- -
- 100%
- +
В соседних дворах-крепостях тоже ночевали на крышах. За глинобитными заборами слышались наигрыши арабской лютни. И тонкие женские голоса. Они были дома. А Жаккетта в плену. На краю земли…
– Не бойся, мой цветочек!
Фатима увидела, что Жаккетта съежилась под одеялом, и принялась гладить голову пленницы. Жаккетта молча глотала слезы.
– Тебя никто не увидит, никто не обидит. Если кто попытается – Масрур отрубит ему голову. Ну вот, слушай дальше:
Магрибиец взял Ала ад-Дина с собой на рынок. Купил ему хорошую одежду, сходил с ним в баню. Сказал, что купит для Ала ад-Дина лавку и тот будет купцом. Глупый мальчишка всему поверил, и ум его помутился от радости.
А магрибиец повел Ала ад-Дина за город. Они пришли на гору, где ничего не росло. Ту гору воздвиг джинн давным – давно. Я думаю, это была такая же гора, как и та, что возвышается около Мисра Охраняемого.[6]
Магрибиец развел на горе костер и бросил в огонь какой-то порошок. Пошел дым, вонючий дым. Магрибиец стал колдовать. Земля разверзлась и появилась мраморная плита, а в нее было вделано медное кольцо. Магрибиец говорит: «О сын моего бедного брата, отрада моих глаз, возьмись за кольцо и произнеси свое имя, имя своего отца, имя своей матери, имя отца своего отца и имя отца своей матери!»
Ала ад-Дин взялся за кольцо, плита поднялась, и открылась глубокая черная дыра.
«Спустись в дыру, мой мальчик! – говорит колдун. – И ты увидишь все сокровища мира. Но не бери ничего, иначе погибнешь! А возьми только старую лампу, которая висит там на крюке, и принеси ее мне, а за это я куплю тебе лавку. Возьми вот это кольцо – оно спасет тебя от беды»…
– А чего он сам не полез? – заинтересовалась проревевшаяся Жаккетта. – Зачем ему чужой мальчишка? Пригреб бы сам все денежки и горя бы не знал!
– Он не мог сам! – объяснила Фатима. – В старой книге он прочел, что только Ала ад-Дин, сын бедного портного, может, и больше никто из смертных. Пришлось ему искать Ала ад-Дина и выдавать себя за его дядю.
Ала ад-Дин спустился в дыру и оказался в комнате, где было четыре раза по четыре кувшина, доверху наполненный золотом, серебром и драгоценными камнями. Но он ничего не взял и пошел дальше. И увидел сад. А на двери в сад висел старый светильник. Ала ад-Дин взял лампу, положил в мешок и пошел осматривать сад; А в саду на каждом дереве все листья и плоды были из драгоценных камней. Ала ад-Дин был бедняком, сыном бедняка и не знал, что такое драгоценные камни. Он думал, что это просто стекляшки. «Я возьму этих стекляшек, – сказал Ала ад-Дин, – и буду играть ими с мальчишками!» И насыпал камней в мешок поверх лампы. И пошел обратно…
Масрур, почему скрипит наша калитка?!
Масрур, мягко поднявшись со своего ложа, по-кошачьи неслышно, исчез. Через несколько минут он вернулся и что-то сказал госпоже.
– Эта мерзавка Бибигюль еще раз отказала почтенному купцу Махмуду с Красной улицы! – прошипела Фатима. – Какого шайтана ей надо?! Что она задумала? Как узнать? У-у, дочь шакала, ты не скроешь своих мыслей от Фатимы, я все равно узнаю, для чьего гарема ты бережешь девушку!
Ну вот, отрада моих глаз, дыра была высоко, и Ала ад-Дин попросил колдуна: «Дядя, дай мне руку, я не могу подняться».
«Бедный мальчик! – говорит фальшивый дядя. – Тебе тяжело будет подниматься с лампой. Дай мне ее, и я помогу тебе выбраться, о радость моего сердца!» А сам хотел взять светильник и завалить дыру камнем.
Ала ад-Дин сунул руку в мешок, а лампа на дне. Он и говорит: «Я не могу дать тебе светильник. Дай мне руку, я выберусь и тогда отдам тебе лампу». – «Нет, дай сначала лампу!» – говорит колдун. «Ты, дядя, совсем дурак? – говорит Ала ад-Дин. – Я не могу дать тебе сейчас светильник!»
Магрибиец рассердился и топнул ногой. Дыра закрылась, и стало темно. А Магрибиец плюнул на то место и пошел домой. Он думал, что Ала ад-Дин скоро умрет в той дыре.
Ала ад-Дин долго-долго плакал, а когда стал вытирать слезы, поцарапал лицо кольцом. Он потер кольцо, и появился джинн. Страшный, как пожар, и огромный, как гора.
«О, мой господин! – сказал джинн. – Что хочешь? Говори!» – «Домой хочу!» – говорит Ала ад-Дин. И попал домой.
Матушка его уже заждалась и даже плакала. Ала ад-Дин рассказал, какой колдун плохой человек и спать пошел. Утром встал – дома ни крошки еды.
Мой цветочек, ты не голодная? Нет? Ну, слушай, дальше.
Матушка говорит: «Потерпи, сынок, сейчас пряжу спряду, продам и куплю тебе лепешку». – «Не надо! – говорит Ала ад-Дин. – Лучше я продам эту старую лампу и куплю нам еду». – «Хорошо! – говорит женщина. – Только почисти лампу – тогда цена будет больше».
Ала ад-Дин взял старый светильник, пошел во двор и давай тереть. Вдруг из лампы повалил дым и появился страшный джинн. И сказал: «О мой господин, что ты хочешь? Я раб лампы и сделаю все, что хочет мой господин, владелец лампы». – «Есть хочу!» – говорит Ала ад-Дин. И джинн принес ему серебряный столик, уставленный кушаньями. Сладкий шербет в кувшине, сладкий кунафа в миске и прочие яства.
Мой цветочек, ты точно не хочешь кушать? А? О! Моя девочка уже заснула! Да будет твой сон, по воле Аллаха великого, чист и спокоен, цветочек моего сада!
Наутро Жаккетта сделала то, что делали до нее сотни людей, простых душой, и сделают еще тысячи после нее.
Она нашла в чулане госпожи Фатимы старую запыленную лампу и принялась усиленно ее тереть. «Попрошу джинна, пусть разыщет госпожу Жанну и отнесет нас домой! – думала она. – А потом пусть идет на все четыре стороны!» Светильник блистал со всех боков, но джинн не появился. «Э-э, джинн-то мусульманский! – сообразила добрая христианка Жаккетта. – Вот он и засел намертво!» Она перевернула лампу вверх дном и принялась трясти. Джинн не вываливался. «У-у, зараза! – обиделась Жаккетта. – Так нечестно! Он не должен смотреть, католичка я или мусульманка! Опять все только для своих!» Отшвырнув с расстройства лампу в угол, она пошла на кухню заесть горе.
Жанна думала над предложением слуги три ночи. Хотя, казалось бы, что тут думать?
Кто же еще сможет помочь, как не они? Другая возможность может и не представиться. Но… Ах это но…
Тринитарии свяжутся с госпожой Бибигюль. Хорошо, предположим, она назначит цену выкупа. За «французскую принцессу» цена будет просто громадная, это уж точно. Где брать деньги? Даже если они доберутся до мадам Изабеллы (тринитарии ведь посредники, свои деньги за пленников они не выкладывают, разве уж только за самых неимущих), так вот, даже если они доберутся до мадам Изабеллы, нужную сумму она не соберет. С деньгами в графстве туго. Да и зачем матушке тратиться на дочь, если, здраво рассуждая, после гибели Жанны все графство отойдет ей и ее возможным детям от нового брака. Грех, конечно, так думать. Но никуда не денешься – отсутствующая или почившая дочь для мадам Изабеллы гораздо выгодней. Против выгоды даже десять заповедей не всегда побеждают.
И к Анне Бретонской не обратишься. У бедной девочки денег ничуть не больше, чем у мадам Изабеллы. Если не меньше. И весь двор наверняка уже знает, что она, Жанна, находится в розыске у инквизиций…
Выкупиться, чтобы попасть на костер или в монастырь под строгий надзор, в келейное заточение?! Ну уж нет! Лучше раствориться на Востоке.
Эта приторноголосая Бибигюль часами расписывает, как хорошо будет жить французская принцесса в гареме. Есть на золоте и утопать в драгоценностях. Станет любимой женой… А чем черт не шутит? Охмурить султана или халифа, кто там будет. А потом сбежать на Кипр. К Марину… Марин, Марин… Все преодолею, а доберусь до тебя… И стану королевой Кипра… В твоем сердце… И никто меня не остановит! Горло перегрызу каждому, кто встанет на пути! Пусть катятся к черту!
После третьей ночи Жанна вежливо попросила евнуха впредь к ней с такими предложениями не обращаться. И с мрачным удовлетворением увидела, как округлились у него глаза. Вот так! Французские принцессы не просят о помощи! Никогда!
И всю четвертую ночь ревела в подушку.
Фатима продолжала вечернюю эпопею.
– Ну вот, мой цветочек, слава Аллаху, Ала ад-Дин зажил неплохо. Он и его матушка скушали все сласти, а потом он продавал на рынке серебряные блюда и кувшины и покупал еду. Когда драгоценная посуда была продана, они попросили у джинна еще еды, скушали сладости и стали продавать новые освободившиеся кувшины и блюда. И такая жизнь им нравилась. И они считали себя богачами. Ала ад-Дин теперь часто бывал на рынке и узнал, что стекляшки из его кармана – драгоценные камни, каких нет и в казне султана.
И вот однажды Ала ад-Дин был на рынке, приценивался к товарам и вдруг услышал крик глашатая: «Всем запереть лавки и склады, закрыть двери и окна, и ни одной душе не оставаться на улице. Дочь султана, прекрасная Бадр аль-Будур, идет в баню!»
Ала ад-Дин подумал: «Все говорят, что она красавица. Хочу посмотреть!» И спрятался за дверью бани. А в двери была щелка.
Бадр аль-Будур вошла в баню и сняла покрывало. И Ала ад-Дин увидел та-акую бесподобную красавицу, какой он никогда не видел! А из женщин раньше он видел только свою матушку, почтенную и уважаемую женщину, но, увы, старую! И вот Ала ад-Дин увидел дочь султана. И сердце его заболело от любви. И печень заболела. И второе сердце мужчины тоже заболело!
Ты поняла меня, мой цветочек? Для женщины нет ничего важней, чем вызывать любовь мужчины! Запомни мои слова! И не верь словам других, глупых женщин, если они говорят: «Надо работать, прясть пряжу, шить одежду!» Надо, чтобы у мужчины от любви к тебе болела печень, сердце и все остальное. И тогда не надо прясть пряжу, чтобы купить лепешку! А будешь кушать каждый день жареного барашка, ходить в золоте и иметь нежные руки и красивое лицо!
– Но вы ведь живете одна? – не удержала слов на языке Жаккетта. – Где же ваш мужчина с больным сердцем?
Фатима закатилась от смеха. Вытирая слезы, выступившие в уголках ее глаз, она сказала:
– Мой цветочек! Я – не простая женщина, я женщина с достатком. Я всю жизнь вызывала любовь у мужчин, и теперь мне не нужен господин, чтобы кушать барашка каждый день. Я сама себе хозяйка!
– Ваш господин умер? – спросила Жаккетта.
– На твой вопрос есть два ответа: да и нет. Почему нет? Потому что я не обычная женщина, которых как камешков на берегу. В мусульманском мире есть не много женщин, которым завидует даже дочь султана! Я – альмея! Аллах милосердный ниспослал мне такую судьбу! Альмеи поют и танцуют, мы – лучшее украшение для любого пира, для любого дома. Почему злится Бибигюль? Потому что, даже выскочи она из кожи – она не будет альмеей! Я была во многих городах, долго жила в Багдаде, Кустантынии, Каире. Танцевала для очень важных людей…
Фатиме было приятно вспоминать прошлое. Она опять смахнула слезу, но уже слезу умиления.
– Меня любили многие вельможи, та-акие великие вельможи! Один поэт, да будет ему сладко в раю, написал мне стихотворение! Как плохо, мой цветочек, что ты не понимаешь его строчек. Это словно ожерелье из жемчужин, нанизанных одна за другой! На вашем грубом языке это будет так…
Фатима закатила глаза и, сжав ладони, продекламировала:
Приди ко мне, моя небесная альмея,Моя возлюбленная гурия!Приди на закате дняК старой смоковницеСладкие ароматы и песни мавраЗаставляют меня, о Фатима, грезить о любви!– Какой другой женщине напишут такие прекрасные слова?! Для мерзавки Бибигюль – никогда! Это первый ответ на твой вопрос. Нет.
Второй ответ: да. Я долго жила с одним господином. Он меня любил, я его любила. Сильно любила. Сейчас он умер. Я не хочу возвращаться в Каир – моя душа будет болеть. Я пока буду жить здесь, в Тарабулюсе. А потом буду думать. Я сама себе хозяйка! Но когда я продам тебя в гарем, мой цветочек, я сделаю себе подарок. Я куплю пегого мула! Он будет весь в колокольчиках! Представляешь, как красиво? И как обозлится Бибигюль?!
Фатима причмокнула от восторга.
– А почему вы меня не сделаете альмеей? – поинтересовалась Жаккетта. – Раз сами умеете? Я тоже хочу быть сама себе хозяйка.
Фатима опять залилась смехом.
– Прости мои слова, прекрасный цветочек, но из христианской девушки – такая же альмея, как из Масрура халиф, как из мерина жеребец! У альмеи вместо крови в жилах течет любовь! А у вас – кислое молоко! Я давно так не смеялась, ты прогнала из моего сердца печаль! Слушай дальше сказку.
Ала ад-Дин пришел домой сам не свой. Матушка увидела сына и удивилась: «Что с тобой, о отрада моего сердца?» Ала ад-Дин ничего не сказал и пошел спать. Но не мог заснуть, всю ночь ворочался – с боку на бок. И утром он был еще бледнее, чем вечером.
Матушка перепугалась, и говорит:. «Я бегу за лекарем, пусть даст тебе лекарство!». – «Не надо лекаря, матушка! – отвечает Ала ад-Дин. – Меня мучает не болезнь, а любовь! Вчера я видел дочь султана, прекрасную Бадр аль-Будур. Матушка, если я не возьму ее в жены, я умру. Пойди, попроси султана, пусть отдаст за меня дочь!» – «Ты сошел с ума! – закричала матушка. – Надо звать соседей и вести тебя к лекарю, пока ты не стал кидаться на людей! Где это видано, чтобы сын портного взял в жены дочь султана?» – «Если ты, матушка, не попросишь у султана его дочь для меня, я, твой единственный сын, умру!» – сказал Ала ад-Дин. И лицо его стало совсем несчастным.
«Если я приду к султану с такой просьбой, он спросит меня, сын какого султана или халифа сватает его дитя. Когда он узнает, что ты сын бедного портного, он прикажет отрубить мне голову за дерзость! Ты хочешь своей старой матери такой позорной смерти?» Но Ала ад-Дин вдруг засмеялся и вышел из комнаты. А когда он вернулся, то держал блюдо, на которое положил драгоценные камни. «Возьми это и подари султану, матушка! – сказал он. – И султан не задаст тебе ни одного вопроса. Это – ответ на все вопросы мира!» Матушка Ала ад-Дина взяла блюдо, накрыла его платком, накинула покрывало и пошла в диван.[7]
О, мой цветочек, еще немного – и будут призывать к утренней молитве! Давай спать!
Глава V
«Что задумала эта лиса Фатима? – ломала голову Бибигюль. – Она сто раз могла продать свою купленную за бесценок полудохлую девицу. Но люди говорят, пока она даже слышать об этом не хочет. Что ей надо? Почему медлит? Неужели ждет продажи французской принцессы, о дочь шайтана! Какую хитрость она готовит? Нельзя оставлять это дело на волю Аллаха. Берегись, Фатима!»
Для Жаккетты настал новый этап испытаний. Сразу после утренней трапезы Масрур принес в комнату маленький, но увесистый сундук. Фатима принялась доставать оттуда грубые, чугунные, страшно тяжелые украшения, больше похожие на вериги мучеников.
– Надевай, мой цветочек! – довольно сказала она. – Эти браслеты на ноги, эти браслеты на руки, эти браслеты тоже на руки, но повыше. Этот пояс на бедра, это ожерелье на шею.
– Что это? – запаниковала Жаккетта. – Они же страшные!
– Пусть страшные, главное – нужные! Надевай! – приказала Фатима.
Жаккетта с опаской принялась надевать браслеты, пояс и ожерелье. «Украшения» придавили ее к земле не хуже мешка с зерном.
– Теперь иди! – скомандовала Фатима. Жаккетта, волоча ноги, пошла.
– Стой! – хлопнула в ладоши Фатима. – Ты идешь как заморенный верблюд! Надо ходить так, чтобы твоя неземной красоты маленькая ножка скользила по лугу и не пригибала цветы к земле!
– Тяжело же! – заныла Жаккетта. – Они меня прямо как жернова вниз тянут!
– А что ты хочешь, мой цветочек? – всплеснула руками Фатима. – Ты должна носить украшения как одежду – словно нет ничего! Захочет господин подарить своей любимой женщине золотой браслет – ты должна носить его так, словно нет никакого браслета! Господин удивится: «Я подарил слишком маленький и легкий браслет!» И подарит еще. А если ты согнешься, как ветка под тяжестью яблок, господин подумает: «Совсем тяжело моей бедной любимой розе!» И не станет дарить другой браслет! Понимаешь?
Фатима гоняла Жаккетту до тех пор, пока та не притерпелась к браслетам, поясу и ожерелью. «Теперь меня даже ураган с места не сдвинет! – думала Жаккетта. – Мало того, что теперь я толще себя в два раза, так и навешано на мне… Лошадь такую тяжесть не повезет! Тяжело быть восточной женщиной!»
Просто таскать неподъемные украшения, оказывается, было мало. Нужно было носить их правильно.
Жаккетта, вся в поту, ходила туда-сюда по дворику, проклиная тот день, когда мама родила ее под кустом.
Фатима, сидя в тенечке и поигрывая опахалом, командовала:
– Спину держи, голову подними! Масрур! Дай этому неуклюжему ослику кувшин на голову!
Масрур, сокрушенно мотая головой, водрузил на голову Жаккетте большой кувшин.
– Вот правильно, голова должна прямо сидеть на шее! А теперь иди плавно, чтобы колокольчик на ножном браслете звенел небесной музыкой!
Жаккетта, кляня все на свете, попыталась идти плавно.
– Это плавно? – охнула Фатима. – Твой браслет звенит, как дырявое ведро! Люди будут убегать с твоей дороги! Они будут думать, это человек, больной проказой, ковыляет! Ты должна звенеть браслетом так, чтобы господин не видел тебя, а уже думал: «Мой золотой цветочек идет!» И его второе сердце тянулось бы в твою сторону, как магнит к железной горе!
Впечатлительная Жаккетта ойкнула и, споткнувшись на ровном месте, упала. Кувшин разлетелся вдребезги.
– Масрур, давай новый кувшин! – невозмутимо сказала Фатима. – Ослик плохо видит дорогу. Пусть разобьет хоть все кувшины в доме – возьмем еще у соседей, но дело сделаем!
Масрур убрал черепки и принес новый кувшин.
– Иди, мой цветочек! – командовала Фатима. – Так, так, ногу плавно, спина прямо. Завтра повесим тебе браслет еще тяжелей! Все украшения, что будут висеть на тебе, – это твое неотъемлемое имущество по закону Аллаха. Поэтому висеть должно много. Я сделаю из тебя дорогую женщину!
Вечер все-таки настал. Жаккетта, уставшая больше, чем если бы пахала в поле, без сил свалилась на свой тюфяк.
А свежая, как пончик, Фатима продолжила сказку:
– Матушка Ала ад-Дина взяла блюдо и пошла в диван султана. Там она стала в уголок и простояла все время, пока султан принимал людей и разбирал их жалобы. И матушка ничего не сказала султану. И пошла домой.
Ала ад-Дин увидел полное блюдо, и печаль охватила его сердце. Но матушка сказал: «Я ничего не говорила султану. Пойду завтра». И матушка ходила так семь раз и стояла в уголке.
Наконец султан заметил, что одна бедная женщина приходит в его диван, стоит в уголке и ничего не просит. Он велел визирю позвать эту женщину.
«Что тебе надо? – спросил султан. – Почему ты так долго ходишь, но не говоришь своей просьбы или жалобы?»
«О, царь царей! – говорит мать Ала ад-Дина. – У меня есть к тебе просьба, но молю, обещай, что ты пощадишь меня, какой бы странной она не была!»
Султан удивился, но доброта его была беспредельна. И он сказал: «Пощажу! Говори!» – «О, царь царей, владыка времени! – говорит женщина. – Мой сын Ала ад-Дин увидел твою дочь, царевну Бадр аль-Будур, и попал в сети любви! Он совсем потерял голову! И послал меня, чтобы я посватала твою дочь за моего сына Ала ад-Дина, иначе он умрет!» Султан развеселился и засмеялся.
Только визирь смотрел на мать Ала ад-Дина, как коршун на змею. Он сам сватал своего сына за царевну.
«А как твой сын увидел мою дочь?» – спросил султан, утирая слезы концом тюрбана. «Он смотрел в щелку в двери бани!» – ответила мать Ала ад-Дина, обрадованная, что султан не велит ее казнить. И султан засмеялся еще громче. «А что ты прячешь под платком, бедная женщина?» – спросил он. «Мой сын Ала ад-Дин посылает тебе это в подарок!» – сказала женщина и сняла платок с блюда.
И султан проглотил свой смех. Таких камней не было даже в его казне. «Скажи, визирь, – он, – разве не достоин человек, который преподнес мне такой великолепный подарок, быть мужем моей дочери? А?»
Визирь услышал эти слова, и от злобы желчь разлилась у него по всему телу. «О да, царь времени! – сказал он лживо. – Но если захочет Аллах, подарок моего сына будет больше! Дай мне два месяца сроку!»
Султан любил драгоценные камни и поэтому сказал матушке Ала ад-Дина: «Слушай меня, о женщина. Приходи через три месяца, и если Аллаху будет угодно, моя дочь станет женой твоего сына!»
Матушка вернулась домой и пересказала Ала ад-Дину слова султана. Ала ад – Дин обрадовался и надел на свое сердце узду ожидания.
Извини, мой цветочек, на сегодня все. Меня ждут дела!
Но Жаккетта давным-давно спала, утомленная тяжелым днем.
Ночью Жаккетта внезапно проснулась. Почему? Потому что в соседней комнате глухо, нараспев говорил Масрур. Говорил не своим голосом.
Жаккетта откинула одеяло и, неслышно ступая босыми ногами, подкралась к дверному проему. В темной комнатушке без окон, освещаемой лишь углями, тлеющими в тазу, угадывались два силуэта. Масрур сидел на ковре, неестественно откинув голову. Перед ним стояла Фатима и требовательно что-то спрашивала. Масрур чужим голосом отвечал. Изредка он страшно всхлипывал и начинал раскачиваться.
От непонятного ужаса у Жаккетты пот потек по спине. Она, пятясь, отступила назад к тюфяку и спряталась с головой под одеяло. Чем-то древним и жутким веяло от увиденной сцены.
– Вставай, мой цветочек! – услышала она над ухом негромкий голос Фатимы. – Ты должна мне помочь.
– А что случилось? – преодолевая дрожь, охватившую тело, спросила Жаккетта.
– Чтобы узнать думы Бибигюль, я вселила в Масрура джинна. Джинн залез в его голову и пытался залезть в голову Бибигюль, чтобы узнать, что Бибигюль думает, о гареме какого господина, – безмятежно сообщила Фатима, словно поведала, как булочки печь. – Но он ничего не узнал! Бибигюль, видно, держит оборону против джиннов и ифритов! Не иначе, у этой ведьмы есть чулан, где стоит железный сундук. В сундуке одиннадцать змей. По углам сундука воткнуто четыре флага. Это талисман. Между флагами на крышке сундука стоит таз, полный денег. И поверх монет – связанный белый петух. Джинн не смог попасть в ее голову.
Жаккетте захотелось опять спрятаться под одеяло. И не вылезать, по крайней мере, до обеда.
– Сейчас нужно выгнать из Масрура джинна и вернуть ему настоящую душу. Ты будешь помогать. Зажигай светильник!
Пока Жаккетта возилась с лампой, Фатима принесла в комнату широкую доску и достала из сундука баночку. В баночке оказалась темного цвета мазь, пахнущая сандаловым деревом.
При свете лампы Фатима этой мазью нарисовала на доске большой квадрат. Разделила его на дев квадратиков. К квадрату пририсовала голову, ручки, ножки и мохнатый хвост с кисточкой на конце. Голову украсила глазом, ухом, бородкой и не то шапкой, не то странной прической, очень напоминающей шалашик. Высунув от напряжения язык, Фатима принялась вписывать в квадратики цифры. Когда все квадратики оказались заполнены, она написала ряд чисел на ногах, руках и ухе фигурки. Только хвост остался чистым. Довершили картину несколько стрелок и загогулин.
– Возьми курильницу! – приказала Фатима Жаккетте. – И иди со мной.
Они прошли в комнату, где сидел Масрур. Фатима положила перед евнухом доску и прямо под нос ему доставила курильницу, куда бросила ударную дозу благовоний.
Жаккетта уловила поднимающиеся от тлеющих щепочек волны сладко-дымного ладана, терпко-туманного сандала, обволакивающей мирры.
– Тазик вынеси! – бросила Фатима. Жаккетта бегом отнесла таз на кухню. Когда она пробегала по двору, увидела, что небо уже розовеет.
– Теперь вставай позади Масрура и держи его голову.
– Я боюсь! – всхлипнула Жаккетта.
– Не бойся, мой глупый ослик! Джинну ты не нужна. Это-правоверный, проверенный джинн. Не марид.[8] Христианскую душу он обойдет стороной. Я буду читать молитву. Держи голову Масрура, чтобы она вся была в дыму. Жаккетта неохотно встала за спиной Масрура, взяла ладонями его запрокинутую лысую голову и наклонила ее к дыму. И зажмурилась что было сил.
Фатима начала монотонно читать арабские заклинания. От перенасыщенного ароматами дыма щипало в носу, кружилась голова. Перед зажмуренными глазами Жаккетты крутились огненные круги. А низкий голос Фатимы словно пилил голову пополам. Сколько так продолжалось, Жаккетта не знала…
Она очнулась и выбралась из этого странного забытья, когда голова в ее руках задергалась.
– Все, мой цветочек! – устало сказала Фатима. – Джинн ушел. Открывай глаза и иди спать. Сегодня была трудная, а главное, бесполезная ночь.
Глава VI
Прошло несколько дней. Жаккетта покорно носила тяжелые браслеты и ожерелье и добилась кое-каких успехов в этом деле. По Жаккеттиным меркам, из нее получалась восточная женщина хоть куда. Толстая, гладкая, густо накрашенная. И одежда, и украшения – все как надо. Казалось бы, ну что еще? Все трудности позади, можно наслаждаться новой жизнью.
Не тут то было!
– Двигай персиком, пожалей мою печень! – стонала заломившая брови Фатима, отбивая такт ладонями.
Масрур выводил затейливую мелодию на флейте.