянул руку к Евангелию. Книга с глухим стуком раскрылась на знакомом месте – Книга Иова. И здесь, между страницами, лежали они. Два безмолвных свидетеля. Два ответа на безмолвные мольбы.

Перо Элидара сияло своим призрачным, печальным светом, озаряя текст о страданиях праведника мягким сиянием. Оно было легким, почти невесомым, метафизическим артефактом, чья природа была чужда этому миру. Тонкий намек на небесные выси, на разбитую любовь, что старше человеческого рода.

И рядом с ним, прижатое тяжестью страниц, лежало кольцо Гурия. Тусклое, медное и шершавое на ощупь. Оно не излучало света, а, казалось, впитывало его в себя, храня в своей прохладной тяжести многовековую скорбь. Оно было грубым, земным, пахнущим потом, золотом и кровью. Символ самой примитивной и оттого самой страшной человеческой страсти – жадности, обернувшейся предательством.

Отец Еремей смотрел на эти два предмета, и его пронзила странная, почти кощунственная мысль. Мысль о коллекции.

Он не собирал их преднамеренно, как собирают монеты или бабочек. Они приходили к нему сами, оставляя на хранение частички своих трагедий. Он стал… собирателем душ. Не в демоническом смысле, а в роли хранителя. Благодетеля для неприкаянных духов. Его скромная церковь в забытой богом деревне превращалась в некий тайный склеп, в музей невысказанной боли, где каждая «экспозиция» – это запечатленная в предмете исповедь.

Что будет дальше? Придет ли дух, чья боль воплотится в высохший цветок? Или в треснувшее зеркало? Или в простую, заржавевшую иголку? Каждый из этих предметов будет ключом, отпирающим дверь в чужое страдание, и картой, ведущей к заблудшей душе.

Он медленно закрыл Евангелие. Тяжелый переплет лег на две эти истории, придавив их не физическим весом, но весом слова Божьего, которое одно только и могло дать им окончательное разрешение.

Он вышел из церкви. Ночь была ясной, морозной, и звезды сияли с небесной, безразличной чистотой. Отец Еремей смотрел на них, но видел не холодные светила, а одинокий огонек лампады в своей келье, где в толще священной книги теперь хранились две самые странные его реликвии. Он был больше, чем священник. Он был летописцем немых печалей и проводником для тех, кто застрял на полпути между адом и раем. И он знал, что это была лишь вторая глава его новой, немыслимой летописи.

Глава 10. Вестник из Амен-Хе

Метель, начавшаяся после ухода Гурия, бушевала не на шутку. Она не была слепой яростью стихии, а скорее величественным и гнетущим действом, словно сама Сибирь решила замести все следы и очистить свою территорию для новой истории. Отец Еремей сидел в келье, при свете керосиновой лампы, неспешно перебирая четки. Вихрь за окном выл, но сквозь его вой ему чудился иной звук: тихий, настойчивый стук, который не мог принадлежать ни ветру, ни обломанной ветке.

Он подошел к двери и распахнул ее. На пороге, едва держась на ногах, стоял молодой человек. Снег покрывал его потрепанный походный рюкзак и куртку плотной коркой, лицо было сизым от холода и переутомления, а в широко раскрытых глазах читался животный, невысказанный ужас.

– Батюшка... – прохрипел он, и его голос сорвался. – Умоляю... приютите... Я из-за Урала... Бежал...

Еремей без лишних слов ввел его в тепло, усадил у печки, влил в него горячего чаю. Парень отогревался, судорожно сжимая кружку, и его взгляд блуждал по стенам, словно ища подтверждения, что он в точно безопасности. Звали его Артем и он оказался студентом-геологом из Екатеринбурга.

– Что гонит тебя, сынок, прочь из родных мест? – тихо спросил Еремей, когда тот немного пришел в себя. – От какой беды бежишь?

Артем сглотнул, потом медленно, почти с благоговейным ужасом, положил на стол небольшой предмет. Это был медальон из тусклого, почерневшего металла, по форме напоминавший пятиконечную звезду. В его центре, сквозь грязь и патину времени, угадывалась выгравированная надпись: «Негиления».

– Я нашел его... в руинах, – прошептал Артем. – В городе Амен-Хе... Вернее, то, что от него осталось. Это в Пермском крае, у самых гор... Там, в одной долине, есть проклятое место. Местные... они сторожат вход, не пускают никого. Говорят, чтобы «не будить древние силы». Но нам, геологам, все-таки удалось проскользнуть...

Отец Еремей взял медальон. Металл был пугающе ледяным, но в его пальцах он словно замер, и по спине священника пробежал холодок, не имевший отношения к морозу за стенами. Это была не просто находка. Это была весть. Он перекрестился.

– Расскажи, – тихо, но властно сказал он.

И Артем, запинаясь, сбивчиво, начал свой рассказ. Он говорил не о геологических пластах, а о страхе. О том, как они с напарником, вопреки запретам старейшин, проникли в закрытую долину близ покинутого города Амен-Хе. О черных, как чернила, водах озера, окруженного неприступными скалами, которые местные зовут «Беседкой Ветров». О давящей, мертвой тишине, в которой даже птицы не пели.

– А потом... мы нашли руины. Старые-престарые, давно поросшие мхом. И в одном из домов... я нашел это. – Он кивнул на медальон. – А еще... я услышал звук. Сначала тихий, как ветер, потом... как скрежет. И увидел... тень. Высокую, в чем-то темном, и сгорбленную. Она шла между руин. Мы побежали. Напарник... я не знаю, что с ним. Он споткнулся, я обернулся, а его уже не было. Только тишина. И этот... скрежет.

Артем замолчал, содрогнувшись. Он вытер лицо дрожащей ладонью.

– Я бежал без оглядки. Добрался до поселка, но там был лишь старый часовой... отставной солдат, караулящий ту тропу, рассказал мне... Он сказал, что мы потревожили нечисть, что спит там с тех пор, как пала древняя деревня Тонт. И рассказал историю... историю о черных доспехах, о проклятии, о девушке по имени Негиления и ее брате Юлиане... Он сказал, что те, кого проклятие обратило в монстров, до сих пор бродят в тех скалах. И что они носят вот такие звезды. И что медальон... это не просто безделушка. Это ключ. Или приманка.

Отец Еремей смотрел на потускневшую звезду в своей ладони. Рядом, в толще Евангелия, лежали перо небесной тоски и кольцо человеческого предательства. А теперь ляжет и этот символ древнего, кровного проклятия.

Его «коллекция» пополнялась. И с каждым новым экспонатом мир вокруг Канготово становился все шире, страннее и опаснее. Метель за окном выла уже не просто ветром, она звучала как голос той далекой уральской долины, полный скрежета и древней ненависти.

Глава 11. Не буди древние силы

Воздух в церкви на этот раз был густым и тяжелым, словно пропитанным не только дымом ладана, но и дыханием далекой, чужой беды. Отец Еремей стоял перед своими прихожанами, и в его руке, рядом с распятием, лежал тот самый медальон: тусклая металлическая звезда с выгравированным именем «Негиления».

– Братья и сестры, – начал он, и его голос звучал не так, как всегда. В нем не было притчевой отстраненности, с которой он говорил об Элидаре, или суровой скорби истории Гурия. В нем отчетливо звенела тревога. – К нам пришла весть из-за Уральских гор. Весть о проклятии, что легло на землю много веков назад, но не хочет отпускать ее и поныне. Это не история о падших ангелах или заблудших грешниках. Это история о том, как древнее зло, однажды разбуженное, может пережить целые цивилизации.

Он положил медальон на аналой, и приглушенный свет лампады упал на него, не отражаясь, а словно впитываясь в старый потертый металл.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Канготово – деревня в Туруханском районе Красноярского края, расположенная на межселённой территории.

2

Стойбище – это временная стоянка кочевых или полукочевых семей во время охотничьего или рыболовного промысла.

3

Заимка – это небольшой, обычно одиночный, жилой и хозяйственный комплекс, созданный для ведения промыслов (охоты, рыболовства, сбора дикоросов) вдали от основного поселения.

4

Аналой (от греч. ἀναλόγιον – «подставка для чтения») – это высокий столик с наклонной верхней плоскостью, используемый в православных храмах.