100 лучших песен о любви. Сборник рассказов. Часть 2

Судьба

Уважаемые друзья! Ранее Вы прочитали мой рассказ «Карта мира», написанный под впечатлением от песни «Я куплю тебе дом» (Слова – Михаил Танич, музыка – Сергей Коржуков). А сегодня я с радостью представляю вам новый рассказ «Судьба», написанный мной по ассоциациям от прослушивания одной из лучших песен о любви.

Олег Александрович Крюков, доктор философских наук, профессор, старший научный сотрудник ИФ РАН, стоял у знакомого с детства окна в родительском доме и разминал затекшую шею. За стеклом медленно падал снег, покрывая серые крыши провинциального городка, в котором он не был почти пятнадцать лет. Комната, где он находился, казалась одновременно знакомой и чужой – те же обои с выцветшим узором, тот же старый шкаф с потертыми уголками, но воздух был пропитан чем-то неуловимо иным. Пахло нафталином, как в детстве, когда мама доставала зимние вещи, и сладковатым ароматом яблочного варенья. Сестра, как и мама, все эти годы варила его по тому же рецепту – с корицей и гвоздикой. Этот запах вернул его в прошлое, в те дни, когда дом был полон жизни.

– Олег, чай готов! – донёсся голос сестры с кухни. Он вздрогнул, оторвавшись от воспоминаний, и медленно направился в коридор. Стены здесь были увешаны старыми фотографиями – родители, он и сестра в школьные годы, выпускной. Остановился перед снимком отца: тот смотрел строго, но в уголках глаз таилась теплая усмешка.

Олег приехал сюда после получения телеграммы от сестры – умер ее муж Михаил. Это известие застало его за рабочим столом в московской квартире, когда он правил статью для «Вопросов философии». Телеграмма лежала поверх рукописи, и Олег несколько минут просто смотрел на нее, не решаясь взять в руки.

***

Родителей они с сестрой похоронили давно. Мать умерла в 2005-м, когда он еще учился в аспирантуре. Она не дожила до его защиты, не увидела, как он стал профессором. Отец, всегда такой сильный и невозмутимый, не перенес ее ухода. Он начал пить, а через два года после похорон матери попал в страшную аварию на трассе – его «Волга» на полной скорости врезалась в грузовик. В больнице он так и не пришел в сознание.

После смерти матери Олег приезжал домой на каникулы, но, когда сестра вышла замуж за своего коллегу по работе Михаила, и они стали жить в родительском доме, что-то изменилось. Он не находил общего языка с ее мужем – тот казался ему слишком практичным, чужим в этих стенах, где каждый уголок хранил память о прошлом. После смерти отца Олег совсем перестал приезжать в родительский дом. Он отказался от своей доли в наследстве, и дом полностью перешел к Наталье.

И вот – телеграмма. Он сжал ее в кармане пальто, пока автобус от железнодорожного вокзала на окраине города въезжал в знакомые улочки. Город почти не изменился – та же площадь с облезлым памятником Ленину, тот же магазин с вывеской «Продукты», где в детстве покупал мороженое. Только людей стало меньше, и дома казались еще более обветшалыми.

Теперь он стоял на кухне, где когда-то мама стряпала пироги, а сестра наливала ему чай в ту самую кружку с синими цветами – она сохранилась. Пар поднимался над стаканом, растворяясь в тишине. Сестра молчала, и Олег понимал: между ними – годы, расстояния, невысказанные слова. Но запах яблочного варенья все еще связывал их с тем временем, когда этот дом был для них обоих единственным местом, куда хотелось возвращаться.

День похорон выдался серым и сырым. Мелкий осенний дождь моросил с самого утра. Гроб с телом Михаила несли сослуживцы – те самые, с которыми он проработал двадцать лет на местном заводе. Их лица были усталыми, будто смерть коллеги напомнила им о собственной неизбежной старости. Сестра шла впереди, закутанная в черный платок, ее пальцы судорожно сжимали мокрый букет астр. Олег шагал рядом, чувствуя, как капли дождя стекают за воротник пальто.

На кладбище священник, немолодой, с простуженным голосом, торопливо прочел молитву. Когда гроб опускали в землю, сестра вдруг резко наклонилась вперед, словно хотела броситься вслед за ним, но Олег успел схватить ее за плечо. Она не плакала. Только губы ее слегка дрожали.

Поминки собрали в том самом доме – за столом сидели соседи, пара дальних родственников и те самые коллеги покойного. На столе стояли тарелки с холодцом, селедкой под шубой, солеными огурцами. В центре – кутья, липкая и сладкая. Сестра наливала всем водку в маленькие рюмки, ее движения были механическими.

– Давайте помянем, – сказал один из гостей, поднимая стакан.

Олег молча чокнулся с соседом, но пить не стал. Водка пахла медикаментозной горечью, и от одной мысли о ней сводило желудок.

Вместо этого он разглядывал комнату – все те же обои, та же люстра, но теперь казалось, будто дом опустел окончательно. Даже запах яблочного варенья не мог заглушить тяжелого духа смерти.

Гости говорили тихо, вспоминая Михаила: как он чинил забор, как любил рыбачить, как однажды выиграл в лотерею телевизор. Сестра кивала, но взгляд ее был где-то далеко. Олег понимал – она сейчас не здесь. Она в том моменте, когда муж был еще жив, когда утро начиналось не с пустого места под боком, а с его смеха на кухне.

Когда гости начали расходиться, Олег вышел на крыльцо. Дождь уже прекратился, но воздух был насыщен сыростью. Он закурил, вдыхая дым глубоко, будто хотел им вытеснить из легких всю тяжесть этого дня.

За спиной скрипнула дверь.

– Спасибо, что приехал, – сказала сестра.

Он кивнул, не оборачиваясь.

***

Олег решил остаться на неделю. Не то чтобы он чувствовал себя здесь нужным – просто не мог бросить сестру одну в этом опустевшем доме, где теперь каждый скрип половицы отзывался эхом.

Вечером они сидели в гостиной, разбирая старые альбомы. На столе дымился чай в маминых фарфоровых чашках – тех самых, с синими незабудками, которые раньше доставали только по праздникам. Сестра осторожно перелистывала страницы, показывая фотографии: вот они с Михаилом на море, вот – у новогодней ёлки, вот – на юбилее завода, где он проработал всю жизнь.

– Смотри, – она провела пальцем по потёртому снимку, – это мы в Геленджике. Он тогда впервые попробовал жареных мидий и чуть не подавился, потому что смеялся…

Олег кивал, но взгляд его скользил мимо. В её голосе была какая-то натянутая лёгкость, будто она боялась, что, если остановится – сразу расплачется.

– А это твои фотографии, – неожиданно сказала она, доставая с верхней полки альбом с выцветшими золотыми буквами на обложке.

Он на мгновение замер. Да, он помнил. Мама купила этот альбом, когда он пошёл в первый класс. «Это будет история твоей жизни, Олежек», – говорила она, аккуратно вклеивая каждый снимок.

Он открыл его. Вот он – крошечный, на руках у отца, вот – в песочнице с ведёрком, вот – с мамой у ёлки в детсадовском утреннике. Страница за страницей – школа, каникулы на даче, поездка в Москву на новогодние каникулы…

И вот – пожелтевший уголок, будто опалённый временем.

1999 год. Весна. Восьмой класс.

На снимке – Нина – его одноклассница. Она сидит на скамейке у школы, в клетчатой юбке и белых гольфах, солнце ложится золотыми зайчиками на её тёмные волосы. Улыбается так, будто знает какой-то секрет, который никогда не расскажет.

– Боже, – тихо сказала сестра, заглядывая через плечо. – Это же Нина Семёнова. Ты тогда…

– Да, – перебил он, не в силах оторвать взгляд.

***

Воздух густел от тополиного пуха, он лип к потным ладоням и забивался в волосы, будто пытался запечатать этот момент навсегда. Они сбегали с последних уроков – не в кино, не в парк, а за гаражи, где пахло маслом и ржавчиной, где ржавые двери висели на одной петле, как страницы потрёпанного дневника. Нина доставала из кармана смятую пачку сигарет «Новость» (украденную у отца), зажигала спичку о кирпич, и в её зрачках на секунду вспыхивало отражение пламени.

– Фу, – морщилась она, когда он затягивался и тут же закашливался, – ты куришь, как старая бабка на лавочке. Глотаешь дым, будто это микстура.

Она выхватывала у него сигарету. Их пальцы соприкасались – и он замечал, как у неё дрожит рука. Или это дрожал он?

– Вот, смотри.

Она запрокидывала голову, обнажая шею, где бился пульс. Дымное кольцо плыло к нему, как призрак будущего, которое они никогда не разделят.

– Ты похож на дракона, – говорила она. – Только жалкого.

Он знал, что должен ответить что-то остроумное, но вместо этого поцеловал её. Вкус был горьким от табака и сладким от той жвачки «Турбо», что она жевала на географии. Нина не отстранилась – но и не ответила. Просто замерла, будто ждала этого, но теперь не понимала, что делать дальше.

Сигарета упала на землю.

– Вот идиот, – прошептала она, но глаза смеялись.

***

Теперь он целовал её по-настоящему – за школой, в подъезде её дома, на заднем сиденье заброшенного автобуса на окраине парка. Нина научилась прикусывать ему губу, когда хотела, чтобы он остановился.

На их встречи он приносил букетики бархатцев – рвал их с клумбы у почты – маленькие, яркие, их можно было спрятать в кулаке.

– Опять цветы? – Нина брала оранжевый бутон, вертела в пальцах. – Совсем обнаглел, почту грабишь.

– Там бабка сторожит, – он вытирал пот со лба. – Чуть не поймала.

– Дурак, – она засовывала цветок ему за ухо. – Лучше бы булку своровал. Я есть хочу.

– Мог бы, – он надувал щёки. – Но ты же говорила, воровать нехорошо.

– И цветы тоже воровать нехорошо, – тыкала она ему в нос холодным пальцем. – А ты всё равно таскаешь.

Он хватал её за руку, прижимал к ржавому автобусному борту.

– Потому что ты… потому что…

– Потому что я красивая? – Нина корчила рожу.

Потом вдруг замолкала, прижималась к нему.

– Слушай, а если нас кто-нибудь увидит?

– Никто не увидит, – он целовал её в макушку, пахнущую дымом и дешёвым шампунем.

***

Осень 1999-го. В их школе появился Сергей Котов – десятиклассник. Его семья переехала в их город. Десятый класс, «Верховина-3» с самодельным глушителем и кожаная куртка, от которой пахло бензином и дешёвым одеколоном.

– Мал ещё цветы таскать, – хрипел он, прижимая Олега к стене в школьном туалете.

Пахло хлоркой и сыростью. Где-то капала вода.

– Отстань, – пробормотал Олег, чувствуя, как дрожат колени.

Сергей ударил его в живот, потом – по губам. Кровь была тёплой и солёной.

Нина нашла его за школой.

– Идиот, – сказала она, вытирая ему лицо рукавом своей куртки. – У тебя хоть зубы целы?

Он хотел ответить что-то дерзкое, но вместо этого расплакался.

На новогодние каникулы Олег и его сестра с родителями уехали на неделю в Москву. Родители давно обещали показать Олегу и Наташе Москву.

***

Олег впервые увидел их вместе на следующий день после приезда с Москвы – у школьного крыльца, где собирались курильщики. Сергей Котов в своей кожаной куртке, пахнущей бензином и дешевым одеколоном, держал Нину за подбородок, а она, покусывая губу, смотрела на него снизу вверх – так, как никогда не смотрела на Олега.

Снег валил густо, большими хлопьями, застревая в её ресницах. Сергей стряхнул снежинку с её носа, потом резко обнял за шею, прижал к себе. Нина засмеялась – тем смехом, который раньше звучал только за гаражами, когда они курили «Беломор» и пускали дымные кольца.

Олег стоял в пяти шагах, сжимая в кармане нераспечатанную пачку «Космоса» – он купил ее в Москве для Нины.

Потом уже было не скрыться – они были везде. У киоска с газировкой, где Нина, сидя на руле «Верховины», отпивала из бутылки «Буратино», а Сергей щипал её за бок, заставляя смеяться и фыркать оранжевой жидкостью. В школьном дворе, где он, развалившись на скамейке, запускал пальцы под её майку, а она не отталкивала его, только щурилась на солнце. После уроков, когда они уезжали, и ветер развевал её волосы – чёрное знамя, которое Олег больше никогда не сможет поймать рукой.

Однажды, уже в мае, когда тополиный пух кружил, как зимний снег, Олег увидел их за гаражами – на том самом месте, где они когда-то курили и целовались. Сергей прижимал Нину к стене, а она…

Каждый раз, когда Олег их видел, в груди закипало что-то тёмное и едкое, будто он проглотил раскалённый уголь. Он пытался ненавидеть её – но не мог. Ненавидел только себя: за то, что не умел драться, как Котов, за то, что у него не было мопеда, за то, что его голос ломался, когда он пытался сказать ей что-то важное.

Но однажды всё изменилось. Весна. Урок истории. Класс шумел, готовясь к перемене, но учитель – Александр Петрович, сутулый мужчина с пронзительными глазами за толстыми стёклами очков – вдруг стукнул журналом по столу.

– Крюков! Ты опять в облаках?

Олег вздрогнул. Он как раз смотрел в окно, где Нина и Котов о чём-то спорили у велосипедной парковки.

– Нет… я…

– Подойди-ка.

У доски висел портрет – худощавое лицо с проницательным взглядом.

– Кто это?

Олег растерялся.

– Ну?

– Сократ? – неуверенно пробормотал он.

– Ха! – фыркнул Александр Петрович. – Хоть что-то знаешь. Это Диоген. Тот самый, который жил в бочке и говорил Александру Македонскому: «Отойди, ты загораживаешь мне солнце».