Европейские негры

IX. Mademoiselle Тереза

В два часа, по обыкновению, все семейство Эриксенов собралось в зале к завтраку. Но вот прошло уж полчаса, а никто еще и не дотрогивался до своей чашки кофе – так важен и прискорбен был разговор, начатый хозяйкою дома, которая с тяжелым чувством постукивала по столу своими костлявыми пальцами. Отец Артура сидел с унылым и недоумевающим лицом. Старший брат Артура, Эдуард, и Марианна, его сестра, глядели столь же угрюмо. Только Альфонс, зять г-жи Эриксен, муж Марианны, с важным и решительным видом прохаживался по комнате, самодовольно заложив руки на спину.

– Да, говорил он: – бракоразводные дела всегда бросают на фамилию невыгодный свет; потому-то я и советовал бы употребить все средства для избежания скандала. Надобно объяснить твоей жене, Эдуард, что она подвергает и себя сплетням, прося развода.

– Наше имя всегда было чисто от малейшего упрека в-отношении нравственных приличий, прибавила г-жа Эриксен, обращаясь к сыну: – неужели твоя жена не согласится оставить свое намерение? Ты подвергаешь наше семейство злым сплетням, Эдуард.

– Некоторые члены моего семейства также должны были бы держать себя строже и приличнее, продолжал зять, назидательно взглянув на жену, которой при всяком случае читал нравоучения: – условия приличий должны быть соблюдаемы, даже и в танцах; например, не должно танцовать две кадрили с одним и тем же кавалером, как это было недавно. – Почти то же должен я повторить и об Артуре: вы, матушка, хотели, чтоб я начал разговор о его поступках; иначе, разумеется, я не стал бы касаться столь неприятного предмета.

– О, я покажу ему, как должен вести себя мой сын! – проговорил отец, находившийся под влиянием грозных правил, проповедуемых его женою и зятем: – жениться на какой-то танцорке! Да скажите же мне, как её фамилия?

– Фи, мой друг! ты решительно не понимаешь приличий, величественно проговорила мать: – неужели я позволю произносить в своем присутствии имя подобной девушки! Артур не сын мне, если обесчестит себя поступком, о котором вы говорите. Но я не допущу этого. И она диктаторски посмотрела на мужа.

Разговор был прерван Артуром. Занятый какими-то тяжелыми мыслями, он не заметил странного взгляда, который бросила на него мать, и, опустившись на диван подле неё, молча, но с жаром поцеловал её руку.

– Что с тобою, мои друг? кротко спросила г-жа Эриксен, смягченная и встревоженная выражением страдания, написанным на лице сына, и слезами, которые упали на её руку.

– Ничего, громко отвечал Артур: – я убедился в том, что вы, матушка, совершенно-правы, когда говорите, что надобно уважать мнения и приличия света; что нельзя безнаказанно вступать в отношения с людьми, неравными нам по положению в обществе.

Мать окинула всех торжествующим взглядом; другие с удивлением переглянулись между собою: никто не надеялся, что Артур так легко откажется от привязанности, которую осуждала мать его. Чему было приписать такую неожиданную уступчивость? Мать готовилась уже приступить к объяснениям и похвалам, но лакей доложил, что какая-то дама желает видеть г-жу Эриксен, и через минуту вошла женщина высокого роста, со вкусом одетая. Слегка поклонившись всем, она подошла к дивану, где сидела хозяйка дома, вежливо привставшая при появлении незнакомки, которую приняла за знатную даму, по её наряду и манерам, исполненным достоинства. – «Mademoiselle Тереза!» с удивлением сказал иро-себя Артур, узнав подругу Клары: «с какой целью она здесь?»

Между-тем г-жа Эриксен любезно попросила гостью садиться, сама придвинула ей кресла. О, если б гордая г-жа Эриксен знала, кого принимает она с таким уважением! – и Тереза непринужденно села, и на вопрос хозяйки: с кем имеет она удовольствие говорить, отвечала голосом, в котором равно слышалась и гордость, и гнев, и насмешка:

– Мое имя едва-ли вам известно. Я Тереза Зельбинг, танцовщица при здешнем Королевском Театре.

Невозможно передать действия, произведенного этими словами на чопорную г-жу Эриксен: лицо хозяйки вытянулось на целый фут; она, в смущении и негодовании, кашлянула и протерла себе глаза, как-бы желая удостовериться, не во сне ли привиделось ей, что танцовщица осмелилась так бесцеремонно явиться в её дом и так важно усесться на её диване. Но что ж было делать бедной г-же Эриксен? Попросить наглую посетительницу оставить ее в покое? Но она, как по всему заметно, не оставит грубость без ответа: а г-жа Эриксен более всего на свете боялась скандала. И, вероятно, у ней есть важные причины, если она с такою наглостью входит в богатый, всеми уважаемый дом… И г-жа Эриксен, смирив свое негодование, сказала с приличной важностью: – «По какому же случаю вижу я вас у себя, mademoiselle? Ваше имя я действительно слышу в первый раз.»

– Очень может быть, с усмешкою отвечала Тереза: – но назад тому несколько лет, ваша дочь его слышала, и вот по какому обстоятельству. У меня есть сестра; она не более, как швея, но никто не может сказать о ней что-нибудь дурное. Она искала себе работы, и работа была в вашем доме, именно у вас, прибавила она, обращаясь к Марианне. Вы, быть-может, еще помните этот случай?

Марианна утвердительно наклонила голову.

– Следовательно вы помните и то, что ваш супруг – если не ошибаюсь, этот господин в очках – не приказал вам иметь сношении с моею сестрою, потому что она сестра танцовщицы. Он выразился, что у этой швеи есть сестра, которая наводит своим званием подозрение и на её честность. Я не забыла слов, столь выгодно-свидетельствующих о строгости его морали.

– Но я не понимаю, к чему ж ведет все это? сурово заметила г-жа Эриксен.

– Это ведет к тому, что в последнее время понятия вашего зятя о неприличии сношений с танцовщицами значительно изменились. Прежде он считал даже сестру тацовщицы существом недостойным его снисхождения, а недавно он сделался так добр, что хотел почтить своею дружбою танцовщицу. К-сожалению, его доброе намерение привело к несчастному результату.

Г-жа Эриксен вопросительно и строго посмотрела на зятя; он, совершенно растерявшись, то краснел, то бледнел, но старался презрительно улыбаться.

– Продолжайте, mademoiselle! торжественно сказала она.

– Позвольте мне удалиться от приятных для вас бесед новой вашей знакомки, мама, сказал Альфонс, делая усилие, чтоб выйти из своего невыгодного положения.

– Нет, ты останешься здесь, лицемер! вскричала жена его, вскочив с кресла: – нет, ты выслушаешь от чужих то, чего тебе не решалась говорить жена! И в эту минуту нельзя было узнать Марианну, всегда кроткую и боязливую: она грозно смотрела на мужа; щеки её пылали, глаза её горели: – Да, г-жа Зельбинг говорит правду… Я знаю все! и она зарыдала.

– Она умерла, продолжала Тереза: – ваш сын, доктор Эриксен, был свидетелем несчастья. Жених этой бедной девушки узнал о преследованиях вашего зятя, и в минуту ревности или отчаяния, сделался причиною её смерти. Умирая, она рассказала мне все, и вот я пришла уличить вашего зятя, г-жа Эриксен, уличить этого строгого моралиста: он истинный убийца моей несчастной подруги. – И Тереза пересказала ненавистные подробности, которые мы уже знаем.

– Теперь я сказала все, что хотела сказать, заключила она, окончив свою печальную повесть, и могу проститься с вами.

Она встала и, слегка поклонившись всем, пошла к дверям.

– Вы исполнили свою обязанность с достоинством, сказала г-жа Эриксен: – благодарю вас.

И она проводила танцовщицу до передней, как знатную даму.

– Пойдем ко мне, Марианна, мы должны переговорить с тобою, сказала она, возвращаясь в залу.

Она взяла за руку рыдавшую дочь и твердою поступью ушла с нею в свою комнату. Муж Марианны сидел неподвижно, мрачный и молчаливый. Легко представить себе, что не веселы были и остальные мужчины.

X. Барон Вольмар

Президент полиции, который некогда был другом генерала Вольмара, но в последнее время разошелся с ним, был приятно удивлен, получив от старого генерала чрезвычайно-любезную записку. Вольмар просил «своего стариного друга, заехать к нему по очень важному делу», извиняясь нездоровьем в том, что не можег быть у него сам. Президент поспешил исполнить желание Вольмара, как человека, имевшего вес при дворе.

Старый генерал встретил его с лицом расстроенным и изнуренным, как бы после ночи, проведенной без сна, в мучительных мыслях.

– Cher ami, сказал он, горячо пожимая руку президента: – вы мой старый друг, я хочу сделать вам некоторые confidences. Благодарю вас за то, что вы исполнили мою просьбу.

– Я оставил для вас все свои дела, сказал болтливый президент, стараясь придать более цены своему предупредительному визиту: – а у меня теперь особенно много дела. Ha-днях случилось здесь происшествие, очень-загадочное и подтверждающее мои опасения. Есть некто книгопродавец Блаффер. У него жила в служанках – вы понимаете – молодая девушка. Он ревновал ее; потому решился продать лавку и дом и удалиться куда-нибудь в деревню, где не беспокоили б его молодые франты. Но, вообразите, в тот самый вечер, как он получил деньги, они были украдены из его шкатулки. Он остался нищим; но важность не в том; представьте, один из злодеев, раненый Блаффером, уронил записку, в которой мы прочли: «Позволяется. Для вернейшего успеха, дело должно быть совершено следующим образом» и следует формальная инструкция. Поймите наше положение, ведь эта записка подтверждает мои подозрения о существовании организованной шайки злодеев…

– Позвольте же мне прибавить к вашим делам еще одно, прервал Вольмар, нетерпеливо-слушавший рассказ словоохотливого Президента: – я в страшном беспокойстве. Помните, вы говорили мне, по дружбе, что я в таких летах напрасно беру молодую жену. Вы говорили правду.

Президент сделал глубокомысленную мину, как бы говоря: «о! я всегда прав», но почел нужным возразить:

– Генерал, могу вас уверить, что ваше беспокойство едва-ли основательно: ваша супруга держит себя безукоризненно – я могу это сказать. До нашего слуха тотчас доходит каждая интрига – понимаете? нам необходимо знать все, для разных соображений.

– Au nom de Dieu, je vous prie! я говорю: не настоящее, а прошедшее мучит меня. В её прежней жизни, казалось мне, есть какие-то загадочные стороны. Я следил за нею. Je l'épiais. Недавно она вошла в магазин, вышла в заднюю дверь – а карета ждала ее у парадного подъезда – взяла фиакр, приехала в один дом на отдаленной улице, и там цаловала ребенка с нежностью матери. Voilà l'affaire. Что это значит? Я начал следить за нею с удвоенным вниманием. Но ребенок исчез из этого дома неизвестно куда.

– Если б вы обратились ко мне, мы не выпустили б его из виду, с достоинством сказал президент.

– Я открыл его следы и передаю вам адрес нового приюта. Моя жена ездит видеться с этим мальчиком. В доме бывает иногда какой-то молодой человек – понимаете? но в одно время с ним она была только раз. Это ужасно! К мальчику приставлен ныне гувернёр, некто Бейль…

– Бейль! В деле о грабеже, произведенном у Блаффера, также замешано имя какого-то Бейля, который служил у книгопродавца конторщиком. Книгопродавец подозревает, что он подвел злодеев, по злобе. Это совпадение придало вашему открытию двойной интерес.

– Вы понимаете? я вас прошу произвести в доме внезапный обыск, сказал Вольмар: – и постараться произвесть его в такое время, чтоб захватить там таинственных покровителей мальчика.

– Но подумали ль вы о скандале, любезный Вольмар? Не лучше ли выбрать время, когда малютка будет один с этим Бейлем?

– Au nom de Dieu! нет, вы должны найти там и ее! Да, я этого хочу, et je m'en charge, président, сказал Вольмар задыхающимся от гнева голосом. – Потому сделайте приготовления для обыска, но ждите от меня записки, чтоб приступить к нему – записка, вероятно, будет прислана вам скоро, и тогда, я вас прошу поступить по всей строгости полицейских постановлений с людьми, которых вы найдете. Point de ménagements, je vous prie!

XI. Услуга герцогу Альфреду

Все дамы, девицы, молодые и даже старые люди, принадлежавшие к высшему обществу, были в страшных хлопотах по случаю придворного маскарада. Уже несколько дней все швеи в городе просиживали далеко за полночь, приготовляя великолепные и замысловатые костюмы. Настал наконец и торжественный вечер, к которому готовились так долго.

В комнате фрейлейн Евгении фон-Сальм, среди картонок с цветами, лентами и всевозможными уборами, сидели две девушки – горничная и Нанетта, арфистка, бывшая покровительница её в «Лисьей Норе»; она теперь была швеею в модном магазине и весело распевала, в то же время прилежно работая иглою.

– Не пой так громко, Нанетта, сказала горничная: – фрейлейн может воротиться. Она не любит шума.

– Что ты меня пугаешь? разве я не знаю, что твоя фрейлейн просидит у майора Сальма до самого маскарада? Ведь молодой граф Форбах будет там. Я часто работаю у жены фон-Сальма и знаю все ваши дела. Скажи, скоро ли свадьба?

– Я не слышала об этом, отвечала горничная.

– Скрытничаешь? Так я сама тебе скажу, что свадьба будет через месяц. Но, мне кажется, стучатся в дверь. Отопри, Генриэтта.

Генриэтта отворила дверь и с криком отступила на несколько шагов: мужчина в плаще, ступивший через порог, был тот самый человек, с которым говорила она в «Лисьей Норе».

– Мне надобно поговорить с тобою, сказал он горничной, подходя к столу: – попроси твою подругу запереть дверь и отойти в сторону, чтоб не мешать нам.

Нанетта исполнила его приказания. Робость овладела и этою смелою девушкою, потому что незнакомец имел повелительный вид, недопускавший противоречия.

– Ты очень-дурно исполняешь обязанности, которые возложены мною на тебя, сказал он горничной: – но помни, что ты нигде не избежишь моей власти. Впрочем, прибавил он более-мягким тоном: – я пришел не затем, чтоб упрекать тебя. Я понимаю твои чувства: ты хочешь быть верна своей доброй госпоже. Я даже избавлю тебя от прежних моих условий, тяжелых для тебя, если ты исполнишь поручение, которое я тебе дам теперь. Это лежит костюм твоей госпожи? – он отделан белыми лентами. Ты должна спороть их и заменить вот этими (он подал дрожащей девушке коробочку лент), но это должно быть сделано так, чтоб твоя госпожа не заметила перемену в своем костюме. Понимаешь ли, мне нужно, чтоб твоя госпожа явилась на маскарад в костюме с теми лентами, которые отдал я тебе.

– Но как же это сделать? Она заметит, уныло сказала девушка.

– Нет, ты сделаешь из моих лент только один бант на капюшоне её домино, и завернешь все банты в тонкую бумагу, чтоб они не испортились – ведь это делается – не правда ли? и снимешь бумагу только тогда, когда домино будет надето – понимаешь? Помни же, что я приказываю тебе непременно сделать это, иначе ты погибла. Исполнив мою волю, напротив, ты будешь награждена и освобождена от всяких обязанностей относительно меня – помни это. По возвращении твоей госпожи из маскарада, ты можешь рассказать ей все, и я даю тебе слово: она простит тебя. Помни ж, что ты погибла, если ослушаешься моего последнего приказания.

И с этими словами он ушел, не дожидаясь ответа смущенной девушки.

XII. Опасность

Незнакомец – но мы уже знаем, что этот таинственный человек был барон Бранд – пошел в «Лисью Нору». Дверью, которую знал только он один, прошел он в комнату, где происходила сцена с лакеем и горничною. Там уже дожидался его хозяин гостинницы.

– Что нового, Шарфер? спросил он.

– Йозеф хочет видеть вас по какому-то важному делу. Он давно здесь. Уверены ли вы в нем? Его видели несколько раз подле дома президента полиции.

– Он не изменит, я уверен в нем. Позовите его сюда, отвечал Бранд. – Не думал я видеть тебя здесь так скоро, Йозеф, сказал он вошедшему лакею графа Форбаха: – ведь мы расставались с тобою на-долго.

– Я уже несколько дней прихожу сюда, чтоб видеть вас; но вас не было.

– Значит, у тебя важное дело до меня?

– Очень-важное. В пятницу у моего господина был его приятель, живописец Эриксен. Они говорили о загадочном человеке, который принят в лучшем обществе, но поступки которого подозрительны.

– О ком же это? спросил Бранд, не показывая и тени беспокойства, которое овладело им при этих словах.

– О бароне Бранде… сказал Йозеф, запинаясь, и вдруг упал к ногам своего собеседника: – простите меня! я узнаю вас, несмотря на ваш парик и бороду! вам грозит опасность!

– Барону Бранду грозит опасность, а не мне; не смешивай нас, отвечал его собеседник так спокойно, что Йозеф едва не усомнился в своей догадке: – собственно говоря, я мало забочусь о бароне Бранде. Однако, продолжай.

– Они говорили, что вы часто бываете в доме, где воспитывается какой-то мальчик…

– Я бываю в этом доме? О каком доме ты говоришь?

– Простите, пусть не вы, пусть барон Бранд будет человек, за которого я боюсь. Они говорили, что в этом доме будет произведен полициею обыск и что он назначен именно сегодня. Теперь я узнал, что обыск произведен.

– Как? вскричал Бранд, не в силах будучи удержать своего волнения: – произведен обыск?

– Да, произведешь обыск, и полиция нашла в этом доме ребенка, молодого человека, который был у него гувернёром и знатную даму, супругу генерала Вольмара.

– Боже! нашли мою сестру? Сестра моя погибла, говоришь ты? с отчаяньем вскричал Бранд, схватив руку Йозефа. И глаза его помутились, взгляд его был похож на страшный взгляд помешанного. Но через минуту он опомнился от ужаса, и сказал, тяжело переводя дух: – что ж ты скажешь мне еще? Что далее, что было далее?

– Майор Сальм был сейчас у моего господина, и они говорили об этом неожиданном случае. Они осуждали директора полиции за такой скандал, хотя, они говорили, это сделано по просьбе её мужа. Я ходил к этому дому. Он окружен полициею. Мне кажется, что и Лисья Нора скоро будет окружена полицейскими. Я заметил несколько подозрительных фигур, когда проходил сюда.

– Иди же отсюда, Йозеф. Ты мне теперь не поможешь, только погубишь себя, если тебя поймают со мною. Благодарю тебя.

Хозяин гостинницы вбежал с испуганным лицом:

– Полиция окружила наш дом, сказал он: – вы погибли. Вход, который был известен только вам, замечен полициею.

Близость опасности возвратила Бранду всю твердость духа.

– Посмотрим еще, сумеют ли они захватить меня, сказал он голосом, почти совершенно-спокойным. – Мне нельзя теперь у идти моим обыкновенным тайным ходом: попытаюсь уйти по парадной лестнице. Мы дадим буфетчице сигнал повернуть кран и погасить газовые рожки. Потом в темноте вы побежите вниз по лестнице, натолкнетесь на людей, которые стоят у входа, а я буду идти следом за вами, и, почему знать? быть-может, мы проведем этих хитрецов. Смелее же, и все кончится счастливо.

Он дернул шнурок, висевший у камина, и через минуту погасли все газовые рожки в доме. Хозяин гостинницы поспешно пошел к главному входу, стуча и бранясь на неисправность газовой компании, которая не смотрит за исправностью газопроводных труб. За ним шел Бранд, ступая так легко и осторожно, что самое чуткое ухо не расслышало бы шагов его. Внизу лестницы, лишь-только хотел хозяин гостинницы переступить порог крыльца, двое сильных людей схватили его. Он повалился с страшным криком, как-бы от испуга, и увлек их за собою; в тот же миг с необычайною легкостью перепрыгнул через них Бранд, и быстро пробежав через улицу, оглянулся. Люди, стоявшие у дверей, еще не успели освободиться от хозяина гостинницы, боровшагося с ними и напрасно старались подняться на ноги, но четверо других, стоявших в резерве, бежали, чтоб схватить его: они были только в двадцати шагах. «Четверо – защищаться невозможно!» и он бросился бежать. Он, как вихрь, летел по пустым улицам предместья, но не отставали от него преследователи. Он чувствовал, что силы начинают изменять ему; и близки уже были, наполненные прохожими, ярко-освещенные улицы богатой части города, где погибель была неизбежна… но зоркость глаз спасла его: он заметил непритворенную калитку, которая вела в сад: делом одной секунды было для него броситься в нее, притворить ее за собою и задвинуть засовом. Беглец очутился в саду, принадлежавшем к дому директора полиции.

Он вздохнул свободнее: теперь, быть-может, он и спасется.

Он стал прислушиваться к тому, что будут делать его преследователи. Они остановились, добежав до места, где он исчез, и в недоумении осматривали каждый шаг стены, пока нашли калитку.

– Здесь он пропал, сказал один: – видно, что здесь.

– Нечего делать, ускользнул от наших рук, прибавил другой.

– Нет, надобно обыскать сад; двое пройдем кругом, в ворота, а двое останутся здесь сторожить его, сказал третий: – если не найдем, не будем и сказывать директору полиции, чтоб не нажить себе выговора за оплошность; а если найдем, он даст хорошую награду.

Все согласились с этим мнением. Двое остались у калитки, двое другие пошли вокруг квартала, чтоб пройти во двор через ворота, бывшие на другой улице.

Итак опасность не миновалась, напротив, она была неизбежнее, нежели когда-нибудь. Уйти через единственные ворота незамеченным было невозможно: у ворот была гауптвахта, и посторонний человек, выходя со двора, на который не входил, неминуемо был бы задержан, а в это время подошли бы преследователи его – и тогда все будет открыто. Что же делать?

Бранд подумал с минуту и решился на отчаянно-смелый поступок. Он пошел прямо к дому, чтоб пробежать быстро через комнаты, и уйти из дому с переднего крыльца, кинжалом заставив молчать швейцара, если встретит его у подъезда.

Но, проходя через двор, он услышал, что кучера в сарае, запрягая лошадей, разговаривают о том, скоро ли начнется и скоро ли кончится маскарад – «теперь я наверное спасен!» сказал он про-себя, вдруг вспомнив о празднике, назначенном в тот вечер; опасность совершенно изгнала-было у него память об этом. Он твердою поступью вошел на крыльцо, поправил перед зеркалом свой туалет, и, хорошо зная расположение дома, пошел задними комнатами в залу. В корридоре попалась ему горничная, которая вскрикнула от страха, при виде незнакомого и странно-одетого человека: на Бранде был костюм калабрийца, как и всегда, когда он являлся в Лисью Нору.

– Молчи, Луиза, я хочу сделать сюрприз твоей госпоже, сказал он, вкладывая луидор в руку горничной.

– Ах, г. Бранд! это вы! а вас и узнать нельзя – так хорошо вы замаскировались! отвечала она довольным голосом.

Дочь президента полиции, Августа, стояла перед зеркалом, уже совершенно-готовая ехать в маскарад; она также вскрикнула, увидев в зеркале странную фигуру, приближающуюся к ней.

– И вы не узнаете меня, Августа? сказал он, цалуя её руку: – уже-ли даже мой голос позабыт вами?

– Барон! это вы! удивительно, превосходно! Очень-рада вас видеть! Но я узнала бы вас, если б вы и не заговорили со мною вашим обыкновенным голосом. Правда, вы умели придать совершенно-новый вид чертам вашего лица; оно смугло, оно совершенно-изменилось, но я узнала бы вас!

– Милая Августа!.. вскричал Бранд, осыпая поцалуями её руку.

В этом чувствительном положении застала их президентша; она, по обычаю опытных матерей, не преминула кашлянуть, предупреждая о своем появлении, но Бранд не хотел слышать этого сигнала.

– Maman, кокетливо проговорила дочь: – барон Бранд замаскировался разбойником, и стал такой страшный, такой дерзкий, что я прошу вашей защиты.