- -
- 100%
- +
– Извини, что прерываю, но как же все-таки ты попал сюда, в «Черный лебедь»? Мне сложно представить человека с таким житейским багажом, кормящим кота психанутого богатого ученого?
– Все проще, чем кажется. История с моим своевольным поступком все же всплыла еще до закрытия дела. Тот парень – мой коллега, который и обнаружил Наташу – скорее всего, донес на меня руководству. Он всегда отличался особой завистью и гаденьким характером, но я держал его из-за профессионализма, в котором ему не откажешь. Думаю, что он решил сдать меня, чтобы занять мое место. А может решил, что я воспользовался служебным положением и отымел ее в парке втихаря от всех. Не знаю. Но в любом случае, меня поперли из ГБОСа очень шустро – я даже не успел опомниться, как оказался изгоем. А того парня повысить так и не успели – он вскоре погиб в перестрелке. Карма, как сказали бы индусы. После этого я долго искал, чем себя занять, пока мой школьный товарищ и твой хозяин не предложил мне работу. Его дела как раз достигли пика, а мои – полного дна, поэтому мы удачно дополняли друг друга. Хотя мы еще в школе были полной противоположностью друг друга: я – серьезный и флегматичный, он – дерзкий и экспрессивный. Но, по законам физики, именно это несоответствие нас и сближало. И тогда, и сейчас, спустя много лет и массу пережитых событий.
– А я всегда удивлялся, почему вы такие разные и при этом так близки друг другу.
– Да, это и для нас было загадкой, говоря откровенно.
– А почему ты не стал жить вместе с Амалией, а приглашал ее в особняк, и то втайне от хозяина?
– Видишь ли, после увольнения я сильно замкнулся в себе… Необходим был период осознания произошедшего и поиска новых жизненных ориентиров, а сделать это я мог только в одиночестве. При всем уважении к Амалии, бывают периоды в судьбе, когда присутствие женщины может только навредить. Я хотел начать жить с чистого листа, поэтому предпочел пустоту – и внутреннюю, и внешнюю. Но затем, как только смог, я снова стал пускать ее в свою душу – небольшими порциями. Примерно, как поедают изысканный деликатес, чтобы лучше прочувствовать его неповторимость. И Амалия поняла меня и простила, что лишний раз подтверждает ее удивительный характер и интеллект.
– Мрр, дааа… Красиво! А я так кошку и не успел полюбить… А любопытно было бы тоже найти такую… С неповторимостью! Но уже опоздал, лишили вы меня, черти, радости!..
Хароныч выдавил кислую улыбку, опустил голову и проговорил, будто самому себе:
– Теперь все закончилось… Я больше сюда не вернусь.
– Почему? Здесь просто рай для серьезного флегматика. Тихо, темно и в меру печально.
– Нет, дело в другом. Оно в тебе.
– Во мне?!
– Да. Когда я был в зале, то невольно услышал обрывки вашего разговора. Ты хотел сохранить свой внутренний мир и гармоничное представление о жизни, а Лазарь стремился его разрушить. Ради сенсаций, славы и венца победителя. И я понял, что он способен на все. Раньше это было незаметно, потому что он только двигался к своей цели. Но теперь, когда он ее достиг, раскрылась глубинная суть его личности – жесткой и эгоистичной.
– Мяу! – одобрительно кивнул кот и прикрыл глаза от порывистого ветра. -Мур! Надо жить, созерцать!..
– А не созидать? – усмехнувшись, процитировал «алхимика» Хароныч. – Знаешь, муркин, мне иногда кажется, что ты лишь порождение моего уставшего сознания или хмельного воображения. Я как раз сегодня позволил себе накатить пару стаканов – как говорится, для нервического успокоения.
– Забавно! Надеюсь, я все же живой, а не воображаемый. Мрр… Да что такое?! Еще час назад я мог нормально выговаривать человеческие слова, а теперь они сливаются с кошачьими!
– Это в тебе борются два идеологических полюса, хехе! Все же интересно беседовать с тем, кто абсолютно не переживает по поводу своего предназначения!
– А зачем переживать, Хароныч? Вы мните себя хозяевами мира, но даже мыши счастливее вас – сгрызли сыр и рады. А мы и подавно. Потому что знаем: счастье – лишь состояние души, оно нисколечко не связано с тем, что нас окружает. Можете хоть на голове ходить, разыскивая по углам свое предназначение! А мы, мрр, лежим и просто довольны тем, что лежим! Только кормить нас не забывайте, раз приручили… Мяу!
– Хе! Если б люди размышляли так же, не было бы ни прогресса, ни развития. Жили бы в пещерах, как в каменном веке.
– Мяу, а что плохого? Коты с тех лет, насколько мне подсказывает интуиция, не особо изменились, а разве стали от этого хуже? Так же довольны собой, грациозны и вполне рассудительны!.. Мырр…
– Копченый! Эй! – послышались за углом крики хозяина. Он вышел через парадную дверь и теперь огибал «Черного лебедя», чтобы отыскать кота.
– Не хочу к нему! Спрячемся! – и кот с Елизаром укрылись за стволом дальнего клена, ронявшего один за другим золотистые огрубевшие листы.
– Кссс! Кссс! – звал в темноте хозяин – Выйди же! Черт, мне укол повторить надо, а то действие препарата заканчивается…
* * *Последнюю фразу Лазарь повторил уже себе под нос, но ветер донес ее до старого клена. Когда парадная дверь захлопнулась, Копченый с грустью произнес:
– Значит, скоро я вновь стану котом? Таким, каким и был?
– Видимо, – пожал плечами Хароныч. Он понимал, что слова «алхимика» не оставляли коту шансов. Скоро волшебный эликсир должен был полностью рассосаться, и из самого миниатюрного в мире философа Копченый превращался в обыкновенного домашнего питомца с необыкновенными небесными глазами на чернильной морде.
– А знаешь, – неожиданно взбодрился кот. – Я даже рад такому исходу! Наверно, я очень глуп, но в прежнем своем состоянии я ощущал куда больше смысла, чем в нынешнем. Хотя в прежнем я вообще ничего не ощущал… Или ощущал, но не задумывался… Фрр, я запутался. Но котом быть хочу больше чем человеком!
– Тогда тебе вряд ли стоит возвращаться… Лазарь не упустит своего.
– Да, к сожалению, мяу, ты прав.
Хароныч потоптался, будто собираясь с духом, и, наконец, спросил:
– А поехали вместе к Амалии? Она любит зверей, должна быть рада.
– Мрр?
– Только подождем, когда ты разучишься говорить. Не хочу ее напугать, да и чем меньше людей это видели, тем лучше.
– Мрр! А зачем это тебе, Хароныч? Ты же сам зверей не любишь, я же вижу.
– Ты – исключение. Между нами, как оказалось, больше общего, чем между мной и Лазарем. Мы оба любим тишину и не нарушаем хрупкую гармонию этого мира.
– Мур! И еще нам нравится смотреть на луну, это наполняет нас внутренним счастьем!
Копченый закашлялся и начал задыхаться. Хароныч поспешно поднял его с сырой земли и похлопал по спине. На лице Елизара застыла гримаса беспокойства.
– Ничего страшного! – заверил его кот. – Это побочный эффект аппарата. Так он начинал действовать, а теперь, наверно, так же заканчивается. Так, мяу, мммы пойдем?
– Да! Я только заберу вещи, подожди меня здесь.
Он поставил кота на скамейку и ушел собираться. Копченый посмотерл ему вслед.
– Мрр, да… Необычный был опыт… Рассказать другим котам – не поверят, мяя… Интересно, как теперь будут формулироваться мысли в моей голове? Ведь я совершенно не помню, как это было раньше, до эксперимента… Мяу… Голова кружится. А вдруг я забуду все, а чем я сейчас думал? И уже никогда не вспомню снова. Эх, записать бы куда эти мысли… этот день… это приключение… Мрр… Кхе… Ну да ладно! Не будем отчаиваться! Мрр… все в этой жизни приведет к гармонии. Мяяя. К счастью! К… завтрашней луне. Мур… Кх-Кх… Мяяя…
Когда Хароныч возвратился, Копченый мирно лежал на скамье и вдыхал чернильным носом запах, доносящийся из кабинета хозяина. Он уже не кашлял, но и ничего не произносил. Просто отдыхал, поглядывая на лунный диск.
Хароныч взял его под мышку – кот посмотрел на него с опаской, но отбиваться не стал.
– Копченый? Ты как? Уже все? – посмотрел на него Чертанов с легким разочарованием. – Понимаешь меня?
– Мыр!
Копченый моргнул – то ли от ветра, то ли давая понять, что не все потеряно.
– Ну ничего! Амалии ты понравишься! Сметаны даст, потрошков! Сгущенки! – добросердечно прокряхтел Хароныч, отпер калитку и, держа в одной руке Копченого, а в другой – чемодан с пожитками, двинулся в сторону Петровского парка.
Редкие ночные пешеходы и проезжавшие таксисты видели на одной из парковых троп необычную парочку – лысого долговязого мужчину и выглядывающего у него из-за пазухи черномордого кота, который с любопытством смотрел вперед, в интригующую неизвестность. Но вскоре луну заволокли тучи, и удаляющиеся силуэты этой пары окончательно стерлись в густом ночном мраке, привычном для спящей под осенним одеялом столицы.
Однако, кто-то из пешеходов затем все же усомнился, что видел силуэт кота. Возможно, это была лишь часть шарфа, закрученная в лихой узор, напоминающий морду животного.
Кто знает? Ночь слишком темна и таинственна для того, чтобы полагаться на собственное зрение.
Глава 2
Ночь действительно была темна и загадочна. Даже из небольшого окна съемной квартирки Енисеева, затерянной среди безликих кирпичных многоэтажек. Глаза устали от напряженной работы, и Всеволод встал, чтобы размяться. Жена давно спала – она не стала отвлекать его от вдохновенного занятия. В творческом порыве Сева напоминал пианиста, который двигал шевелюрой в такт музыкальным волнам, с той только разницей, что вместо приятной мелодии доносилось монотонное потрескивание компьютерных клавиш.
Неожиданно раздался телефонный звонок. Енисеев вздрогнул, схватил айфон и поскорее нажал кнопку приема звонка, чтобы не разбудить уставшую жену.
На другом конце раздался беззаботный и слегка поддатый голос его приятеля, Макса Горлача.
– Здорово, Севыч! Так и знал, что не спишь!
– Привет! И как догадался?
– А я мимо твоего дома только что на такси проехал. С тусовки одной, пока их окончательно не прикрыли. Твое окно узнал, смотрю – свет горит. Неужели отчеты составляешь, даже на удаленке?
– К счастью нет, работаю сейчас исключительно на себя и для себя. Надо использовать уникальный шанс.
– Ого! Работаешь! Отдыхал бы! А меня вызывают, завтра потащусь в отдел, микробы по пути собирать. Какие последние новости, много зараженных нашли?
– В Москве около трехсот человек, радоваться нечему.
– Ни фига себе! А мотаться на работу заставляют! Эх, чувствую, сдохнем мы как истинные патриоты, сами того не ведая. Выдадут посмертно медаль за самоотверженность, ха!
– Не каркай! Надеюсь, скоро эпидемия пройдет.
– Хотелось бы. А над чем работаешь? Ты же все книгу написать порывался, насколько помню.
– Именно! Двигаюсь в этом направлении.
– Строчишь заметки о трудовых буднях?
– Шутишь? Кому такое интересно? Я же не путешественник или художник. В моих буднях все слишком буднично, если можно так сказать.
– Ха! Скромняга! А ты преподнеси так, чтобы было увлекательно. У тебя же в отделе что ни чувак, то герой юморески! Уж я то видел! Веселее, чем у нас, в сводно-аналитическом.
– Хорошо, подумаю над предложением. Удачно завтра отработать!
– Спасибо! Рассчитываю свалить после обеда! Можем вечером посидеть где-нибудь, пока бары не закрыли, как в Европе! Там теперь из дома хрен выйдешь! Только с собакой или за аспирином, хаха! Всемирный домашний арест! Кто бы мог подумать!
– И не говори! – согласился Сева, еле удерживаясь от зевка.
Тихо, чтобы не будить Татьяну, которую никак не отпускали на удаленную работу и заставляли допоздна сидеть в офисе, Енисеев проскочил в спальню и забрался под одеяло. Он не любил делиться с другими своими творчески замыслами и принципиально не использовал чужие мысли, но вскользь брошенная Максом идея засела у него в голове.
«А что, если и вправду взять за основу собственную работу? Превратить рутину в приключения, а мир чиновников – в фентези с московским колоритом? Черт, откуда только это во мне берется, желание все перевернуть с ног на голову? Никто во мне такого не заподозрил бы, увидев проходящим по коридорам департамента с папкой в руке и типичным угрюмо-сосредоточенным взглядом. Забавен этот мир, как же забавен!..» – носилось в неутомимой голове у Енисеева, пока сон не овладел ей.
С девяти до полуночи
Утро выдалось на редкость солнечным и приятным для московской меланхоличной осени. Особенно ласково оно должно было улыбнуться сегодня одному молодому человеку.
Петр безмятежно потянулся на кровати. Будильник на телефоне призывал к началу первого трудового дня на новом месте работы. Из кухни доносился заманчивый треск омлета на сковородке, в воздухе настойчиво витал легкий кофейный аромат. Молодой человек приподнялся и зевнул так широко, что его и без того пышные румяные щеки раздулись до размеров подушки.
– Вредность моя! Умывайся и иди лопать завтрак! А то опоздаешь! – раздался хлопотливый голос жены.
– Ползу!.. – нехотя прокряхтела вредность и начала нащупывать ногами тапки.
Когда Петя доковылял до кухни, скоромный, но аппетитный завтрак уже поджидал его. Жена с видом охотника, только что добывшего сопротивлявшегося мамонта, важно встречала его около обеденного стола. Обычно она вставала еще позже мужа, но в этот раз, по случаю наиважнейшего события, она снизошла до роли заботливой домохозяйки.
– Доброе утро, бурундучок! – послышалось ее очередное приветствие. – Давай, хомячь, пока не остыло!
– Почему это бурундучок? – из принципа насупился муж, хотя действительно напоминал какого-то грызуна, особенно в сонном и взлохмаченном виде.
– Ну хорошо, мустанг мой! Пушистенький! – ернически хихикнула супруга и сняла наполненную кружку с подставки кофемашины.
Петя Мустангов смутился – его всегда вгоняла в краску игра с фамилией, которая соответствовала ему так же, как ковбойский наряд – коротышке Карлсону. Однако из уст жены Тамары это звучало очень даже умилительно.
– Все собрал на работу? – поинтересовалась жена.
– Ага. Мысли собрал. Остальное выдадут на месте – госучреждение, как-никак. Блокнот, ручку, медицинскую карточку и повышенную пенсию, лет через тридцать пять. О чем еще нам мечтать, скромным бойцам государственных фронтов?
– Ой, какие мы важные! Деловой бокр! – на этот раз супруга пустила в ход любимую шутку лингвистов и преподавателей русского языка.
– От глокой куздры слышу! – не остался в долгу супруг, и, заглотнув последний кусок омлета, побежал гладить свои самые дорогие брюки.
Через сорок минут Петр Мустангов уже стоял перед своим новым местом службы – Министерством перспективных проектов, или сокращенно – Минперпро. Сначала Мустангов выговаривал аббревиатуру с трудом, но потом поймал себя на мысли, что если произносить ее выдержанно, не спеша и с расстановкой, то получалось четко и даже звучно. Почти как «угрозыск», только без трагической обреченности в звуках.
* * *Если театр начинался с вешалки, то государственное учреждение – с парадного входа. Главные двери казались Мустангову таинственными врагами, открывающими, подобно «сезаму», путь к глубинам бесценных для чиновника сокровищ в виде правительственных постановлений и президентских указов. Сердце его взволнованно заколотилось, когда он прошел через огромные массивные двери, увитые стальными гербами и скрещенными перьевыми ручками. Казалось, будто они всем видом говорили о недосягаемой солидности заведения и муравьиной мелочности отдельно взятого человечка, семенящего по отполированную мрамору своими миниатюрными ножками.
«В самом деле, как можно не чувствовать себя особо значимой фигурой в таких величественных стенах с хрустальными люстрами и ажурной потолочной лепниной? – размышлял Петя, показывая охраннику свой пропуск. – Да, великих свершений пока еще нет, но все впереди. Главное – окружающая обстановка уже на них вдохновляет. Ощущаю уже здесь сопричастность к чему-то большому и общественно значимому!»
Мустангов, округлив довольное лицо, направился к лифту. Мимо проносились сосредоточенные сотрудники. Одна из девушек сжимала в худеньких руках папку с таким ответственным видом, будто внутри находилась инструкция по эксплуатации ядерного чемоданчика. Петя мысленно похвалил ее и лишний раз убедился в том, что заведение самое что ни на есть серьезное.
Департамент Мустангова находился на двадцать пятом этаже. Министерство находилось недалеко от центра столицы и величественно возвышалось до небес, а золоченый герб на конусовидной крыше напыщенно блестел в лучах утреннего солнца. По одной из легенд, на крыше жили ястребы, строили там гнезда, размножались и отправлялись на ночную охоту за пернатой мелочью. Однако подтвердить это никто не решался, так как, согласно той же легенде, крыша не чистилась со времен ее создания и отважный смельчак рисковал утонуть в недрах ястребиного помета…
После короткого вводного инструктажа Петю усадили за пыльный стол, на котором громоздилась папка с документами На стене за ним висела выцветшая двухметровая карта Москвы 1985 года. Слева – крупная фотография какого-то мужчины, обреченно смотревшего на сидящих в кабинете. В облупленной рамке, она очень гармонично смотрелась рядом с картой Москвы, видимо потому, что бы повешена примерно в том же году, и с тех пор до нее никому не было дела.
Напротив Мустангова сидел пожилой мужичок – его непосредственный начальник. Безжизненным взглядом он озирал свои кабинетные владения, ожидая, пока чайник на покосившейся деревянной тумбочке вскипятит воду. Старичка звали Степан Степанович Ковригин – он был легендой департамента. Петр вскоре узнал, в чем была уникальность этой личности. Степан Степаныч давно достиг пенсионного возраста и мог бы со спокойной совестью колесить по миру, принимать целебные ванны в Ставропольском крае или просто потягивать на даче лимонад через коктейльную трубочку. Однако он стойко противостоял соблазнам и продолжал ежедневно появляться в кабинете. Несмотря на «издержки характера», которая выражалась в любви к стакану, матюкам и послеобеденному сну, в нем было то, чего явно не доставало более молодым сотрудникам («желторотым юнцам», как называл их по-отечески Степан Степаныч). Старик умел виртуозно «отшивать». Отбиваться от волн запросов заявителей. Стойко огибать скалы дополнительных поручений руководства. Бороться с акулами из других департаментов, мечтающих скинуть на него всю неудобную (то есть чересчур ответственную) работу. Многолетний опыт работы сделал из него великого бюрократического гуру, закаленного в стычках с противниками. Как поэтически выразился сосед Пети по столу, субтильный паренек по имени Семен, во времена флибустьеров Степан Степаныч был бы авторитетным морским волком с загорелой просоленной грудью, глиняной трубкой во рту и пестрым крикливым попугаем на плече.
Однако у каждой эпохи – свои герои. В нынешнем бумажном цеху морской волк имел засаленный пиджак, впалую грудь, огрызок «Явы» в банке на подоконнике и вместо попугая – груз государственной ответственности на усталых плечах.
Незаметно подошло время послеобеденного отдыха, а потому Степан Степаныч начинал все сильнее клевать носом.
– А кто изображен на фотографии? – аккуратно спросил Петр, пока тот не захрапел.
– Да это предшественник мой, сидел в этом же кресле. Витюк его фамилия. Забавный был мужик, – ударился в воспоминания Степан Степаныч, улыбаясь и прихрюкивая, – Уважал с утра накатить… Бывало, сидит в своем углу и уже с десяти часов хмуро на всех смотрит. Однажды я ему в бутылку вместо его любимой ракии воды водопроводной влил. Так выпил за милую душу и еще приговаривал, что пьется легко, как вода, хе-хе! Забавный был. Оставил фотографию свою на память. Сейчас уже на пенсии сидит.
– Ого! – вяло отреагировал Мустангов, не придумав никакого оригинального ответа.
– Да… – протянул Степан Степаныч. – Ты, дружок, запомни – никому здесь доверять нельзя. Придурки кругом… Так и мечтают, чтобы пакость сделать. Лишний раз ничего не визируй! Потом не отбрехаться…
Его голос становился все тише и тише, и наконец совсем стих, сменившись сиплым храпом. В дверях промелькнул утиный нос заведующего департаментским хозяйством – потрепанным, но, как выяснилось, весьма обширным.
– Компьютер тебе притащили? – деловито гаркнул он.
– Еще нет. Жду.
– Сейчас принесут! – пообещал завхоз и исчез в проеме двери. Спустя полчаса монитор, клавиатура и прочие необходимые атрибуты красовались на столе.
– А когда подключат? – деликатно поинтересовался Петя.
– Не знаю. Сначала подготовим служебную записку, подпишем у заместителя, затем у директора, затем отправим в информационный отдел, там как получат документ, назначат день и время. Пока так, бумажки листай.
И с чувством выполненного долга завхоз убежал на свой склад.
Закончив читать пятнадцатую по счету директиву по делопроизводству, Мустангов отложил папку и подошел к окну. Его готовность к покорению аналитических вершин и отчаянным «мозговым штурмам» столкнулась с бетонной стеной беспощадной бюрократии. Сонно-умиротворяющий вид старичка-начальника также не стимулировал к излишней умственной активности. Однако Мустангов не впадал в уныние – он был чертовски доволен новым местом работы, а потому знал, что рано или поздно он сможет себя проявить и собой гордиться.
Петр спустился в кофейню, чтобы взбодриться и заодно повнимательнее рассмотреть кулуары Минперпро, о которых слагали легенды и куда не пропускали простых смертных, то есть людей без специальных пропусков.
Получив капучино в бумажном стаканчике из рук круглолицей буфетчицы, он отправился на прогулку по историческим коридорам здания. Над его небольшой пухлой фигуркой нависал высоченный потолок, розоватые стены были увешаны изящными светильниками в мраморных подставках. Мимо проходили сотрудники Минперпро с разной скоростью и различной степенью энтузиазма в глазах. Один из проходящих молодых людей, в отличие от остальных, с интересом посмотрел на Мустангова, даже с какой-то едва заметной ироничной улыбкой. Он был среднего роста со светлыми волосами, аккуратно и стильно уложенными. Серо-зеленые глаза со слегка прикрытыми веками придавали его лицу выражение философской задумчивости и высокомерной усталости от всего происходящего.
– Вы первый день? – не представившись, сходу спросил он приятным негромким голосом.
– Да, первый. А как вы узнали?
– По взгляду. В нем сочетаются испуг и интерес. Свойственно только недавно пришедшим. Через пару недель во взгляде уже не бывает ни того, ни другого.
Петя смутился от такого утверждения, и молодой человек явно это заметил.
– Не переживайте, здесь все же весьма неплохо. Уверен, вы найдете, чем занять себя!
В этот момент его кто-то окликнул в глубине коридора, и незнакомец, быстро шепнув извинение, умчался.
Мустангов проводил его взглядом и продолжил изучать Минперпро. На соседнем этаже была галерея руководителей – министров по делам перспективных проектов. С масляных портретов глядели лица важных сановников, осененных умом, гордостью и законопослушностью. Возможно, в недалеком будущем среди этих изображений могло оказаться и лицо… Петр пленительно закрыл глаза, улетая в мир фантазий, но уже через пару секунду очнулся в испуге сглазить себя.
Когда он возвратился в отдел, Степан Степаныч уже не спал, а выяснял по телефону отношения с начальником из соседнего департамента. Положив трубку, он обозвал его олигофреном и пробухтел какой-то матерный анекдот, имеющий, видимо, прямое отношение к проведенной телефонной беседе.
Незаметно подоспел вечер. Дочитывать запыленные предписания и циркуляры стало тяжелее, глаза Мустангова начали побаливать. Он попробовал включить допотопную настольную лампу, но попытка оказалась неудачной. Когда он заглянул под металлический каркас, оказалось, что лампочки там не было вовсе.
И вновь, спустя двадцать минут томительного ожидания, утиный нос завхоза показался в кабинете.
– Трофим Петрович! Лампочку нельзя ли попросить? – спросил новый сотрудник деликатно, но настойчиво.
– А что, не фурычит? – изумился завхоз и с озадаченным видом приковылял к рабочему столу.
– Нет, выкручена.
– Хмм, понятно… – промычал Трофим Петрович и задумчиво потер подбородок.
– Есть у вас запасная? А то работать трудновато, сами видите. Верхним светом не обойтись.
– Видеть то вижу… Только цоколь тут старый, а лампочки у нас для новых куплены… К другому то есть цоколю. Сюда не подойдут.
И завхоз снова глубоко задумался. Петра не отпускала мысль, что этот человек обучался, как и многие другие завхозы, с которыми ему раньше уже приходилось иметь дело, на каких-то таинственных законспирированных курсах, где их учат основным профессиональным премудростям – доставать все (включая звезду с небес и философский камень) для руководства и ничего – для простых смертных, делая при этом максимально неловкий и непроницаемый вид.
Наконец, на скорбном лике Петровича засияла хилая лучинка надежды. Он медленно поднял вверх указательный палец.