Лень, алчность и понты. Мистический детектив

Глава вторая

повествующая о грандиозной

Луже, о любви Сергея Яковлевича и Елены,

об их злоключениях, о болтливом Михаиле

и о продолжающихся поисках клада.

Кто не был в Москве на стадионе «Лужники» в конце ХХ века, тот не в состоянии понять, какие перемены, какую революцию заполучила Россия.

На территории спортивного комплекса «Лужники» была открыта оптовая ярмарка, куда со всей страны съезжались за товаром мелкие торговцы – все эти обалдевшие от перемен тетки и дядьки, молодые и старики. То было поистине вавилонское столпотворение! Свободный рыночный хаос!

Наверное, сотню раз на Луже (как именовали этот рынок торговцы и покупатели) менялись порядки, формы торговли и методы взаимоотношений хозяев и торговцев рынка, пока, наконец, Лужа не превратилась в государство в государстве – со своими жесткими законами, со своей системой круговорота денег, со своей управленческой верхушкой и даже со своей армией.

Немало крови и слез было пролито, немало судеб перемолото, немало денег потрачено для того, чтобы появилось это новое государство.

Создатели его в тени, у них много имен, а если и есть одно-два лидирующих имени, то и они никогда не расскажут, какими методами строилось это богатейшее государство.

Никакие депутаты, никакой президент или даже сам городской голова не властны закрыть это чудо-чудное, диво-дивное.

Какая там демократия, какой правопорядок, какой закон, какие налоги – деньги! – вот что производит это государство и чем оно покупает всех и вся.

Трудно представить – сколько жадных ртов насосалось от этой бесконечно дойной коровы. Если собрать все прибыльные деньги, то спортивный комплекс целиком можно было вымостить булыжниками из чистого золота и еще бы осталось для золочения памятника некоему Ильичу, что взирает со своего постамента на людскую толчею, на мелкие радости и трагедии этих разноликих масс, совершающих перед ним глумливое действо.

«Когда-нибудь и этот Вавилон станет историей, и историки будут копаться в воспоминаниях очевидцев, создавая еще одну главу для эпопеи „Москва и москвичи“, а обо мне и не упомянут», – подумал Сергей Яковлевич Кандыбов, называемый своими ребятами ласково – Дыба.

Да и что ему там делать – в истории? Есть власть открытая – что всего лишь верхняя часть пирога власти, а есть самая сладкая, тайная власть, о коей история лишь догадывается. Весь мир знает Майкла Джексона – эту живую заводную игрушку, и что? – ну, войдет он в историю поющих клоунов, как Буратино в сознание малышей, – такая история смешна для Сергея Яковлевича. С некоторых пор он знает и другие истории, где власть может быть истинной, а не бутафорной.

Кандыбова можно было бы назвать бандитом, если бы это понятие в последние времена не претерпело трансформацию. Бандит – это член банды, которая занимается анти-законными делами, совершает преступления. Сергей Яковлевич свое отсидел, за мошенничество, семь лет. Потом работал начальником производства на мебельной фабрике. А когда империя рухнула, ушел в бизнес – торговал автоматами Калашникова, стал контролировать территорию, подобралась команда, группировка, как говорится. Потом начали вклиниваться в Лужу, претендовать на долю, пришлось и кулаками работать и пострелять, пока не утвердились. Отвоевали кусок, и побежал ручеек денежек, и все довольны, если не считать мелких разборок с соседями по пирогу.

На Луже Сергей Яковлевич давно не был. А раньше, когда все начиналось, любил иногда окунуться в этот живой гигантский организм, как бы подпитывался этим «броуновским» движением, лично малейшие детали утверждал и планировал, пока всё не устоялось и не приняло размеренный и законный вид. Теперь всё команда делает, питается его умом и его стараниями.

Механизм налажен и тикает, ручеек течет, разветвляясь и соединяясь где надо и кому надо.

У Сергея Яковлевича, и помимо Лужи, дел хватает. Хозяйство большое, только успевай контролировать.

Но и в офисе его не увидишь, давно у него нет офиса, и всего несколько человек знают – где его найти, если вопрос без него не решается. Ушел в тень, даже многие члены команды не знают его в лицо, а только слышали, что есть некто Дыба – босс, и то неуверенны – есть ли? Зато он знает обо всех, на каждого к нему поступает досье, все данные в компьютере, до самых мелочей – о крупных покупках, о выездах на отдых и о любовницах. Периодически чистки проводятся, особенно в низших слоях – там ребята неимущие, энергичные, в лидеры постоянно рвутся, на все готовы пойти, лишь бы прибрать систему к своим рукам. Но не вырос еще такой умник, чтобы владеть системой, придет время, Сергей Яковлевич сам подберет кандидата.

И всё бы было, как есть, если бы не последние события, которые и заставили самого Дыбу вылезти на Лужу.

Познакомился он с женщиной, да такой, что прямо по нему, и она его полюбила как кошка.

Три месяца как в угаре провели, по всему миру, за руки держась, выгуливались. Чего только не вытворяли, такого от себя Сергей Яковлевич и не ожидал. Австралия, Сингапур, Сейшелы, Багамы, Рим, Париж, Лондон, Рио, всю Америку исколесили, на Северный Полюс слетали, со знаменитостями пьянствовали, так что под конец этого турне оба были выжаты, как лимоны, но так и не насытились друг другом.

Много женщин знавал он, но тут живая, не купленная, любящая, свободная и самостоятельная – такой у него не было, все остальные неживые, просто – вещи, предметы, механизмы, трахальщицы, и, если умные, то всё равно в целом – дуры, и если любили, то как медузы – рыхло, склизко, по-бабьи, уже ничего вокруг не замечая. Нет, Лена была именно его половина, часть его тела – в чем, собственно, тоже свои сложности, как он скоро убедился.

У нее было свое дело, семья, муж, дочь. Занималась она перепродажей металлов, заняв место своего босса, расстрелянного в собственной машине.

Не робкого десятка, Лена напряженно конкурировала со всяческими фирмами, пытающимися перекрыть ей кислород, и несколько раз, как призналась ему, заказывала убийства. Женщины в таких вопросах решительнее мужчин, а в последние времена и более предприимчивые в бизнесе. Наверное, потому, полагал он, что меньше просчитывают наперед и не берут в расчет многочисленные детали. Пока мужик начнет внедрять свои идеи, пока преодолеет страхи, женщина эти идеи перехватит и воплотит. Такие времена настали. Женская мутация.

И всё бы было замечательно, не залезь Елена в какую-то странную историю.

Она ему подробности не рассказала, но и он не настаивал, знал только, что умыкнула она у кого-то мужика деловые бумаги.

«Им цены вообще нет, ты понимаешь?!» – объяснила она с такими глазами, что он понял – действительно нет.

И еще он понял, что, помимо всяческих российских мафиозных сетей, существует нечто настолько властное, о чем узнать практически невозможно, и куда пронырливая Елена угодила по самые уши. Что эта власть какая-то всемирная и чуть ли не мистическая, и что она «захвачена» (так выразилась Елена) какими-то людьми, пытающимися эту власть использовать.

И вот он, Дыба, солидный авторитетный человек, поверил ей полностью, хотя более, чем выше сказано, не понял. Она поделилась с ним всем этим после того, как ночью прогремел взрыв в ее офисе, ей позвонили и велели отдать бумаги и срок назначили: два дня.

– Нужно всё свернуть и уехать за границу, нам больше деньги не нужны! – быстро убеждала она.

– А дело? Помимо денег, есть еще и дело – оно часть меня. Что я там буду – валяться на пляже и общаться с этими сытыми харями? Или рыбачить? Я же не смогу без дела, без своих расчетов и без команды, ну, пойми, глупая! Давай лучше здесь разберемся. Да что они – не из плоти сделаны? Я мигом справки наведу, а если надо – их уроют.

– На, вот, прочитай, – подала она письмо, – там и тебя касается.

Он прочел и всё понял.

Десять лет он потратил на создание собственной системы и ее конспиративных защитных механизмов, а они знали то, что, казалось, знал только он. Казалось, как они могли узнать номера личных банковских счетов? Но они в письме были обозначены. И еще он прочел:

«Слушай, Дыба, вразуми свою долбанную бабу, ты ни при чем, мы знаем, но если ты ее хочешь иметь живой, то в твоих интересах, чтобы она все вернула, иначе тебе придется перекраситься в некрофила. Пойми, козел, она всего лишь идиотка, у которой съехала крыша».

Но как ни странно, это послание не испугало, а наоборот – раззадорило Сергея Яковлевича.

– Слушай, а может быть это какая-то секретная структура в органах безопасности? Я наведу справки.

– Да какая разница! Ты пойми, они так или иначе не простят – отдадим мы бумаги или нет. Про эти бумаги никто не должен знать. У нас нет времени на объяснения. Сережа, нужно все спрятать сегодня, завтра будет поздно. Я тебе не говорила – они в Нижнем Стёпу уже убили, он тоже знал про эти бумаги.

Степа был двоюродным братом и компаньоном Елены. Это было серьезно.

– А откуда ты знаешь, что они?

– Они меня предупредили, что начнут с него.

– Так они тебе уже звонили?

– Сережа, нет времени, мы должны все закопать сегодня же! Ты знаешь подходящее место?

И ему в голову пришла мысль: он родился в Подмосковье и подростком часто ездил на велосипеде в еловый лес к небольшому пруду, там они с мальчишками вытворяли что хотели, и туда никто из взрослых не захаживал, грибы и ягоды не росли, разве что зимой наезжали за ёлками.

– Я всё упакую, а ты организуй так, чтобы ни одной души там не было, возьмешь моих ребят, троих, пусть выкопают яму, а твои пусть оцепят район и всё прочешут.

И началась гонка. Он дал экстренную аварийную команду и мигом съехались двадцать человек, хорошо вооруженных и готовых отстаивать неизвестные интересы.

Потом он проверял слежку и поменял три машины, потом выехал в район, всё сам осмотрел, пока прочесывали лес. Расставив «своих» в оцепление, он указал, где выкапывать яму. Копали трое, и он нервничал, глядя на них, потому что знал, что придется их убить, и жалел, что сходу не подумал, согласился на троих, хотя можно было обойтись и одним.

«Тогда и ей придется стрелять».

Они числились у Елены телохранителями, и сами «подрабатывали» заказными убийствами, да и явно подсиживала Елену, в любой момент готовы были прыгнуть.

«Развелось этой шушеры», – смотрел он на их стриженые затылки.

И точно знал причастность этого Годика к трем нераскрытым убийствам. А вон тот – вообще отщепенец – женщину замочил в лифте за пять тысяч баксов. Они с удовольствием вспоминают об этом, когда с ними в машине едешь – думают, что от этого авторитетнее становятся.

Эти размышления помогли ему обрести решимость и настроиться на отстрел. Он уже знал, что рука не дрогнет, и хотя никого еще лично не убивал – точно был уверен, что не пожалеет и не дрогнет.

А трое, как звери, чувствовали, что происходит что-то экстренное, что что-то случилось и что нужно быть начеку, дабы не упустить момент и использовать свой шанс. Они не понимали, для каких целей яма, и немного струхнули, когда дело подошло к концу.

– Все тип-топ, шеф! – позвал Годик, – хватит такой глубины?

– Смотря для чего, – возразил еще один.

– Бухгалтерию Ленкину нужно зарыть на время, – пояснил Дыба.

– А я думал, жмуриков, – хохотнул Годик.

– Ну-ка, пошарьте здесь как следует, обойдите всё вокруг.

Он вдруг подумал, что место ненадежное. А что, если вздумают вскопать поляну эти чертовы огородники? Хотя яма очень глубокая, ни бороной, ни тем более лопатой не достать.

«А найдут – и черт с ними – гора с плеч – куда эти бумаги, если их все равно не продашь – кто их купит – „бесценные“, только наведёшь на себя».

Он еще не знал, что Елена решила закопать всю свою наличность.

У него тоже были наличными семьсот тысяч долларов, они хранились прямо в квартире, он и их присовокупил вместе со своими алмазами, которыми с ним рассчитались давным-давно за партию автоматов. Все остальные деньги лежали на счетах, и нужно было срочно менять эти счета, менять банки – он, наконец, понял, что влип в плохую историю.

Они упаковали все в мешок, и только тогда она отвела его в спальню и показала массивный сундук.

– Здесь бумаги. Можешь пока посмотреть, а я съезжу в офис, заберу документы.

– Как ты могла упереть этот сундук?

– Потом, потом! – она бросила ему ключ и умчалась.

Он открыл сундук и увидел круглые футляры, их было штук десять. Под ними лежали очень старые папки, они были сделаны из грубой кожи, но листы в папках были вполне современные – с текстом, отпечатанном на машинке или написанном от руки, иногда по-русски, но чаще на каких-то иных языках (Сергей Яковлевич языков не знал).

В футлярах оказались свитки (или как их там назвать?), аккуратные бумажные рулончики – то совсем ветхие, то новенькие, испещренные таблицами, цифровыми расчетами, словами, стихами, рисунками или скорее картографическими зарисовками. Все это здорово смахивало на дневники какого-нибудь ученого. Наткнувшись на русский текст, Сергей Яковлевич принялся за чтение.

Он ознакомился с размышлениями какого-то чудака, видимо жившего в глубокой древности. Нет, это не была летопись, всё написано почти современным языком, с повторением одних и тех же фраз: «Я знаю, что есть» так, «я хочу, чтобы было» эдак, «я оставляю здесь» это, «я забираю с собой» то или этого. Перечислялись имена людей и выписывались их характеристики, а иногда и имена животных и их повадки.

Одно место запомнилось Сергею Яковлевичу:

«Сегодня чуть не убили, рана не смертельная, но жить не хочется, наверное, уйду, нет сил смотреть на происходящее, да и оболочка неподходящая, не дает прорасти сознанию».

Далее были цифровые расчеты и заключительная фраза:

«Вспомнить и захотеть».

Вообще, эта фраза появлялась во многих местах, как резюме или как заклинание.

– Что здесь может быть бесценным? – спросил Дыба появившуюся Елену.

– Дурачок, я потом тебе объясню.

– Потом, потом! – вспылил он.– Ты водишь меня за нос! Кто купит этот хлам?

– А кто тебе сказал, что мы его будем продавать? У нас итак достаточно денег.

– Так на черта нам эти бумаги?!

– Они для души, Сереженька. Ты все поймешь, ты другим станешь.

Ее голос прозвучал так неожиданно нежно и ласково, что Кандыбов обмяк и сдался.

– Совсем ты меня охомутала, Ленка. Делай, как знаешь, я в этих вещах ни черта пока не понял.

– Годика, Василия и Петьку придется ликвидировать.

– Ну, это понятно, только зачем троих?

– Они все знают про сундук, они его таскали.

– Ну, тогда конечно. Лен, а почему это я должен стать другим? Я что – такой тебе не нравлюсь?

– Я в другом смысле. Ты же знаешь, я от тебя без ума.

– Не похоже, по-моему – ты без ума от этих бумаг.

– Хочешь доказательств? – и она поцеловала его. – Только быстро, хорошо?

И они занялись тем, что почему-то называют любовью именно те люди, которые никогда не узнают – что такое любовь, так как известно, что любви на Земле не было и быть не может.

Глубокой ночью, когда Годик с сотоварищами перетаскивали сундук с мешком в машину, Сергей Яковлевич закончил обзванивать всех, с кем имел дела, и сообщать, что исчезнет на месяц.

Он знал, что на Луже и без него справятся, да и в остальных делах так же. Но больше, чем на месяц он исчезнуть не мог – все дело рухнет, начнется паника, конкуренты мигом станут действовать.

Ему всё казалось, что вся эта история будет длиться не долго, что Лена слишком преувеличивает опасность, что это скорее азартное приключение, в котором всего лишь одно досадное недоразумение – нужно прибить трех выродков ради, так сказать, светлого будущего. Сколько раз уже он бывал и в более опасных переделках, однажды и в него стреляли – он помнит этот мерзкий, почти молниеносный, но ужасный не то вой, не то грохот пули, пролетевшей в нескольких сантиметрах от уха.

Единственное, что понимает крохотный мозг этих годиков, – это правила игры, в которую они вступили, и возможность умереть в любой день, поэтому они и живут одним днем, как голодные псы: набил брюхо сегодня, а завтра может и не повезти.

Дважды Кандыбов сам присутствовал при убийствах. Один раз резали стукача, во второй раз стреляли умыкнувшего из общаковской кассы. Убивавшие тут же раздувались от чувства праведно исполненного долга, становились страшно «крутыми», испытывали сладость от чувства, что их опасаются свои же. Но проходил месяц-другой, и они ломались, они, наоборот, начинали понимать своим неразвитым мозгом, что их «опустили», «подставили», «использовали», что их превратили в шушеру, на которой клеймо нелюдя, ибо они не по своей воле убили, а по чьей-то, и если даже коллективной, но не по своей.

Кандыбов знал об этом, и потому ничуть не беспокоился – он убьет по своей воле, зная кого, почему и зачем. Ведь этих стукачей и умыкнувших убивали в назидание, чтобы и сам убивающий не посмел поступить так же. Их можно было и не убивать – ничего бы не изменилось. А здесь другой случай – не убьешь – все переменится и самого убьют. Это гражданская война. Она не прекращается ни на день ни в одном государстве: везде и всюду одни граждане убивают других – сыты или голодны, бедны или богаты – они беспрерывно самоутверждаются и лезут всеми путями к власти, дабы быть правым и первым.

«Это война. А на войне, как на войне», – и с этой мысли Сергея Яковлевича Дыбу сбить было невозможно. Но именно эта мысль давала ему трезвое самоощущение и она же была стержнем, на котором воздвиглось его рискованное дело и все, чего он достиг.

…Он стрелял в голову с двух шагов и первого убил сразу. Леночка же лишь ранила Годика в плечо, и тот упал, но потом бросился бежать. Вторая пуля попала ему в ягодицу. Третий, кажется, Василий (Дыба так и не запомнил, кого как зовут), присел и закрыл голову руками. Сергей Яковлевич всадил ему две пули сверху в голову. И в это время Годик развернулся, прохрипел: «А-а, суки! Волки поганые!» С этими словами он как-то дико прыгнул и снова завалился. Дыба выстрелил, но не попал. Тогда подбежал и глядя Годику в глаза выстрелил два раза в грудь. Все было кончено.

Сначала он хотел утопить машину в пруду, но подъехав, понял, что пруд давно обмелел – столько лет прошло, когда они здесь купались мальчишками.

«Всё мельчает, чем дальше, тем и Земля становится крошечней, – думал он, обливая машину бензином. Пистолеты с глушителями он выбросил в воду. – Нужно будет все перепрятать».

Он понимал, что с его долгим отсутствием начнут ковыряться в его действиях, вряд ли догадаются, что здесь было на самом деле, но а вдруг? Его ребята из оцепления – хотя нет, ну, будут думать, что была разборка. Ведь о том, что закопали тайник, знали только эти трое, а они все эти часы были на глазах. Разве кто-нибудь из них мог позвонить, пока он с Ленкой кувыркался. Но кому? Нет, исключено. Хотя всё было сделано наспех, не так как надо…

Все эти размышления не давали ему покоя и в Париже, да и Елена дергалась. Она рассказала, как к ней попал сундук.

– Так бумаги не принадлежали этому козлу?

– Нет, его люди украли сундук у кого-то тайного общества.

– Так кто за ним охотится, козел этот или общество?

Козлом он называл известного всей стране деятеля-бизнесмена Ямского, разжиревшего на нефти. В последнее время тот видимо переключился на наркотики и, конечно же, был очень опасным противником.

Козлом он называл его, потому что тот хотел сделать Лену своей любовницей. На этой почве и проболтался ей о бумагах и краже их. Об обществе же толком ничего не было известно.

– Если за нами охотится Ямской, то это ерунда, я смогу договориться, нам тогда и бегать незачем.

– А если не он?

В подобных предположениях они прожили пять дней, пока не пришло известие об убийстве Ямского. И они решили вернуться, понадеявшись на то, что с этим убийством все концы ушли в воду. Хотя оставались серьезные сомнения. Но и сидеть в неведении было невыносимо. И они вернулись.

Через свои информационные источники в милиции Сергей Яковлевич узнал, что дело у водоема было сразу объявлено «глухарем», и никто его особо не ковыряет – не смогли определить даже личность Годика, не говоря о трупах в машине.

– Нужно съездить, проверить, – беспрерывно твердила Елена.

И они поехали. У поворота к лесу им встретился этот поганый красный «жигуленок». Лена вертелась как на иголках.

– Ты чего?

– Нужно номер запомнить.

– Да брось ты, – но сам посмотрел и запомнил.– Запомнила?

– Запомнила.

– Ну, и я запомнил.

Но когда они побывали на поляне, и с первого взгляда поняли, что клад был только что выкопан, от потрясения ни он, ни она не могли вспомнить номер.

– Надо бы раскопать, удостовериться, – пробормотал он.

– А это что! – тыкала она ему в грудь фонарик и пачку, найденные на самом видном месте.

– Да, – согласился он, – и лопаты у нас нет.

– Нужно догнать его! Это он, я прямо чувствовала, что эта машина неспроста. Ну, вспоминай, вспоминай! – требовала она всю дорогу.

Но память подвела обоих – была лишь слабая надежда, что позже что-то всплывет, а теперь он выжимал из двигателя все, что мог: разве тут вспомнишь? Глаза жадно следили за дорогой, каждая догоняемая машина казалась целью, несущей облегчение, ну если не эта, то вон та…