Банка для пауков

Всем троим было лет по восемнадцать-двадцать, и они, оказавшись в одной камере с двадцатью матерыми уголовниками решили держаться вместе, чтобы не быть опущенными. Тогда же и состоялся памятный всем троим и вошедший в анналы преступного мира разговор.

– Все, пацаны, – с печалью в голосе сказал Вано, – решился я завязать на хрен. На этом дерьме денег ни шиша не заработаешь. Целый день ищешь как кого бы лопухнуть, а цепанешь угол – там смена белья да дохлая курица. А не с одним фрайером, так с другим завалишься обязательно.

– Вор к таким делам должен относиться философски, – со знанием дела заметил Егор, который был самым образованным среди них, поскольку учился в институте. И пропел популярные куплеты: – «Поворую-перестану, может быть богатым стану…»

– Может, станешь, а может, закончишь жизнь на лесоповале, – буркнул Тигран. – Нет, Вано прав. Но прав в другом. Воровать надо – не вкалывать же идти. Но воровать надо по-другому. По-умному. Ты воруешь у тех, кто тут же бежит ментам жаловаться. «Вай! – вдруг завизжал он по бабьи. – Ограбили меня, товарищ минцанер! Последний чемодан звизданули!» И вся ментура, – он перешел на нормальный голос, – тут же начинает тебя искать. Подербанят бомжей, старух порасспросят – а старухи, они знаешь какие глазастые. Они им и говорят: да видали-миндали, вертелся тут пацанчик черножопенький с носом таким и усиками. И на тебя уже готова ориентировка. В следующий раз ты только шаг ступишь на вокзал, а тебя уже секут. Ты еще ничего не взял, а они уже лапы разинули… Так ведь?

– Ну, в точности! – подтвердил Вано. – А что делать? Как еще воровать надо?

– Нет, ребята, воровать надо так, чтобы тот, кого ты обшманал, потом не пошел на тебя жаловаться.

– Мокруху предлагаешь! – скривился Вано. – Не хляет. За мокруху тут вышак светит.

– Ай-да – нет-э-нет! Не мокруха. На хрен нужно. Я имею в виду, что башли надо брать у тех, кто никогда в жизни в ментуру не побежит.

– Ты что, предлагаешь своих братьев – урков грабить? – шепотом осведомился Егор.

– Ослы вы! – воскликнул Тигран. – Ну, соображайте на раз-два-три, у кого в нашей стране можно деньги взять, а он жаловаться не побежит?

– У… у… у завмага!

– Ну смотря у какого. Который от денег с жиру бесится – того можно и пощипать. Так, думайте дальше.

– У зубных врачей золото есть… Еще-еще…

– Эх вы, сазаны, – засмеялся Тигран. – Да из трех десятков человек, которых мы с ребятами обшманали едва лишь шестеро в ментуру стукнули, а остальные в тряпочку молчат. И сказать тебе почему? Да потому что они ментов больше, чем нас боятся. Взять того же моего дядьку! У него бабки дома прессами по углам валяются. Он такие туфли шьет – «Цебо» там и не лежало.

– Адресок дашь? – небрежно поинтересовался Вано.

– Дурак ты, Вано, – рассердился Тигран. – Ну, гробанешь ты моего дядьку один раз. Потом еще раз придешь – снова гробанешь. На третий раз он переедет на новую квартиру и ищи-свищи его. А тебя найдут по какой-нибудь безделушке, которую ты не по жадности, а скорее по глупости из его квартиры утащишь – и тебя лет на десять упекут как рецидивиста. Нет ты подумай, а ведь по Москве таких сапожников, и портных, и врачей, которые аборты делают – десятки и сотни. И даже тыщи. И грабить их нет надобности. Просто приди, попроси по-хорошему – сами тебе денежки отдадут, да еще и попросят снова прийти.

– Так-таки и попросят? – с иронией переспросил Егор.

– Очень даже попросят, – с убежденностью подтвердил Тигран. – Потому что всем спать спокойно хочется. Взять хотя бы обувщиков. Обуви они шьют много, втихаря по магазинам развозят, налетают и на облавы, и деньги им порой не возвертают, и в ментовскую иногда сучат…

– Так ты что, предлагаешь нам к им в охрану идти? – догадался Вано. – А мне больше нравится другое. Вон Егорка сигаретами фарцует. Люди от них кайф получает. А знающие люди говорят, что от марафета гораздо больший кайф люди ловят – в тыщу, в мильон раз больше кайфуют. Поэтому они за марафет любые башли отдадут.

– Не знаю, – с сомнением протянул Егор, – я вон за одни сигареты как влетел, теперь небось из института исключат… Нет, будь моя воля, я бы у нас в институте шмон навел.

– Среди бедных студентов?

– Студенты разные бывают. Шмон надо наводить среди фарцов. Которые джинсами торгуют, дисками с джазухой, жвачкой… Есть, которые валютой промышляют – они вообще все как боги живут.

– Ну вот, – с одобрением сказал Тигран, – уже соображаешь.

– Послушай, – сказал ему Резо, – если ты такой умный, то почему же ты здесь с нами баланду хлебаешь, а не шашлык в «Арагви» лопаешь?

– А потому что я еще маленький – с некоторым смущением признался Тигран. – Мне еще только-только шестнадцать исполнилось. И вообще я сюда недавно приехал, у меня в этом городе никого знакомых из путёвых ребят нету. Вот с одними ишаками связался – и влетел. А что было делать? Жрать хотел, вот и влетел.

– Знаешь, Егор, он умные вещи говорит, – сказал Вано, стукнув приятеля по плечу. – Слышь, Тиграныч, если ты по малолетству раньше меня выйдешь, ты меня найди, а? У меня тут брат Дато. Он тебя к работе пристроит, пока я не выйду. А выйду я – мы с тобой какое-нибудь дельце обмозгуем.

– Меня тоже в свое дело берите, пацаны! – горячо воскликнул Егор, который давно уже зачитывался Бабелем и не переставал примерять на себя лавры Бени Крика. – Сдаётся мне, что вы двое – самые путёвые мужики, которые встречались мне в жизни. И мы этот вшивый городишко еще поставим на уши.

– И завяжем эти ушки бантиком, – подхватил Тигран, горячо пожимая им руки.

Но в этот самый момент пришел вертухай и повел Вано к следователю. Там судьба-индейка вновь доказала, что благоволит прохвостам, поскольку владелец чемодана, сдуру крикнувший «держи вора!» теперь наотрез отказывался и от чемодана и от его содержимого. Оказывается, там нашли несколько золотых безделушек и два отреза твида – видно краденные. И теперь его уже вовсю трясли на Лубянке за другое, гораздо более серьезное дело. Вано же с момента своего ареста не уставал твердить, что просто увидел бесхозный чемодан и, когда его схватили с поличным, нес его в стол находок.

Тиграна и впрямь скоро выпустили по малолетству, а Абрам Самуилович Дубовицкий, узнав об аресте сына, просто позвонил начальнику горотдела милиции, которому лечил зубы, и попросил за непутёвого сынишку. Того и выпустили в тот же день, слегка пожурив.

Вскоре трое друзей встретились в гараже у Дато и стали рисовать планы покорения столицы. В этом городе проживало множество людей, которым позарез требовалась опека и защита, и которые ни в коем разе не обратились бы за ней в милицию – фарцовщики, спекулянты, рыночные торговцы, проститутки и наркоманы. И вскоре все они почувствовали, что их оберегают железные лапы Вано и Тиграна – Егор же вскоре откололся от друзей и избрал себе иную стезю. Вместо него пустующую нишу в триумвирате занял как нельзя кстати появившийся Мирза. Он помог обеспечить надежной крышей всех рыночных торговцев. Совершенно новую отрасль деятельности открыл для концерна Мося Фраэрман. Таким образом, вне сферы влияния концерна осталась разве что оборонка, но и ее оказалось возможным прибрать к рукам, если умно контролировать финансовые потоки.

* * *

Красненький зайчик медленно полз по верхним сиденьям спортивной арены, что амфитеатром спускались к полю, на котором буквой П были установлены пиршественные столы. Крохотный, в копеечку размером, он неспешно перепархивал с кресла на кресло, прошелся по пустынным трибунам, быстро миновал зачем-то приглашенный духовой оркестр, на секунду задержался на жирном трясущемся затылке мэра, который продолжал что-то говорить, но проследовал дальше – по скатерти, уставленной закусками и выпивкой. За программу фуршета отвечал некий бодрый старичок Сулико – владелец сети ресторанов грузинской кухни, казино и ночного клуба. Он же в те романтические шестидесятые был владельцем первой чебуречной, которую стали рэкетировать Вано со товарищи. Постепенно они стали вкладывать деньги в его бизнес – и вот результат! – через месяц или около того в Америке должен будет открыться первый в ее истории ресторан грузинской кухни, принадлежащий официально Сулико, а неофициально мафии. Беззубый Сулико не мог насладиться всеми прелестями стола, накрывать который были приглашены лучшие повара столицы, а руководил ими повар-патриарх кормивший еще Сталина. К сожалению попробовать его стряпню сам Сулико не сможет. Зубы его стали частью славной истории клана Марагулия – их ему еще двадцать лет назад выломал рукоятью пистолета совсем еще юный тогда Тамаз Сулаквелидзе, популярно объясняя чебуречнику все прелести работы под их опекой. Поэтому Сулико с немалым сожалением созерцал куски дымящегося мяса молодого барашка, которые ему только что преподнесли во время очередной перемены блюд. Внезапно ему показалось, что сквозь мелко нашинкованную зелень, которой был посыпан шашлык, просачивается кровь – он резко придвинул тарелку к себе. Если шашлык в самом деле подали сырым, то он рисковал лишиться кроме зубов еще и головы… Но это было лишь видение. Какой-то идиот пускал по залу красных зайчиков…

Луч этот исходил из лазерного прицела, привинченного к винтовке с глушителем, которую твердо и уверенно держал в своих руках мужчина в черном обтягивающем тело лыжном костюме. Голову его плотно облегала лыжная шапочка с гребешком, поскольку март был холодный. Мужчина находился на дне стеклянного стакана, подвешенного в центре зала под самой крышей. Под ним качались цирковые трапеции, еще от него отходили несколько тросов, служивших подъему знамен и смене рекламных транспарантов. Завершался «стакан» уже на крыше – башенкой со стеклянным шестигранным шатром.

* * *

«Шестерка» резво развернулась на площади перед дворцом. Ирина вышла из машины и сказала:

– Быстрее доставай камеру!

Оператор вышел из машины и настроил «Бетакам».

– Три-два-начали! – Произнесла Ирина в микрофон. – Дорогие телезрители! Эта передачу мы начинаем совсем не так, как задумывали. Мы начинаем ее уже после того, как отсняли и практически смонтировали весь материал. Мы готовили ее как репортаж с юбилея почетного гражданина нашего города. Этот человек известен всем, он ничуть не стесняется своего имени – имя этому человеку – Мафия. Да, многие газетные и журнальные материалы, появившиеся в последние годы указывают на то, что этот человек стоит за десятками кровавых убийств и злодеяний, сотрясающих наш город. И этот человек не сидит на параше, не жрёт тюремную баланду, не пилит дрова на Колыме, нет сейчас он возглавляет банкет в свою честь во Дворце молодежи и принимает поздравления от самых знаменитых личностей нашего города…

* * *

– …и лично вы, дорогой Вано Авессаломович, – прочувствованно завершал мэр, – стали для нашего города и другом, и защитником, и кормильцем! Вашими усилиями и заботой наши юноши становятся мужественными и закаленными!..

«И активно пополняет ряды бандитов и рэкетиров…» – в тон ему пробормотал лейтенант Иващенко.

– Хорошеют и расцветают на глазах наши девушки! – восклицал мэр.

«…которых вы потом продаете в арабские бордели…» – подхватил лейтенант. В наушниках ему отозвалось несколько смешков его коллег, охраняющих покой мероприятия.

– Благодаря вам непрестанно ширится меценатство среди наших банков и торговых фирм…

«… которых вы обложили нещадной данью…»

«Тишина в эфире! Кто там пиз…т?» – строго произнес в наушниках голос майора Зайцева.

Неожиданно ему ответили три слова. Три непечатных слова, которые русские дети выучивают сразу же после слова «мама».

«… твою мать…» – тихо сказал лейтенант Иващенко. И еще раз повторил, но уже чуть громче.

«Лейтенант! – опешил майор. – Вы соображаете, что говорите со старшим по званию?..»

«В зале снайпер, товарищ майор! Ей-Богу, снайпер! Я вижу луч от лазерного прицела. Мамой клянусь, вон он сидит…»

И лейтенант Иващенко, проследивший за движением красного зайчика указал пальцем как ребенок на воздушный шарик на человечье тело, раскорячившееся под куполом арены. Он даже не слышал, что на самом деле истошно выкрикивает эти слова в полной тишине, поскольку отвлеченный его голосом мэр оторвался от своей бумажки и тоже воззрился на него, а потом (по его пальцу) наверх.

И сам юбиляр, услышав этот вопль, совершенно неприлично прервавший речь мэра, резко обернулся в сторону портала, откуда тот доносился. Затем он перевел взгляд на мэра, собираясь видно жестом успокоить его – но мэр не смотрел на него. Он запрокинул голову и уставился носом вверх. И туда же были устремлены взоры всех в этом зале. А там, в вышине, чернело что-то, похожее на гигантскую муху в паутине тросов, в освещенном стеклянном стакане. И эта муха искрилась красным. Совершенно непринужденно рубиновый лучик блеснул прямо в глаза Вано, потом перепрыгнул и преломился в стакане с водкой, которую тот держал в застывшей руке. Затем он скакнул на несколько сантиметров вверх и… Вано будто физически почувствовал, как он уселся на его переносице. Он сморгнул, чувствуя себя совершенно голым и беззащитным под взглядами сотен людей – и увидел как в полусотне метров от него из дула винтовки блеснул огонь.

В те доли секунды, которые потребовались пуле, чтобы долететь до головы Вано и впиться в переносицу между густыми сросшимися бровями, он не успел бы пошевелить и мизинцем. И в то же время перед взором его пронеслись поразительно богатые и насыщенные яркими красками и впечатлениями картины. Он увидел себя крохотным мальчонкой, описавшемся в классе, прямо на уроке – и мальчишки плясали вокруг него, и хохотали, и тыкали в него пальцами; и еще он увидел себя подростком, ворующим со двора соседское белье, развешанное через двор от окна к окну (ох и досталось же ему тогда от родной мамашки); и юношей, впервые познавшим женщину в облике вокзальной проститутки в компании с шестью дружками, которая всех их наградила триппером; и убийцей, когда он впервые купил «вальтер» и пристрелил того козла, подонка, который все никак не хотел отдавать ему деньги, и все тянул и тянул c возвратом долга… как же его звали?.. И еще он увидел себя мужчиной, когда принимал на руки только родившегося красненького сморщенного Тенгизика, какой он был крохотный, какой нежностью и заботой, и гордостью преисполнилось сердце отца при виде наследника… Этих самых мгновений, едва хвативших ему, чтобы еще разик моргнуть, вполне хватило и пуле для того, чтобы преодолеть разделявшие их полторы сотни метров, разворотить ему надбровную дугу, пробить мозг, произведя в нем буквально взрыв, и, выхватив из затылка часть черепа шириной в два кулака вылететь вместе с мозгами и кровью прямо в лица остолбеневших за спиной Вано «секьюрити» из его же частной охранной фирмы.

Зал только ахнул. И пока половина зала лезла правой рукой в левые подмышки за своими пистолетами, снайпер выскочил из стеклянного стакана и, положив руками в черных перчатках свою винтовку, как перекладину, на натянутый трос, быстро-быстро заскользил, буквально понесся по нему вниз и вбок, к стене. И пока две сотни пуль взрывали вдребезги стекло стакана, он все быстрее несся к стеклянной стене зала.

– … здесь мы видим автомобили правительства города, министерства внутренних дел, обороны и иностранных дел! – продолжала неистовствовать Ирина.

– Послушай, Ирк, успокойся, – Здобин опустил камеру, – ну ты что-то совсем разошлась!.. Нельзя же так. Не пропустят твой материал!

– Я тебе сказала – снимай! – в ярости закричала на него журналистка. – Снимай или завтра ищи себе другую работу! Снимай!

Оператор поднял камеру и она застрекотала как раз в тот самый момент, когда в зале перестал слышаться гулкий голос мэра в динамиках. Затем наступила пронзительная тишина, затем еле слышный хлопок, на который моментально ответил шквал выстрелов из пистолетов и автоматов, и вот наконец под грохот канонады под ударом разогнавшегося тела взрывом осколков вылетело наружу целое окно, а само тело, совершив в воздухе двойное сальто, приземлилось на обе ноги возле Ирины.

Мужчина, затянутый в черное, затравленно взглянул на женщину, затем на оператора, подобрал винтовку, упавшую рядом, пробежал мимо них вбок, куда-то за дом, где еще стояли строительные леса и была хорошо замаскированная дыра в заборе. Очевидно, его машина стояла там наготове, поскольку рев мотора раздался буквально спустя секунду после этого, когда из Дворца молодежи повалила толпа. Среди расфранченных гостей были дамы в вечерних платьях и норковых манто, их сшибали с ног, рвали наряды, топтали, повсюду виднелись быкоподобные молодые парни с занесенными вверх наизготовку пистолетами, а кто-то был и с пистолет-пулеметами в руках. Мэр с трудом протискивал свое дородное тело сквозь полуголых визжащих шансонеток, милицейское и эфэсбэшное начальство торопилось к выходу отдавая взаимоисключающие приказы, очень много было людей, которым вдруг срочно потребовалось утереть пот со лба ладонями, локтями или носовыми платками, некоторые просто прятали лица и отворачивались, а их «секьюрити», сопровождая своих господ, отталкивали друг друга, махая перед носами пистолетами. И один вдруг пальнул в воздух, затем раздался еще один выстрел и еще, усилив общий визг и панику – и всех, всех их засняло всевидящее око «Бетакама».

Измайловский гостиничный комплекс. 6:14

Шесть утра. Холодное солнце еще силится подняться над соснами Измайловского парка, а эти женщины уже вышли на работу. Накануне, часов в девять вечера, все они приплелись домой, наскоро обстирали детей, полаялись со своими мужьями и быстренько уснули. И редко кому довелось во сне почувствовать пристраивающееся к ним поудобнее мужнино тело. Поскольку в четыре утра все они поднялись, на скорую руку бросили на сковородки жарить заранее размороженные куриные окорочка, выуживать из бульона полночи проварившуюся картошку, укладывать все это в судки и термосы и бежать к заветной аллейке у правой стены станции метро «Измайловский парк». Там бабы садятся друг напротив друга, образуя этакий живой коридор и предлагая торговцам и прочим командированным, выбирающимся из гостиничного комплекса поесть горяченького. Некоторые просиживают в аллейке всю ночь – авось кому-то вздумается раздобыть горячей закусочки (выпивку-то можно купить в любой палатке, которые россыпью раскинулись вокруг гостиниц, а вот с едой там туговато – одними чипсами сыт не будешь). Но шесть утра – это самое время челноков, отправляющихся на рынки, ближе в девяти появляются торговки контейнерных рынков, к десяти – пойдут офени-коробейники на рынок-вернисаж, а там и начнут подваливать со всех девяти московских вокзалов приезжие, тоже люди небедные, раз могут себе позволить остановиться в гостинице. И каждого на подходе к заветным корпусам встречает дружный женский хор: «Окорочка! Картошка! Окорочочки горяченькие свеженькие жареные! Ка-а-артошечка! А вот кому пирожки с картошечкой! Котлеты-котлетыкотлетыкотлеты…»

В минуты, когда поток прохожих схлынивает, бабы утомленно умолкают. Молчание длится минут пять, десять, они мало общаются между собой, хотя за годы работы узнали друг дружку ближе самых близких родственников. Да и с кем поделиться думами о наболевшем, поговорить о доме-семье, о шалопаях-детях и мужьях-извергах, о скотской жизни нонешней, как не с той, с кем сидишь рядышком по восемнадцать часов в день, и в дождь, и в снег, и на морозе и на солнцепеке? Но они чаще молчат, поскольку за день буквально обалдевают от звуков собственных и соседских выкриков.

Но вот в конце аллеи появляется парень-крепыш в спортивном костюме, на вид кавказец. Но без кепки, и пиджака, а в спортивном костюме и кроссовках, с кожаным рюкзачком за плечами. Он бежит тяжело, спортивной трусцой, чувствуется, что весьма устал от длительной пробежки – и аллейка взрывается приветственными кликами: «Окорочка! Картошка! Окорочка-окорочка горячие, сочные! Картошечка с маслице… котлеты-котлетыкотлетыкотлеты…»

Но на их глазах парень вдруг кидается вперед словно в последнем порыве к финишу. Вот он будто разрывает грудью финишную ленточку – и начинает приплясывать, подпрыгивать, протягивать руки приветствующей его и рукоплескающей ему толпе, становится на колени и целует беговую дорожку. Эта картина кажется женщинам настолько дикой, что они замолкают, а некоторые хватаются за свои судки и корзины, готовые в любой момент, подхватить их пуститься в бегство. Они ко всему приучены, место-то бойкое, базарное, толкучка, она и есть толкучка, тут ведь и стрельба начиналась, и облавы нередки, и пьянь всякая чудить вдруг начнет – да и психов тоже повидать пришлось.

Но Валико, а это был именно он, послав всем воздушные поцелуи, вновь сгибает руки в локтях и спортивным шагом пускается в завершающий забег по направлению к гостинице. Его утренний променад завершен. К этой его дурацкой привычке бегать по утрам ни свет ни заря долго не мог привыкнуть Тамаз, да и Тенгиз все никак не мог взять в толк, как это он после ночных возлияний и бдений в казино ухитряется еще и побегать поутру. Но Валико объяснил ему, что хорошее дыхание – это самый большой кайф, какой только может испытывать человек. Ну, а раз человек – кайфист – то это наш человек!

Корпус «Дельта». 6:30 утра

Гостиница мало-помалу оживала. Заработали лифты, захлопали двери в коридорах. Появился и основной типаж, населяющий Измайлово – озабоченный человек с насупленным испитым лицом, от которого исходит запах перегара, с двумя клетчатыми баулами в руках. Мужчины ли, женщины, какого угодно возраста, русской, азиатской или кавказской национальности – все они походили на родственников, братьев-сестёр от одной матери и десятка отцов; на каждом лежал отпечаток заботы о хлебе насущном, желательно с маслицем, и все они разбегались по рынкам.

Валико открыл дверь номера и вошел. Похоже, что сладкая парочка еще и не думала вставать. Пора будить. Он вошел в ванную, не обращая внимание на то, что пластиковый занавес был задернут, и встал к унитазу помочиться.

От того, что он долго сдерживался (не будешь же в самом деле поливать деревца посреди улицы) звонкая струйка теперь дарила незабываемые ощущения. Валико замурлыкал мелодию и вдруг, скосив глаза, обнаружил, что за процессом, которому он предавался, наблюдает еще одна пара глаз – блестящих и насмешливых, принадлежащих миловидной девушке лет двадцати, которая пребывала в наполненной водой ванне и доселе ничем не обнаруживала свое присутствие.

– Ты что здесь делаешь? – спросил Валико.

– А ты как думаешь? Угадай с трех раз! – ответила девушка. Хихикнула и предложила: – Да ты продолжай, а то мочевой пузырь лопнет. Или у тебя началась эрекция? – Она мелодично засмеялась и потянулась. – Уважаю мужчин с устойчивой эрекцией. Вот единственное ваше качество, действительно достойное уважения.

Эта граничащая с идиотизмом глупость взбесила Валико.

– Тогда зачем тебе вообще тратить время на мужчин! – ядовито произнес он. – Обойдись краковской колбасой. У нее всегда эрекция.

Он вышел, сердито стукнув дверью, услышав за спиной ее возмущенное «За собой промывать надо…» – но не вернулся, а вошел в комнату, где дрых Тенгиз и резко растолкал его.

– Слушай, ты вообще где эту лахудру подцепил, а? – спросил он.

– В баре, – невинно отвечал молодой человек. – А что, тебе тоже ее хочется? Ну, пойти, потрахай…

– Нет, у тебя явно все мозги из головы в головку перетекли! – возмутился Валико. – Уже без двадцати семь, нам сейчас будут звонить, а тут эта…

– Успокойся, старик, тут все под контролем, – заверил его Тенгиз, вставая. В эту минуту в комнату вошла девушка из ванной. На голове ее был тюрбан из полотенца, второе полотенце обтягивало ее тело наподобие юбки от плеч до бедер. – Какого хрена ты тут шляешься? – зарычал на нее молодой человек. – Чего вынюхиваешь? Шпионить за нами подослана?

– Да ты чего, Тенг, миленький! – Девушка опешила. – Я просто пошла в туалет, ну заодно и искупнулась. Но я же не могла к тебе грязной ложиться!

– Ты только посмотри на эту обезьяну! – Тенгиз одним рывком сорвал с нее полотенце и взору Валико предстало наверное самое стройное и прекрасное тело из всех, какие он только видел.

Девушка была еще очень молода, не старше восемнадцати лет, груди ее были небольшими и не только не отвисали, но торчали вверх, будто целились в него розовыми кнопочками сосков-пушечек. Без одежды, бижутерии, туфель и грима она казалась совсем ребенком, случайно оказавшимся во взрослой компании.

– Хочешь ее? – спросил Тенгиз у Валико. Тот ничего не ответил, лишь жадно пожирал девушку глазами.

– Зато я его не хочу! – возмущенно воскликнула девушка, вырвала свою руку из руки Тенгиза, быстро подобрала полотенце и прикрылась им, став от этого еще более соблазнительней.

– Почему это ты его не хочешь? Не хочешь, так перехочешь.

– Не захочу, значит не дам!

– Ах ты сука! Так ты тут еще и выёживаешься! – дернув ее за руку, молодой резко притянул ее к себе и, схватив за волосы, задрал ей голову, так что она завизжала от боли. – Какого хрена ты тут выпендриваешься как муха на гавне. Чего, думаешь, если ты сейчас под него не ляжешь, я тебе денег дам? Ни хрена ты от меня не получишь!